Crimson snowdrop

      Она сидела, сгорбившись за маленьким столиком, пальцами судорожно сжимая дешевый пластиковый стакан с недопитым кофе. Запах жареной курицы и бытовой химии не мог перебить стойкий привкус железа на языке – воспоминание о том, что лежало у ее двери. Подснежники. Кровь. Мир сузился до трескающегося динамика над кассой и бесконечного ожидания.       Реветь? Кричать? Тело было ватным, разум – замороженным комом ужаса. Только дрожь, мелкая, предательская, выдавала бурю внутри.       Мизуки сжала стаканчик крепче, желая ощутить жар кофе, а не фантомную липкую субстанцию на пальцах. Красную жидкость, до которой она даже не дотронулась, но ей казалось что все её тело пропиталось фантомным ощущением липкости и терпкого запаха железа, что осел у неё в носу. Ноги казались ватными, колени била мелкая дрожь, и если девушка попробует встать со стула прямо сейчас, наверняка упадёт. Тремор, как на зло, не желал проходить. Ни в руках, ни в ногах.       Она услышала скрип тормозов за окном. Мизуки вздрогнула, вжавшись в спинку стула. Громкие звуки били по сознанию как никогда сильно, заставляя горло сжиматься в панике. Секунда – и в дверь комбини ворвалась Нанами. Она была без формы, в джинсах и просторном свитере, волосы небрежно стянуты в хвост, но глаза... Глаза горели холодным, сфокусированным огнем следователя, полностью вытеснив следы сна. Взгляд мгновенно нашел Мизуки, пробежался по ее бледному, потерянному лицу, дрожащим рукам.       – Мизу! – Голос Нанами, обычно теплый, сейчас был резким, но явно взволнованным. Она бросилась к сестре, опустилась перед ней на корточки, схватив ледяные руки в свои, – Малышка, ты впорядке? Ничего не случилось, пока я была в дороге?       Мизуки беззвучно открыла рот, потом кивнула в сторону своего подъезда через дорогу. Слова застряли комом в горле. Нанами резко встала. Провела ладонью по коротким волосам сестры в ласке, склонилась, оставила влажный след на лбу.       Мизуки судорожно вцепилась пальцами в ткань её свитера и прижалась к сестре ближе, утыкаясь лбом ей в грудь.       – Всё будет хорошо, Мизу. Сиди тут, ладно? Я пойду проверю подъезд, – Нанами произнесла крайне мягко, после отцепила от своей одежды цепкие пальцы сестры с предельной осторожностью.       Не дожидаясь ответа, Нанами вышла. Мизуки видела, как она быстрым, уверенным шагом пересекла дорогу, скрылась в подъезде. Минуты тянулись как часы. Мизуки закрыла глаза, пытаясь заглушить картинку: белое, нежное, залитое липкой чернотой... Вот только с головы это выкинуть не получалось.       Ее любимые цветы буквально были осквернены. Нежные, хрупкие подснежники, символизирующие невинность и начало весны. И это... что-то напоминающее кровь.       Отвратительно.       Нанами вернулась минут через десять. Лицо было каменным, только легкая дрожь в сжатых кулаках выдавала внутреннее напряжение. Она подошла к сестре, осторожно, как к раненому зверьку, положила руку на плечо.       – Полиция будет через пятнадцать минут. Я уже связалась со своим отделом. Там вызовут группу. – Она присела рядом. – Мизуки, посмотри на меня. Это... это могла быть чья-то больная шутка. Быдло. Но мы проверим все. Каждую версию. Обещаю.       Ее голос старался звучать успокаивающе, но в глазах читалась непреклонная решимость и... что-то еще. Мизуки не могла понять что. Страх? Гнев? Волнение? Кажется, всё вместе. Девушка просто кивнула, уткнувшись лицом в плечо сестры. Знакомый запах духов Нанами всегда действовал успокаивюще, и эта ситуация не была исключением. Дрожь в руках постепенно начала проходить, дыхание выравнивалось, а надёжные руки сестры мягко гладили по чёрным, коротким волосам в успокаивающей ласке.       Нечего боятся. Нанами рядом, и они точно выяснят, что за чертовщина происходит.       Приехала полиция. Потом криминалисты. Освещение подъезда стало ярким, неестественным. Мизуки, дрожа, под присмотром Нанами, давала показания. Снова и снова описывала вечер, выход из клуба, бар, возвращение домой... Букет. Ощущение взгляда в клубе она упомянула мельком, как нечто субъективное. Участковый записывал, кивая с профессиональным сочувствием.       Нанами стояла рядом, рука сестры на спине Мизуки ощущалась тяжелой, властной. Она вмешивалась, уточняла, направляла ход мыслей следователя:       – Осмотрите внимательно дверь на предмет следов взлома или попыток. Проверьте соседей, видели ли кого подозрительного. Камеры на улице есть? – Ее голос звучал жестко, по-деловому. – И букет... Его нужно срочно в лабораторию. Я хочу знать, чья это кровь. Человека или животного. И отпечатки.       – Всё сделаем, Нанами-сан. Камеры... только у комбини, их тоже проверим, но вряд-ли они охватывают подъезд. Соседей уже опрашивают, – кивает мужчина в форме, который записывал показания Мизуки.       Девушка съежилась. Всё казалось плохим, безумным сном, который не хотел заканчиваться. Ощущение сюрреалистичности никуда не проходило. Разве могло такое случиться с ней? В её спокойной, размеренной последние два года жизни не было места таким безумствам, не смотря на опасную работу сестры.       Мизуки ловила на себе взгляды полицейских. Смесь любопытства и жалости. "Бедняжка, напугали девчонку". Она чувствовала себя экспонатом, на который пялятся все кому не лень. Хотелось закричать. Зачем это притворное сочувствие и слова утешения?       Пускай просто выполняют свою работу.       Полицейские развели бурную деятельность. Их было много, очень много вокруг. Три экипажа? Четыре? Кто-то осматривал её квартиру, другие опрашивали соседей. Один из мужчин разговаривал с владельцем комбини, которого вызвали для изъятия записей с камер наблюдения.       Дорога в участок прошла в гнетущем молчании. Нанами вела машину сосредоточенно, резко переключая передачи. Мизуки смотрела в окно на утренний город, огни которого теперь казались зловещими маяками. В участке – одни формальности, ожидание в кабинете, чашка холодного чая. Нанами исчезла, чтобы "проконтролировать процесс". Мизуки сидела одна, слушая отдаленные голоса, звонки телефонов, чувствуя себя совершенно потерянной и беззащитной в этой кучке мужчин и женщин в форме. Но тут хотя бы никому не было до неё дела, и на неё не пялились с показным сочувствием.       Через час Нанами вернулась с мужчиной в очках, старшим следователем по фамилии Ивао. Он выглядел устало-снисходительным.       – Ито-сан, – обратился он к Нанами, едва кивнув Мизуки. – Предварительный результат экспертизы. Кровь... свиная. Скорее всего, куплена на бойне или в мясном отделе. Банально. Букет чистый, отпечатков, кроме вероятно продавца цветов нет. Следов насильственного проникновения в квартиру тоже нет. Соседи ничего не видели.       Нанами нахмурилась, скрестив руки на груди.       – Свиная? Это не меняет сути, Ивао-сан. Кто-то целенаправленно запугивает мою сестру. Это психологическое насилие. – Ее голос зазвенел ледяными нотками. – Я прошу проверить всех, кто вышел по УДО за последние полгода из тех, кого я лично отправила за решетку. Особенно тех, кто угрожал мне или моей семье. Сфокусируйтесь на насильниках, маньяках, любителях "шуток" с кровью. Не будем исключать, что это не чья-то шутка, а целенаправленный акт запугивания.       Ивао устало вздохнул. Растрепал тёмные волосы, поправил очки на переносице и кивнул головой:       – Но, Нанами-сан, учитывая "качество" угрозы... Скорее всего, это просто больной розыгрыш какого-то местного отморозка. Мы проверим, но не настраивайте сестру на худшее. Университет предупредили?       – Да, – коротко ответила Нанами. – Мизуки не пойдет на занятия ближайшие дни. Она остается со мной. Пока ситуация не прояснится.       Взгляд Ивао скользнул по Мизуки с жалостью:       – Разумно. Держите нас в курсе, если будет что-то новое. И... постарайтесь успокоиться, юная Ито-сан. Скорее всего, это разовая выходка.       Мизуки осторожно кивнула головой, ощущая как горло сжимается. Ей бы очень хотелось верить в то, что это просто чья-то глупая шутка и что она стала просто случайной жертвой этого издевательства.       Обратная дорога была еще тише. Нанами не отпускала руку сестры. Ее пальцы были теплыми, но сжимали слишком крепко, оставляя следы на нежной, девичьей коже. Мизуки не протестовала. Она тоже переживала, очень сильно. И не могла представить, что происходит в голове у Нанами. Они были друг у друга. Самые дорогие друг другу люди, с самого детства, и старшая сестра точно переживает не меньше самой Мизуки.       Мизуки тоже переживала бы за неё, окажись Нанами на её месте.       Квартира оказалась точно такой же, какой её Мизуки помнила раньше. Чистая, стены мягкого, бежевого цвета. На полках огромное количество фотографий самой Нанами, Мизуки, их матери, Нанами и её мужа. На столике в гостиной стоял букет тюльпанов. Пахло уютом, безопасностью и... домом. Девушка сразу же пошла в угловую комнату, ту самую, которая была сделана специально для Мизуки. Интерьер мало чем отличался от остальной части квартиры. Бежевые стены, полки, мебель из тёмного дерева, большая, двуспальная кровать.       – Мизу. Сходи в душ, я приготовлю тебе чай с мёдом и поесть. Тебе нужно нормально отдохнуть. В конце концов, день был... тяжелым, – сказала Нанами, заглядывая в комнату, уже переодетая в домашнюю одежду.       – Угу... ты права. Спасибо, сестренка.       Под струями почти обжигающе горячей воды Мизуки пыталась отмыться не только от дорожной пыли, но и от липкого чувства страха и грязи. Она терла кожу, пока та не покраснела, но ощущение чужого, враждебного внимания не исчезало. Комок все еще стоял в горле не смотря на то, что она была в безопасности. Навязчивые мысли и размышления о том, кто мог сделать такое – не отступали.       Выйдя в пижаме, она застала Нанами на кухне. На столе дымились две чашки чая и выпечка. Рядом сидел Синго, муж сестры. Он поднял глаза от планшета, кивнул Мизуки с привычным, слегка отстраненным выражением.       – Привет, Мизуки. Нанами рассказала. Жуть какая. – Его голос звучал ровно, без особых эмоций. Он вернулся к экрану. – Над тобой пошутили, видимо. Дураков хватает.       – Синго! – резко оборвала его Нанами, поставив чашку перед сестрой. – Не надо так. Мизуки пережила сильный стресс. – Она села напротив Мизуки, пристально глядя ей в глаза. – Ты ничего не упустила в показаниях? Может, кто-то приставал к тебе в клубе? Или по дороге? Тот самый взгляд... опиши его.       Мизуки устало покачала головой. Одни и те же вопросы ей задавали целый день. Усталость брала свое. Она не спала больше суток и морально была абсолютно выжата.       – Нет. Ничего такого, Нанами. Только взгляд в клубе, но сейчас мне кажется, что я преувеличила. Может, просто показалось.       Нанами нахмурилась, но кивнула головой, пододвигая к сестре чашку с чаем ближе.       – Ладно. Не заставляй себя. Главное, что ты здесь, в безопасности. – Она бросила быстрый, недовольный взгляд на Синго, который снова уткнулся в планшет, явно игнорируя атмосферу. – Пей чай, кушай. Ты выглядишь измотанной. А потом ложись спать, хорошо?       Нанами положила свою ладонь на ладонь Мизуки, утешая.       Уголки губ приподнялись в улыбке. Внутри появилось тепло. Стало чуть спокойнее.       Мизуки покорно допила сладкий чай с медом. Теплота разлилась по телу, смешиваясь с тяжелой усталостью, накопившейся за эти бесконечные сутки. Круассан остался почти нетронутым – ком в горле мешал глотать.       – Спасибо, Нанами, – прошептала она, поставив пустую чашку. – Это помогло.       – Конечно помогло, – Нанами мягко улыбнулась, убирая со стола. – Теперь марш в кровать. Тебе нужен сон, крепкий и долгий. Завтра всё будет выглядеть иначе, обещаю.       Мизуки кивнула, ощущая, как веки наливаются свинцом. Она побрела в свою комнату, перед этим машинально почистив зубы в ванной и рухнула на большую, мягкую кровать. Прохладное белье, знакомый запах кондиционера, который всегда использовала Нанами… Казалось, сама атмосфера этой комнаты, созданной с такой любовью, вытягивала из нее остатки напряжения. Здесь безопасно. Нанами рядом.       Сон был тяжелым, без сновидений, как глубокий обморок. Мизуки провалилась в него, как в безвоздушное пространство, отключившись от мира. Но потом… Потом что-то выдернуло ее обратно. Не резко, а медленно, как будто она всплывала со дна темного океана.       Сначала она не поняла, что разбудило ее. В комнате стояла полная, гнетущая тишина. Только собственное дыхание и гул крови в ушах. Темнота была абсолютной, плотной. Мизуки лежала неподвижно, пытаясь сориентироваться. Сердце билось ровно, без паники. Просто… сознание вернулось, а тело еще было ватным от сна.       И тогда она услышала. Голоса. Тихие, приглушенные, доносящиеся из-за закрытой двери спальни Нанами.       И вот, одно слово прорвалось чуть громче, врезавшись в тишину ночи. Слово Синго, произнесенное с отвратительной, сонной раздраженностью:       – ...истерика...       Мизуки застыла. Слово повисло в темноте, холодное и тяжелое. Оно не относилось прямо к ней, контекста она не слышала, но оно ударило. Вспышка стыда, острая и жгучая, пронзила прямо в грудь. Истерика. Как будто ее страх, ее настоящий, животный ужас перед той кровавой мерзостью у двери, был чем-то мелким, недостойным, преувеличенным.       Потом ответ Нанами, чуть громче, резче, полный усталого терпения:       – ...моя сестра... моя работа... не твое дело...       Больше слов Мизуки не разобрала. Спор стих, перейдя в неразличимое бормотание, а потом и вовсе замолк.       Мизуки лежала неподвижно, уставившись в темноту над кроватью. Стыд горел на щеках. Слово "истерика" звенело в ушах. Нанами защищала ее. Сказала "не твое дело". Но это слово... Оно застряло, как заноза. Нанами не назвала ее истеричкой. Синго – да. А Нанами... Нанами просто устала. Она тоже целые сутки не спала, решала проблемы, защищала ее перед полицией, перед своим мужем. Конечно, она раздражена. Кто бы не был?       Чувство вины, тяжелое и липкое, смешалось со стыдом. Она потянула одеяло выше, к подбородку, пытаясь согреться от внезапно накатившего внутреннего холода. Нанами была рядом. Нанами сделала всё. Она просто устала. А Мизуки... Мизуки нужно перестать быть обузой. Завтра она вернется домой.       Она закрыла глаза, стараясь дышать глубже, ровнее, пытаясь снова погрузиться в спасительное небытие сна. Но слово "истерика", как эхо, еще долго звучало в темной тишине комнаты. Уснуть не получалось, совсем.       Она очень не хотела быть причиной конфликта между сестрой и её мужем, а к этому очевидно всё и шло, если она правильно поняла контекст их разговора по обрывкам фраз. Ощущение стыда и чувства вины накатило как волна, с двойной силой вновь, а ее страх и переживания даже ей самой теперь казались незначительными.       Нужно было просто выкинуть букет в мусорку и спокойно идти спать, не ззацикливаясь на этом и не поднимая панику раньше времени. Может действительно, какие-нибудь придурки решили развлечься, подбросив цветы под дверь.       То что это были именно подснежники – наверняка просто глупое совпадение. Случайность, из-за которой она развела панику.       Мизуки кусает губы ощущая лёгкий металлический привкус на языке и зажмуривается, пытаясь выкинуть мысли из головы.       Нет. Она поступила правильно, что сообщила. Вдруг через неё, таким образом угрожали именно Нанами? За свою карьеру сестра посадила много преступников.       Лучше она в чужих глазах будет истеричкой, чем недооценит то, что может быть действительно опасным для их семьи.       Мизуки схватила телефон. На экране три часа ночи. Сколько она поспала, часа четыре? Это слишком мало для истощенного организма. В глаза словно насыпали песка, тело было ватным. Хотелось просто уснуть, но организм, не смотря на явное истощение, не отправлял её в забытие сна словно специально.       Гаджет в руках завибрировал. Уведомление о входящем сообщении. Девушка машинально открыла его, чуть щурясь от яркого света дисплея. От кого: Неизвестный номер. "Ягнёнок, я надеюсь, тебе понравился мой подарок?" Получено: 03:16       Она застыла, широко распахнув глаза буквально на несколько секунд, ощущая как в голове на короткое мгновение стало поразительно пусто. Мозг отказывался воспринимать буквы на экране. Тело среагировало раньше.       Мизуки резко сжала ладонями телефон, подскакивая с кровати как ужаленная, и ворвалась в ванную, включая воду, чтобы заглушить звук рвотных позывов. Девушка склонилась над унитазом, ощущая как желчь, горькая, подкатывает к горлу. Её начало тошнить.       Руки тряслись. Холодный, липкий ужас осел прямо в груди. Дышать стало до невозможности сложно, каждый вдох вызывал новый рвотный рефлекс и поток желчи изо рта.       Он вернулся. Ринтаро. Её личный ад, личный кошмар. Только он называл её ягненком и овечкой.       Вспышки воспоминаний начали проносится перед глазами так чётко, словно это было вчера.       "... резкие, болезненные толчки вбивающие в кровать, крепкие ладони, которые то сжимали талию со всех сил, то шлепали по нежной коже ягодиц не жалея, оставляя алые следы, которые позже станут фиолетовыми синяками. – Тише ягненок, не плачь. Ты же сама этого хотела..."       Мизуки ощущает новый острый спазм рвоты и фантомную, режущую боль внизу живота, как в тот момент, когда этот ублюдок входил в неё особенно глубоко. Она задыхается, не в силах дышать, а пальцы, которые сжимают ободок унитаза, сводит судорогой.       ".... рука на её горле сжимается сильнее. Она смотрит прямо ему в карие глаза, не смея отводить взгляда, ведь он приказал. Кислорода не хватает, и Мизуки ощущает, как начинает задыхаться. – Моя маленькая овечка... ты становишься особенно... – резкий толчок внутрь, до упора, который вызывает у Мизуки сдавленный всхлип – Особенно узкой, когда задыхаешься..."       В реальности Мизуки рыдает. Задыхается от бесконечного потока собственной рвоты, боли в желудке и фантомного режущего ощущения внизу живота, как в те моменты, когда Ринтаро брал её силой.       "... на низком столике стоит букет цветов. Прекрасных, ярко-оранжевых роз. Любимые цветы Мизуки на тот момент. Они с Ринтаро сидят за столом, ужинают. Его ладонь по-хозяйски лежит на колене девушки под столом, поглаживая. Самой Мизуки кусок в горло не лезет. Её кожа бледная, круги под глазами стали частью её жизни, а между ног неприятно саднит после утреннего секса. Девушка не может выкинуть с головы мысли о том, как невероятно романтичные, здоровые отношения ещё со школьной скамьи, превратились в постоянное насилие, контроль и избиение..."       Мизуки сжимает зубы, резко встаёт от унитаза и суёт голову под поток ледяной воды, которую она включила, чтобы заглушить звуки собственной рвоты. Это помогает прийти в себя, рвота отступает, но не боль в животе, фантомная и настоящая.       Она умывает лицо ледяной водой, полоскает рот, а после наконец приподнимается, смотря на свое отражение в зеркале.       Её ублюдочный бывший вернулся. Спустя два года как она смогла взять себя в руки и вырваться из круга бесконечно порочного, унизительного ада под названием "отношения с Ринтаро Оцуба".       Она боится его. Боится до дрожи в руках, до тошноты, до фантомной боли во всем теле. И бесконечно жалеет, что тогда, два года назад, не сняла побои, не зафиксировала насилие, и не засадила ублюдка в тюрьму. Жалеет, что ничего не рассказала Нанами о том, что с ней происходило на протяжении долгого времени, и теперь сестра думает, что Ринтаро просто "странный" бывший. Страх, ярость, ненависть, ужас. Всё смешивается в безумный коктейль противоречия, и Мизуки ощущает, как уголки губ дрогают в истеричной улыбке, а с губ срывается первый смешок.       Она закрывает рот ладонью, выкручивает воду в кране ещё больше, чтобы уж точно заглушить свою истерику, и смеётся.       Грубо, громко, в перемешку со слезами, что не хотели останавливаться.       Если он думает, что она как послушная собачка побежит на четвереньках вновь, подставлять свое тело и разум под издевательства, то Ринтаро глубоко ошибается. Она уже не та девочка, которая будет преданно смотреть в глаза и становится на колени по первому зову.       Если бы не стыд за собственную беспомощность. Если бы не пожирающий страх в ожидании очередного наказания тогда, когда она решилась уйти из токсичных отношений, то козёл гнил бы в камере сейчас, а не решил бы вернуться в ее жизнь таким извращенным способом как букет подснежников в свинной крови.       Мизуки сжимает края раковины до побеления костяшек. Смотрит в своё отражение, в упрямо горящие, серые глаза, полные страха, отвращения, но и непринятия. Она больше не позволит этому ничтожеству играть с её жизнью.       Истерика проходит, оставляя после себя только красные от слез глаза и сбитое, неровное дыхание, которое Мизуки судорожно пытается привести в норму. Вкус желчи до сих пор ощущается во рту.       Девушка вытирает лицо полотенцем, поднимает телефон, который оставила на полу у унитаза, закрывает воду в кране. Возвращается в свою комнату и упрямо сжимая губы, печатает ответ: Кому: Неизвестный номер. "Сходи нахер, Рин." Отправлено: 03:41       Она падает на кровать. Сжимает ладонью телефон, и заносит неизвестный номер в чёрный список, после чего зарывается лицом в подушку глубже, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Швыряет телефон на вторую, пустую половину кровати, и судорожно сжимает в пальцах одеяло, до хруста в суставах.       Если он посмеет ещё раз выкинуть что-то столь же отвратительное, Мизуки расскажет Нанами всё. Не смотря на собственный стыд, не смотря на страх. Она расскажет про каждую минуту ада, про каждое унизительного прозвище, про каждый акт насилия.       Мизуки больше не будет молчать.