Дьявольская трель. Том II.

      — Напомни, почему меня отправили с тобой? — Всё не унималась Александра, раздраженно то вздыхая то выдыхая, явно не находя себе места, в попытке выместить куда-то свои эмоции. В окне автомобиля пролетающий вид сосновых елок начал постепенно замедляться. — Мне что, нечем заняться в 6 утра? Так еще и в воскресенье! Я вообще-то…       Катя перестала слушать. Милицейская машина, проехав еще пару километров, остановилась у знака с названием села «Миленовка», возле небольшого склона у леса, который был каким-то подобием канавки. Дверь открылась, а массивные служебные ботинки ступили на влажную поверхность, придавливая снег к асфальту.       Было сыро. Почему-то внезапно в их средненьком по размеру городке наступила теплая пора, даже несмотря на то, что на улице только проснулся январь. Снег превратился в грязную кашу, заставляя машины буксовать на месте, а жителей ругаться себе под нос, наступая на очередную мерзкую, размазанную слякоть.       — …и короче меня это вообще не устраивает! — Девушка наконец-то закончила свою длинную речь, выйдя из машины и встав рядом с капитаном, смотря на открывшийся лесной вид, где зеленые елки, будто стрелами, тянулись к небу.       — Мне позвонили час назад. Сказали, что видели тело человека недалеко от этого знака. — Екатерина вздохнула, сама явно недовольная тем, что ей пришлось вылезти из теплых объятий любимой, оставив её одну. — Надеюсь что это просто какой-то алкаш, который не рассчитал меру на Новый год.       — Да не говори! — Воскликнула Некрасова, но поймав строгий взгляд Смирновой, все-таки спохватилась. — Ой, то есть… Вы правы, товарищ Капитан!       Пианистка мысленно закатила глаза, не понимая, как от игры на пианино она дошла до поиска алкашей после нового года. С тех пор, как она заявилась на службу в местное отделение, её жизнь будто стала серией очередного ситкома. То косые взгляды мужчин на женщину, с искрой азарта а-ля «Кому первой она достается», то мелкая возня с расследованием, о боже, «художника», который маркером на милицейской машине нарисовал неприличный рисунок своего «достоинства». Только выражение лица пианистки, когда она притащила мелкого хулигана за шкирку в отделение, говорило само за себя: «Возможно, милиция — не моё».       Но вот она здесь. Приехала в село с странным названием и стоит рядом со своей надоедливой «коллегой», которая от скуки в 18 лет решила в милицию податься, и от скуки уже пятый год служит, хотя слово «служит» ей не подходит, скорее всего «филонит».       Катя сразу вспомнила свои 18 лет. Там, в городе, в котором произошло кучу ужаса, она наконец-то вкусила плод счастья, сближаясь с Полиной быстрее, чем когда-либо. Молодость, страсть и любовь, которая кипела в них, была просто сумасшедшей. Каждый день был сладок, каждое мгновение с ней — ложка мёда в итак приторную, от любви, душу.       А сейчас…       — «Но, иногда кажется, что для того, чтобы я навсегда забыла о том кошмаре и смогла спокойно спать… мне нужно…»       Катя встряхнула головой до того, как вспомнила конец сказанного Полиной когда-то. Нет. У них итак все нормально. Просто кризис. Это пройдет.       — Товарищ капитан! Там! — Некрасова воскликнула, пальцем показывая на снег снизу, прямо под крутым спуском через пару десятков метров после знака. — Там следы и что-то… Похожее на кровь?       — Пошли. — командировала Смирнова, натягивая кожаные служебные перчатки до самого запястья, аккуратно ступая на небольшой склон под ними, спускаясь. — Аккуратнее, тут немного скользко. — Зачем-то предупредила Катя, быстро себя одергивая. Но прапорщик заметила её комментарий, правда, сказать было той совсем нечего.       Девушки спустились и могли разглядеть следы поближе. Несколько капель крови, на вид, только капнувших, сопровождали отпечатки зимних ботинок на снегу, которые продолжались вплоть до самого леса. Подождите-ка…       Катя замерла. Нарастающее раздражение тут же сменилось резким страхом, которое не тратило время на церемонии, разрастаясь по всей груди одним щелчком. Оно как-то мерзко схватило все органы под ребрами скользкими щупальцами, сжимая в такт сердцебиения.       Это были следы ребенка.       Маленькие следы ботиночек, размера 34-35-го, издалека показались следами взрослого человека из-за того, что были размашистыми, неаккуратными, будто дитё было сильно напугано и бежало в лес либо от отсутствия иного выхода, либо надеясь, что там — спасение.       — Сфотографируй следы и кровь. — Рвано сказала Смирнова напряженной Некрасовой, тут же срываясь с места, убегая по следам так быстро, как только ей могла позволить январская полу-замершая слякоть. Следы свежие, значит, ребенок был здесь совсем недавно. А капли крови говорили о том, что ребенок ранен.       Ребенок.       Она не хочет чтобы ни в чем неповинный ребенок, коим она сама когда-то являлась, пострадал.       Катя не заметила, как оказалась глубоко в лесу, среди высоких сосен, которые, нависая над ней, будто смеялись. Зимний ветер подул прямо в красное, от бега, лицо, заставляя испытать то ли облегчение, то ли боль от обжигающего щеки холода. Сил бежать было уже не так много, но она все равно бежала, и следы все не заканчивались, а наоборот, лишь исчезали, заметаясь снегом. Она должна успеть. Должна найти. Спасти.       Но и признаться в том, что ей самой стало страшно, Катя не могла. Вид сугробов, упавших сосновых веток и ряд бесконечных стволов деревьев невольно переносил её в воспоминания, когда вся её жизнь изменилась.       Торчащая острая ветка пронзила середину предплечья.       Хватит. Ей не до этого. Ей нужно найти того, кто убежал так далеко в лес, и казалось, даже сама Смирнова потерялась среди густых веток, превращаясь из серьезного капитана в жалкую мышку, сдерживая пугливый писк, что так и ломился наружу. Окаменелые ноги двинулись дальше, прикрывая лицо от ветра.       Холодная поверхность обожгла кожу и плоть разорванной раны.       Нет. Она краем уха услышала вскрик: лишь на секунду он отпечатался эхом в упавший с веток снег. Макушка с русой косой резко повернулась в сторону звука. Ребенок, вероятно, был там.       Резко из головы вылетели все те воспоминания, которые как надоедливая муха, всё доставали и доставали её мозг, заставляя переживать тот роковой день как сегодняшний. Но она не может допустить, чтобы кто-то еще пострадал в этом сибирском лесу. Никто не пострадает.       Пожалуйста… Пусть никто не пострадает…              Один метр, второй. Почему-то резко стало холодно. Будто при входе в этот лес стоит какой-то щит, который скрывает весь холод от остального мира, загулявший меж сосен. По ощущениям похолодало на градусов так 10, если не 15. Глаза стали слезиться от хвойного ветра, который все не успокаивался и дул так сильно, что казалось, еще немного и Катя взлетит, отлетая на несколько метров назад.       Но этого не произошло.       Маленький сугроб с торчащими элементами одежды из-под снега был отчетливо виден среди густой белой равнины и коричневых, намертво стоящих, деревьев. Небольшое количество крови замерзло неподалеку. Раздался всхлип.       Катя быстро дошла до снежной кучи, которую ребенок будто намеренно сгреб на себя, прячась, и рухнула на колени, руками начав разгребать пушистый снег. Казалось, этот момент был самым неприятным. Чувство неизвестности пугало, а мысли по типу «А что, если там лежит труп?» долбились в голову как букашка об стекло, своим стуком натягивая итак уже потрепанные нервы.       Но вскоре из-под снежинок показалось бледное личико, почти утратившее свою румяность от мороза. Дрожащие ресницы едва ли скрывали взгляд темно-синих глаз, с последней надеждой смотрящих на только что открывшееся взору лицо капитана, у которой с души будто камень упал, как только та увидела у ребенка признаки жизни.       Это была девочка. Ее волосы были пепельными, то ли от холода, то ли от природы. Крошечный покрасневший носик едва дергался в такт медленному, слабому дыханию, а покрытые снегом колготки, казалось, вот-вот потрескаются от холода.       Маленькое, беззащитное создание, чье существование не причиняло никому никакого вреда, лишь принося радость её семье и близким, возможно, даже одноклассникам. Заслужила ли она этого всего?       Кровь текла на снег под девочкой, окрашивая его в яркий цвет. Рукоятка ножа, торчащая из живота, попала в поле зрение Смирновой лишь через несколько секунд, заставляя ту в страхе дернуться, в попытке что-либо предпринять.       — Иди сюда. — Прошептала себе под нос девушка и молча взяла девочку на руки, забывая про боль, которая схватила мышцы её ног словно в тиски.       Теперь для Смирновой существовало только это дитя, лежащее у неё на руках и истекающее кровью, и свет, просвечивающийся полосками сквозь столбы сосен. Она прижала это дрожащее тельце к себе, надеясь на то, что поможет ребенку хоть немножко согреться, но всё было бестолку. Её маленькая, тоненькая голубая курточка была ничем по сравнению с теплым, меховым пальто Кати.       — Всё будет хорошо. — Лишь сказала Смирнова, успокаивая то ли себя, то ли девочку, чьи веки норовили закрыться с каждой секундой всё больше, но страх не позволял ей этого сделать. — Мы скоро придем.       Девочка будто хотела что-то сказать, открыв рот в немом ответе, но как только она это сделала, ее замершие губы треснули, открывая взору несколько только что появившихся кровавых полосочек на бледных губах. Уставшие глаза зажмурились, скорее всего, от боли, а маленькие ручки схватились за Катю как за последнее спасение, хотя, так оно и было.       А дальше только долгая ходьба и долгожданный выход к краю леса. Хриплое «Некрасова!», которая тут же издалека услышав, села в машину и подъехала ближе, помогая замершей Кате донеси насквозь замершую девочку до машины. Снятое пальто Смирновой, которым она окутала ребенка и положила на заднее сиденье машины, включая максимальный градус подогрева. Стук зубов, доносящийся со спины, когда капитан вжала педаль газа до упора, направляясь в сторону города. Голос Саши, которая давала отчет по рации, из которого Катя запомнила лишь громкие обрывки «раненая девочка» и «замерзла почти насмерть.».

***

      — Капитан Смирнова. — Строгий голос подполковника раздался в стенах белого, омерзительного здания районной больницы, в которой спасли не одну человеческую жизнь. Катя, до этого сидевшая на белой скамье лишь в одной синей рубашке да зимних штанах, и перебирающая в руках свою меховую шапку, тут же подняла голову, наблюдая за лицом мужчины, которое тут же расслабилось, морщинистыми губами произнося. — Как она?       Катя промолчала несколько секунд, вновь переводя взгляд на свою шапку и обветренные пальцы рук, погруженные в черный мех. Её взгляд был потерянным, будто она находилась сейчас не здесь, а глубоко в себе, раздумывая.       — С тех пор как мы с Сашей привезли её сюда, не было никаких новостей. — Механично ответила Катя, благодаря мужчину за то, что он проигнорировал её неформальное обращение к Некрасовой. — Уже четыре часа жду, товарищ Подполковник.       Катя вновь мельком глянула на лицо своего «начальника», рассматривая: Густые темные брови, на концах уже начавшие седеть, но это даже придавало ему некой серьезности. Сильный отпечаток морщин в зоне щек, показывающий, что мужчина чаще всего в своей жизни улыбался и смеялся, что отпечаталось на его лице до самого конца его дней. Нос с выраженной горбинкой, большие руки с выделявшимися шишками на костяшках и мозолистыми ладонями. Сложно представить, сколько работы он выполнил этими руками. На безымянном пальце было потертое золотое кольцо.       Он тяжело выдохнул, как-то вяло садясь напротив Смирновой, также снимая с себя шапку. Его усталый взгляд был направлен на девушку, чье лицо было не менее измученным. Мешки под её глазами стали видны более отчетливо, а сгорбленная спина так и тянула туловище вниз, прося лечь хотя бы на пол и просто отдохнуть. Но самое главное был взгляд. Зеленые глаза были будто обесточены, глядя двумя темными дырами куда-то сквозь белую больничную плитку на полу.       — Ты молодец. — Резко раздался женский голос врача, чьи морщинистые руки, спасшие пару десятков людей, сейчас держали несколько бумаг с результатами различных анализов. — Еще бы несколько минут в том лесу и она, возможно, не была бы сейчас жива.       Слово «жива» словно вода на разгоряченное тело, заставило Екатерину выдохнуть с заметным облегчением, а её глаза сделать снова зелеными, насыщенными. Спина тут же выпрямилась, а тело поднялось со скамьи, подходя ближе к доктору.       — С ней всё будет нормально? — Спросила Катя, сдерживая себя от того, чтобы не отодвинуть тело врача и не пройти в палату, чтобы увидеть девочку. — Можно её навестить?       — Только завтра. Сейчас она спит. — Строго ответила доктор, игнорируя настойчивый взгляд капитана. — Нож, к сожалению, немного задел печень и много сосудов пищеварительной системы. — Взгляд Кати вдруг потускнел, но женщина врач заметила это и продолжила. — К счастью мы легко извлекли его и нанесли несколько швов, в том числе внутри. Она пойдет на поправку. Желательно нужно будет узнать личность девочки и позвонить её родителям.       — Я этим займусь. — Сказала пришедшая Александра, державшая в руках два стакана с дымящимся горячим чаем. Её светлые коричневые волосы, почти как у Кати, только чуть темнее, незаметными волнами извивались на свету, а их концы едва касались плеч. Челка была небрежно заправлена за уши, а глаза, карие, смотрели серьезно, даже с вызовом. Она ушла несколько минут назад, чтобы принести что-нибудь перекусить, но было уже не до этого. — Можно ведь, подполковник?       — Хорошо, Некрасова. Решено. — Ответил мужчина, подходя к Кате и кладя на женское плечо свою тяжелую ладонь в перчатке, несколько раз похлопывая, будто хваля. — Ты действительно молодец, Екатерина. Договорюсь по поводу награды или премии для тебя.       Но Кате было всё равно. Её взгляд был направлен на щель в двери палаты, сквозь которую едва можно было заметить лежащую, на койке, девочку, к маленькому тельцу которой было протянуто куча трубок и проводков.       С ней всё хорошо. Катя спасла её. Спасла чью-то маленькую жизнь.       И впервые за долгое время она была горда собой. Совсем немного.

***

      Каждый раз было так. Каждый раз, когда она приходила с работы или поручения к порогу своего дома, то всегда держала руку над ручкой двери, размышляя о разном и предвкушая всё, что только можно: от самого печального до самого сладкого. Кожаная перчатка неприятно обтягивала руку, шершавая там, где ветер успел оставить свой след на бледной коже. В другой руке были сжаты ручки пакета с продуктами, сквозь белый цвет которого можно было разглядеть едва заметные апельсины, лежащие среди остальной еды, которую Смирнова щедро накупила на остатки своей зарплаты. Настроение было довольно хорошим. Даже очень хорошим. Время было около двух часов дня.       Щелчок открывшейся двери. Теплый домашний воздух ударил в лицо запахом сваренного картофеля и укропа. Катя аккуратно сняла пальто и повесила его на крючок возле зеркала, кладя шапку на полочку. Звук шагов приближался к ней из кухни до тех пор, пока девушка в домашней рубашке не вышла к ней навстречу, приближаясь.       — Привет. — Проговорила Полина, клюнув Катю в, холодную и румяную от мороза, щеку. — Как ты сегодня?       — Хорошо, Поль. — Катя тут же слегка приобняла возлюбленную, перед этим стянув надоедливые перчатки. — Извини что так рано уехала, срочно вызвали.       — Главное, что ты вернулась пораньше. — Морозова перехватила пакет с продуктами из рук Смирновой, унося его на кухню, перед этим мягко бросая — Давай обедать.       Квартира у них была двухкомнатная, с простым ремонтом. Прихожая была в виде небольшого коридорчика, слева от которого сразу была кухня, а справа ванная. Прямо, после прихожей, был зал, с серым диваном посередине и большим плазменным телевизором на стене, на покупку которого Катя откладывала не с одной зарплаты, но оно того стоило. Большой и красивый бежевый ковер лежал на линолеуме в зале еще до того, как они сюда переехали. Дальше зала, справа, была дверь, которая вела в их спальню.       — Как думаешь, ты еще будешь играть на скрипке? — Спросила Катя посреди трапезы, когда тарелки у двоих были уже наполовину пусты. Полина, услышавшая столь неожиданный вопрос, так прямо и спросила.       — Почему ты так внезапно спросила? — Морозова, проглотив картошку, наткнула на вилку новую, рассматривая, как та блестит на свету сливочным маслом.       — Просто в последнее время я всё чаще вспоминаю, как мы играли вместе до тех пор, пока не выпустились из школы. — Почти бывшая пианистка забыла про дымящуюся еду на своей тарелке, положив голову под локоть, смотря на Полину глазами, полными воспоминаний и любви. — Я помню, как сбегала с уроков, лишь бы посмотреть на тебя, исполняющую Вивальди.       — Я же играла только ради твоего взгляда, ты… — В шутливой форме произнесла Полина, игриво цокая, как только увидела глаза Кати, смотрящие на неё с этим смущающим восторгом и каплей хитрости. Знает ведь, что Морозова стесняется! — Но насчет этого, я пробовала пока тебя не было, и у меня не особо получалось…       — Хочешь снова сыграть мне?       — Конечно, но только если ты наконец купишь пианино.       Катя с улыбкой втянула воздух сквозь зубы, понимая, что её хитрые гляделки на Полину были успешно отражены самой Морозовой, которая точно также теперь смотрела уже на неё.       Смирновой нравилось это. Быть дома, непринужденно разговаривать с Полиной о всяких глупостях и не только, кушать вкусную еду и смотреть на её лицо, такое свежее, казалось, ничуть не поменявшееся с того момента, как они познакомились. Она так ценила каждый момент с ней, когда они могли жить обычную повседневную жизнь, не прерываясь на очередной срочный вызов Кати на работу или на приступ тревоги у Полины. Точно.       — Сколько таблеток у тебя осталось? — Спросила русоволосая, доедая последнюю картофелину вместе с Полиной. Атмосфера уюта и тепла в комнате немного пошатнулась, но девушки уже привыкли к этому. В конце концов, везде бывают трудности, главно проходить через них вместе.       — До конца недели должно хватить. — Ответила девушка, поднимаясь со стула чтобы взять грязную посуду, но была остановлена непринужденным «давай я» от Кати, которая перехватила тарелки и направилась к раковине. Звон вилок разбавил легкую тишину, которая повисла в этой комнате совсем ненадолго.       Только появившийся груз упал с плеч Смирновой, когда она мысленно вычеркнула покупку таблеток из списка обязательных дел на неделю. Нет, для неё это не была ужасная проблема, просто она всегда беспокоилась о том, что вдруг повторится та ситуация, когда таблетки закончились именно тогда, когда её не было рядом. Если честно, светловолосая все еще корит себя за свою халатность. И как она могла так забыть? Как только она тогда вспомнила, сразу же отменила все планы и приехала так быстро, как только могла. И она успела вовремя. Самое главное, что всё хорошо.       Казалось бы, она могла бы просто купить много таблеток заранее и не переживать, но…       — «Но, иногда кажется, что для того, чтобы я навсегда забыла о том кошмаре и смогла спокойно спать… мне нужно…»       Она боится, что…       Аккуратное объятие Полины со спины прервало её мысли, зашедшие не в то русло. Теплое дыхание, обжегшее шею и подбородок, легший на плечо, заставили ноги подкоситься всего на одну предательскую секунду, но её было достаточно для того, чтобы Морозова заметила.       — Мне иногда не верится, что мы и правда живем здесь. Вместе. — На последнем слове Полина прижалась всем телом к телу Смирновой сзади, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Будто всё это лишь счастливый сон.       Намыленная тарелка замерла в руке, а теплая улыбка украсила вечно нейтральное лицо Кати, которое повернулось к Полине, целуя в щеку трепетно, будто в первый раз.       — Люблю тебя. — Ответила светловолосая, напоследок носом проведя по чужой коже лица, чтобы вновь сосредоточиться на мытье посуды. Морозова довольно улыбнулась, отвечая тихим и приглушенным в чужое плечо «И я тебя, Кать.», замирая на несколько секунд.       Она бы наслаждалась этим вечно. Дневное солнце потихоньку начало выглядывать из-под голых веток деревьев, приятно ослепляя и щекоча кожу своим теплом. Бабочки в животе словно никогда не пропадали, лишь затихая на дне желудка, ожидая, пока появится повод вновь взлететь и окутать ребра. Это было так хорошо, что не хватало лишь одного — возможности остановить время и провести так целую вечность.       Катя любит, господи, как же она любит… Она протянула чистую тарелку к другой тарелке, дабы сложить всё перед тем, как показать своей возлюбленной все чувства, которые горели лишь ради неё одной вечным огнем.       — Кстати, зачем тебя вызывали утром?       Молчание.       Звон тарелок, положенных друг на друга, был последним звуком перед резкой и напряженной тишиной со стороны Кати. Та, казалось, аж перестала дышать. Тело напряглось и стало будто каменным, а глаза забегали от предмета к предмету. Твою мать.       — Заметили тело человека возле… Села за городом. — Странная пауза после слова «возле» лишь накалила атмосферу. — Но это оказался пьянчуга после нового года, так что все хорошо.       Полине нельзя знать правду. Нет. Полине и так плохо. Каждый божий день она пьет таблетку чтобы забыть про этот лес и каждый чертов раз, когда у неё это не получается, она начинает плакать, буквально умолять, то ли бога, а то ли Катю о том, чтобы она наконец-то смогла жить спокойно, не думать о животных нелюдях и ужасном зайце-монстре, который всё никак не отпускал бедную девушку. Полина просила её, нет, она умоляла её отпустить прошлое, жить дальше и никогда, никогда не возвращаться к этой теме ни под каким предлогом. Это было единственное, о чем она её просила вот так.       Но как же больно было врать ей. Она никогда так не делала. Как же стыдно…       Но ведь Катя с самого начала пошла в следственный комитет только ради этого. Ради того, чтобы найти, отомстить, наказать, убить… Господи, да что угодно чтобы её любимая не страдала! Если это единственный способ помочь Полине избавиться от этого леса, то она готова даже на ложь.       — Всё хорошо? Ты побледнела. — Обеспокоенно спросила темноволосая, отходя от Кати, поворачивая её тело к себе. Взгляд голубых глаз пробирал до глубины души, вынуждая Смирнову прикусить язык чтобы не проговориться.       — Всё нормально, просто… расстроена, что вызвали в выходной. — Смирнова сделала шаг вперед, обнимая Полину, прижимая её к себе ближе за лопатки, кладя подбородок на плечо. Сердце в груди учащенно стучало от предательской лжи. — Мы ведь хотели и погулять, и фильм посмотреть, и… — Девушка замолкла, провела ладонью по спине любимой, до поясницы, слегка задевая ноготками шелковую ткань рубашки, а после отстранила лицо так, чтобы озорной взгляд зеленых глаз смотрел в голубые, еще не понявшие намека, глаза Полины.       Та сначала похлопала ресницами пару раз, а потом улыбнулась смущенно и прыснула смешком.       — Если ты про просмотр того видео, где ты в студенчестве пыталась залезть в окно моей комнаты в общаге, несмотря на комендантский час, а потом смешно упала в клумбу с цветами, которые обожала наша охранница…       — О господи, нет! — Катя от стыда уткнулась в изгиб Полины между плечом и шеей, говоря уже сдавленно. — Ты обещала, что мы не будем это вспоминать!       — Ну всё, прости. — Морозова улыбнулась, взяла чужое лицо в свои ладони, подушечками больших пальцев поглаживая нежную кожу под глазами. Едва заметные скулы, хорошо подчеркнутый подбородок и легкая улыбка на лице не давала и шанса Полине скрыть румянец на своих щеках. Она клюнула её губы, обветренные и мягкие, немного задерживаясь, а затем в них же продолжила. — Люблю тебя.       И Катю напугало то, что ей стало легче не от поцелуя Полины, а от того, что она не заметила её лжи. Господи, вся эта нежность случилась только потому, что она соврала. Солгала. И осталась безнаказанной. Будто не сделала ничего плохого. И это убивало её изнутри.       Это ведь неправильно, да? Абсолютно. Совесть стала сжирать Катю, будто изголодавшаяся собака столетнюю кость. Аккуратные поглаживания её лица лишь усиливали это отвратительно чувство. Катя считала, что прямо сейчас она была самым отвратительным человеком на земле.       Но Полина поняла, что случилось. Поняла еще с того момента, как Катя зашла в дом, вся такая тихая, с растерянным взглядом и едва поднятыми светлыми бровками на чуть побледневшем лице, которые выражали лишь одно:       Страх.