Merlo.

За свои шестьдесят пять лет жизни, из которых добрых сорок он отдал службе, детектив Ли Чанхён слышал многое. И давно научился разделять Чанхёна-простого человека от Чанхёна-детектива, дабы виртуозно отсекать личное и не пропускать через себя ни слезы, ни ложь, ни даже откровенно бредовую чушь. Но весьма подробный рассказ Ким Тэхёна оказался оружием массового поражения, против которого у его профессиональной брони не нашлось защиты. Это был не просто рассказ о причинах ненависти к Джонмуну — это был многосерийный чувственный роман, поданный без возможности перерыва даже на сигарету. Тэхён вывалил перед детективом всю свою жизнь, чувства, надежды, страхи и те самые четыре недели в поместье Монсол. С каждой новой, откровенной до неприличия деталью о его времяпрепровождении с Чонгуком, душа Чанхёна медленно, но верно, как воздушный шарик, отделялась от его тела и парила в небе, оставляя рядом с Тэхёном лишь пустую оболочку в пиджаке. Чанхён невольно вспомнил свой собственный романтический опыт как холостяка-натурала, представлявший собой лишь парочку неудачных свиданий, разбившихся о его занятость. Детектив и представить не мог, что ему когда-нибудь откроются такие глубины страсти, такие лабиринты телесной и эмоциональной близости между двумя мужчинами. Его картина мира треснула с звонким хрустом. Чанхён достиг той стадии профессионального и личностного краха, где разум, исчерпав все ресурсы, выдаёт единственно возможную реакцию — чистый, кристальный, неподдельный ахуй. И теперь он пребывал в состоянии крайней эстетической и экзистенциальной диссоциации пытаясь отфильтровать важную информацию от некоторых подробностей. Сцены, которые рисовал Тэхён, вставали перед глазами живыми картинками: стерильный блеск лаборатории, хрустальная чистота колб, рассветы Парижа, в которые Ким смотрел так же жадно, как человек, переживший ночь без сна, смотрит на первый глоток света. Эта часть рассказа была похожа на исповедальный монолог. В мышлении Тэхёна проглядывает почти болезненная прозрачность, — подметил Чанхён. — Он как стеклянная чаша, через которую видно всё: его тоску, его ожидание настоящей большой любви на всю жизнь, его неспособность довольствоваться суррогатами. Типичный перфекционист, для которого любое чувство должно быть не просто настоящим, а совершенным. Он человек, который способен ждать всю жизнь, лишь бы однажды получить ту самую «первую каплю дождя на раскалённой мостовой». Я встречал таких людей. Тех, кто отказывался от случайных связей, от компромиссов, от дешёвых эмоций. Чаще всего их это делало сильнее, иногда ломало. Потому что мир редко подбрасывал им то самое, единственное и вечное. Слушая Тэхёна, Чанхён представлял того самого юнца, тосковавшего по дому, который нёс в себе не только тишину Парижских рассветов, гул ночных клубов. И тут в Чанхёне шевельнулось нечто человеческое, почти болезненно личное. Сколько раз я сам возвращался в пустую квартиру после допросов и осмотров мест преступлений? Сколько раз сидел в темноте, открыв окно, и слушал, как город дышит ночным ветром, пока я прокручивал в голове каждое слово, каждый взгляд подозреваемого? Сколько раз ловил себя на том, что я хочу не просто раскрывать преступления, а чтобы кто-то ждал меня дома, чтобы кто-то мог разделить со мной эту тишину? Детектив слегка мотнул головой, прогоняя нежелательные мысли. Всё же в словах Тэхёна была та трогательная уязвимость, которая не давала Чанхёну смотреть на него только как на фигуру на шахматной доске. Одиночество, не как жалоба, а как констатация. Желание связи, не как слабость, а как выбор. Это говорит о зрелости, которой редко обладают люди в его возрасте. История, которую разворачивал перед ним Тэхён, постепенно омрачалась. От утреннего света на кухне Парижа до больничных коридоров, от смеха Шивона до шелеста газетной бумаги, от парящего пара над пастой до ледяного холода палаты. В каждом слове Тэхёна чувствуется напряжение струны, готовой лопнуть. Чанхён словно ощущал вкус этой боли на языке. Солёный, как слёзы, металлический, как кровь. Да, это идеальный мотив. Стресс, критическая точка, вина, спроецированная на одного конкретного человека — всё это рождает простой, чистый, как лезвие, план мести. Он поймал себя на том, что замер, прислушиваясь к каждой реплике, как будто это не рассказ подозреваемого, а документальная плёнка, на которой зафиксирован момент истины. Чанхён словно воочию видел эту больничную палату с больным дедом, Чонгуком и Тэхёном. Как крошечный островок нормальности, на которых человек пытается удержаться, пока буря вокруг не разнесла всё до основания. Чанхён уловил то тонкое электричество, которое проскальзывало между Тэхёном и Чонгуком уже тогда — взгляды, короткие фразы, намеренные провокации. Чанхён вдруг понял, что именно Чонгук помог Тэхёну не сойти с ума. Не утонуть в ненависти к Джонмуну. Не превратиться в существо, которое думает только о мести. Чанхён, скрестив руки, кивнул собственным мыслям. Я понимаю его. Понимаю, почему Тэхён читал статьи о Джонмуне ночами. Понимаю, почему он так злился, так упорно спорил, так болезненно цеплялся за каждое утро, проведённое с дедом. Детектив даже не пытался осуждать, не видел в этом смысла. Человек, который почти потерял самое дорогое, имеет право на гнев. Чанхён, как психолог, знал, что месть — не всегда преступление, иногда это способ выжить. Но как детектив он обязан был отметить: та грань, что отделяет мысли от действий, тонка. Слишком тонка для того, кто жил в состоянии постоянного эмоционального напряжения. Интересно, как часто я, детектив, слышал истории, в которых есть настоящая жизнь? Обычно передо мной всегда ложились сухие отчёты, допросы, факты. Хронология, улики, мотивы. А здесь чувства. Слишком много чувств. Он посмотрел на Тэхёна внимательнее. Лицо его всё ещё было напряжённым, как у человека, который до конца не выговорил то, что на сердце. Внутри него, как в котле, кипело сразу всё. И ненависть, и привязанность, и страх, и… странная надежда. Ты ещё слишком молод, чтобы понять, что месть — плохой архитектор будущего. Чанхён не был учителем морали, не ему учить этих юных существ, как им жить. И всё же, где-то глубоко, он почувствовал щемящее сожаление. В этой истории есть какой-то почти поэтический надлом: любовь и злость, тепло и ледяная ярость, всё переплелось так тесно, что одно не существует без другого. Однако вскоре перед глазами предстала целая череда совершенно иных образов. Рассказывая об игре с Чонгуком в «кто-кого смутит сильнее», Тэхён не поскупился на детали. Чанхён слегка поморщился. Он вдруг почувствовал себя чужаком в этом огне. Как будто заглянул в комнату, где горит камин, а он сам стоит в дверях, ощущая холод за спиной. Так, хватит сентиментальничать, — мысленно оборвал себя Чанхён. Эти откровения — не просто лирическое отступление. Они важны для понимания его состояния, его мотивации, его… способности на крайние поступки. Так Чанхён себя успокаивал. В молодости он и сам был способным горячо любить и яростно ненавидеть. Только тогда ему казалось, что ненависть — это топливо, из которого можно построить что угодно. Теперь он знал: ненависть — кислота. Если её вовремя не выплеснуть, она начнёт разъедать сосуд изнутри. Похоже..соглашаясь на участие в этом конкурсе, Тэхён решил не идти по пути слепой агрессии. Не убить. Унизить. Доказать на глазах у всех. Зрелое решение для юноши. Однако куда сильнее самого решения детектива удивило то, как эта месть переплетается у Тэхёна с любовью. Да, вот что его смущало больше всего. Эта жгучая, почти невыносимая смесь страсти и нежности, о которой Тэхён говорил так, словно речь шла о чём-то естественном, как дождь за окном. В истории Тэхёна.. Чонгук — не просто любовник. Он его тихая гавань, которая не позволяет Тэхёну упасть в пропасть. И, похоже, единственный, кому это под силу. Чанхён провёл языком по сухим губам и глухо хмыкнул. Как странно — быть свидетелем того, как кто-то так отчаянно любит, и так же отчаянно ненавидит. В этом есть что-то… пугающе прекрасное. А тем временем Тэхён, не краснея, не запинаясь, обнажал всё до мелочей. И чем дальше он углублялся в подробности, тем сильнее Чанхён ощущал, что с каждым абзацем рассказа ему нужно прикладывать усилие, чтобы оставаться в своей роли хладнокровного наблюдателя. Он всё ещё пытался слушать как профессионал, отмечая в памяти детали о Джонмуне, о том, как тот ведёт себя в роли судьи, какие методы давления использует. Но когда Тэхён перешёл к этим их… играм с едой, у старого детектива чуть не подскочило давление. Ну и времена! В мои годы максимум, что мы делали с медом — намазывали его на хлеб.. Оттенок иронии в мыслях помогал Чанхёну сохранять самообладание. Он наблюдал за выражением лица Тэхёна, за тем, как тот, будто нарочно, не сглаживает острые углы, а наоборот проговаривает всё, подчёркивая каждый жаркий момент. Либо он слишком молод, чтобы понимать, насколько откровенен сейчас, либо нарочно не даёт себе права смущаться. В любом случае, это показатель характера. Жизнь редко могла чем-то удивить Чанхёна, но вот так — чтобы парень, не моргнув глазом, рассказывал про то, как его любовник облизывает с него мёд и играет с пирсингом… Господи, и это я ещё имел привычку жаловаться на скучные дела! По спине пробежал холодок, и Чанхён тут же мысленно выругался на себя. Профессионал не имеет права смущаться. Профессионал слушает. Стоило бы прервать его, сказать, что не нужны мне эти влажные подробности.. Но если я это сделаю, он начнёт фильтровать рассказ. И вся картина поплывёт. Поэтому Чанхён слушал. И каждое новое слово оставляло в нём двойственное послевкусие. С одной стороны он был рад, что Тэхён откровенен и ничего не скрывает. А с другой... Где-то глубоко внутри в нём поднялась волна лёгкого стыда, но он умело её погасил, как гасит зажжённую спичку, роняя её в воду. Детектив не краснеет, — напомнил он себе. — Детектив не отворачивается. Детектив слушает. Но, чёрт побери, ему хотелось бы отвернуться. Для холодного ума Чанхёна всё это было слишком откровенно. Знает ли Чонгук, что его возлюбленный вот так просто обнажает перед чужим человеком подробности их сексуальной жизни?.. Сомневаюсь. Эта мысль почему-то пробрала его до костей. Он вдруг представил, как сам Чонгук мог бы отреагировать, узнай он, что Тэхён столь открыто рассказывает старому детективу о каждом поцелуе, каждом звуке, каждом стоне. Тэхёну придётся как-то объяснить Чонгуку, что такие признания были нужны следствию. Не хотел бы я при этом присутствовать.. Сначала Сокджин и Юнги, затем Намджун и Чимин, а теперь Чонгук и Тэхён.. Боже, я слушаю историю любви, которая горит ярче, чем половина любовных романов, что я читал за свою жизнь. И это ведь даже не про мужчину и женщину. Чанхён никогда не считал себя человеком узких взглядов, но и никогда не задумывался, что сможет так — по-настоящему — проникнуться отношениями двух парней, которых он знает едва ли три дня. А проникся. И это смущало его больше, чем всё, что Тэхён рассказывал о поцелуях, о телах, о прикосновениях. Вот это любовь! Не то, что пережёвывают в дешёвых драмах. Не эти шаблонные признания на фоне заката. Это что-то… живое. Настоящее. Чанхён поджал губы, сдерживая внезапно нахлынувшее тепло, которое не имело права поселиться в его груди. Любовь, — подумал он неожиданно мягко. — Да, именно она. Даже если она не имеет прямого отношения к убийству, она объясняет всё остальное. И вдруг, сам того не ожидая, ощутил, что улыбается уголком губ. Совсем чуть-чуть. Как будто это признание стало для него личным напоминанием, что в жизни, несмотря ни на что, всё ещё есть место для настоящих, горячих чувств. В голове зазвенели строки из записной книжки Джонмуна. Он не просто критиковал, а унижал, методично ломая их один за другим. И в конце концов сам нажил себе врагов. Тэхён мог бы убить. Но убил ли? Этот упрямый, гордый юноша вывернул наизнанку своё прошлое, свою боль, свою ненависть и свою любовь неспроста. Так ведь? Чанхён всё ещё оставался наблюдателем, психологом и следователем, но… Он чувствовал, что с каждым таким рассказом эта история перестаёт быть просто делом об убийстве. Она становилась чем-то большим: историей о том, как люди ищут смысл, любовь и дом даже среди хаоса, боли и смерти. Чанхён машинально поправил галстук, как делал всегда, когда хотел скрыть смятение. Возможно, именно поэтому эти молодые люди и доверяют мне такие подробности. Они чувствуют, что я не только ищу улики, но и вижу их самих. Настоящих. Если подумать, хоть что-то полезное я из этого услышал. Теперь я знаю, где был Тэхён в ночь перед финалом. Чонгук это наверняка подтвердит, да и Намджун говорил, что видел его. Всё совпадает. Тэхён умолк. Он длинно выдохнул, сбрасывая с себя груз пережитых заново воспоминаний и на секунду стал похож на мальчишку, который только что признался во всех своих проказах и теперь ждёт приговора. Чанхён достал из кармана помятую пачку сигарет и зажигалку. Детектив молча протянул одну Тэхёну. Щёлкнула зажигалка, огонь на миг осветил морщинистое лицо детектива, и он затянулся первым. Затем дал прикурить Тэхёну. — Спасибо, — поблагодарил Ким. Дым поднимался вверх ленивыми, медленными спиралями, смешиваясь с запахом травы. Чанхён, глядя на здание западного крыла, наконец произнёс: — Вы знали, Тэхён-щи, что ваш дед — один из спонсоров Монсола? Что он помогает держать это место на плаву, чтобы здесь готовили… да что там, учились готовить лучше всех? Тэхён покачал головой. — Нет, — ответил он почти шёпотом. — Узнал только сегодня. Чанхён кивнул. — Я не знаком с вашим дедом, но, судя по вашему рассказу и по словам директора Сыну, Ким Шивон — человек хороший. Порядочный. Тэхён молчал. — Ваша ненависть к Джонмуну… объяснима, — мягче промолвил Чанхён. — Даже ожидаема. И да, я вижу в ней мотив. Но… Похоже, любовь вас изменила, Тэхён-щи. Тэхён смущенно улыбнулся. — Сам того не зная, Чонгук помог мне отказаться от мести. Чанхён хмыкнул. — Знаете, я всю жизнь прожил один. Старый холостяк. Любовь… как-то прошла мимо меня. Но ваш рассказ… я будто прожил эти чувства вместе с вами. Тэхён криво усмехнулся. — Мой дед такой же. Бабушка умерла ещё до моего рождения, но он так и не женился. Может, это из-за меня, ему ведь пришлось меня растить. Чанхён посмотрел на него внимательнее. — Уверен, ваш дед расстроился бы, если бы услышал это. Тэхён поджал губы. Чанхён потрепал его по плечу. — Когда всё закончится.. поговорите с ним. Расскажите о своей злости, ненависти, страхах, о том, что вас грызло. И, ради бога, — детектив улыбнулся, — не рассказывайте ему чересчур пикантные подробности. Тэхён рассмеялся. — Простите, — он неловко почесал нос. — Кажется, я увлёкся. И смутил вас. Чанхён затянулся и, с иронией, глядя на кончик сигареты, пробормотал: — Скажем так… ваш рассказ был настолько живописным, что я даже задумался — и правда ли это так… мм… захватывающе. Стимуляция простаты и всё такое.. Тэхён чуть не поперхнулся дымом, уставившись на него округлёнными глазами. — Погодите, господин детектив… вы что, натурал?! Чанхён чуть не выронил сигарету. — Это всё из-за галстука, да?! Все тут мне говорят, что я… Тэхён, посмотрев на его вычурный галстук, громко хохотнул. — Галстук?! — Ким вытер подступившие слёзы. — Нет, ваш галстук чудесен. Просто я… пошутил. Чанхён обидчиво зыркнул на него, но, видя, как юноша смеётся, невольно смягчился. — Простите меня, пожалуйста, ещё раз! Вы напомнили мне дедушку, — добавил Тэхён, примирительно улыбаясь. — И я… опять забылся. Чанхён вздохнул и снова похлопал его по плечу. — Господин детектив… — Тэхён вдруг стал серьёзным. — Что такое? — Вы верите, что я не убивал Джонмуна? — Пока что я склоняюсь к этому, — спокойно ответил Чанхён. Тэхён кивнул. — Чонгук тоже не убивал. Чанхён выдохнул дым. — Это ещё предстоит выяснить, — Чанхён пожал плечами. — Вас я выслушал, а его — нет. И не уверен, что Чонгук-щи захочет раскрыться. Он показался мне… скрытным. Тэхён оглянулся и заметил фигуру Чонгука, медленно приближавшуюся со стороны южного флигеля. — Думаю, он расскажет, если вы скажете, что это ради меня. Чанхён приподнял бровь, глядя на него, и с мягкой усмешкой заметил: — Сильное же у вас влияние на вашего любимого человека. Тэхён улыбнулся, и в этот момент Чонгук подошёл почти вплотную. — Чонгук-щи, мы можем поговорить? — О чём? — коротко спросил Чон. — О нас, — вмешался Тэхён. — И о дедушке. На лице Чонгука не дрогнул ни один мускул, но взгляд метнулся к Тэхёну. Кто-то словно нажал на выключатель, холод в его глазах растаял, как иней на утреннем солнце. — Ты рассказал ему? — спросил Чонгук, глядя на Тэхёна. — Да. Чонгук вздохнул. — Хорошо. Тэхён взглянул на обоих и, чмокнув Чонгука в щёку, улыбнулся. — Оставлю вас наедине. Чонгук проводил его взглядом, машинально коснувшись щеки пальцами. — Не смущайтесь, — Чанхён, бросив окурок, наступил на него носком обуви. — Тэхён-щи уже рассказал мне о ваших… кхм… о вашей любви. Но я хотел бы послушать вас. Чонгук посмотрел на него пристальнее. — И что именно вам интересно? — Всё. Ваши мысли, ваши чувства. История с шефом Ким Шивоном. И, да, ваша история с Тэхёном. Он сказал, что вы всё расскажете, если я скажу, что это ради него. Чонгук тихо вздохнул. — Ну… если это ради Тэхёна.. Хорошо. Я расскажу вам.