Дьявольская трель. Том II.

      — Хорошо. Сейчас приеду. — Почти шепотом сказала светловолосая, отстраняя телефон от уха дрожащей рукой и сбрасывая звонок. Удушающее чувство, вставшее поперек горла неприятным комом, вернулось к ней быстрее, чем вчера. Свет от телефона слепил покрасневшие и невыспанные, от резкого пробуждения, глаза       — Кать? — Сонный голос Полины окутал слух своей приятной хрипотцой, заставляя светловолосую на миг обернуться и заглянуть в темно-синие глаза любимой перед тем, как встать. — Ты куда?       Катя, проснувшаяся от звонка и сидевшая на краю кровати ранним утром, настолько ранним, что за окном всё еще мерцали яркие звезды, всё же выдохнула, будто пытаясь успокоиться, а затем придвинулась к полу-спящей девушке, кладя ладонь на заспанную щеку. Нежные касания успокоили только встревоженную Морозову, вынуждая её положить голову обратно на перьевую подушку, но сама скрипачка до последнего держала глаза открытыми, пытаясь разглядеть лицо своей возлюбленной. Возможно, сонное состояние темноволосой помешало ей заметить эту едва заметную тревогу своей девушки.       — Я на работу, милая. Забыла? — Смирнова взяла теплую руку любимой, прижимаясь к её тыльной стороне обветренными губами. Уродливый рубец был не виден в темноте, но навсегда отпечатался в её памяти, как клеймо. — Приду к вечеру.       — Но ведь сейчас так рано. — Девушка не сдавалась, аккуратно вынимая свою руку из рук Кати, длинными пальцами протирая сухие глаза. — Обычно ты идешь, когда за окном вот-вот рассвет.       Она даже запомнила, какой вид за окном, когда она уходит? Катя прикусила внутреннюю сторону щеки, пытаясь не думать об этом.       — В этот раз мне надо пораньше. — Девушка уже развернулась спиной к Морозовой, чтобы подняться с кровати, но её прервали касания теплых рук к шее, которую обвили, так мягко и нежно, что хотелось прямо сейчас отменить все планы и остаться в объятиях возлюбленной навсегда. Но она идет не на работу.       ..взгляд был направлен на щель в двери палаты, сквозь которую едва можно было заметить лежащую, на койке, девочку, к маленькому тельцу которой было протянуто куча трубок и проводков…       — Поль. — Кате потребовалась вся её сила воли, чтобы, не грубо, перехватить бледные запястья, которые одурманивали едва очнувшийся разум своими неспешными касаниями. Странное чувство, заполнившее её несколько минут назад, вновь усилилось, неприятно стуча в висках. Комку в горле стало намного теснее. — Мне правда надо идти.       Полина, несмотря на протест Кати, всё равно обвила её шею в аккуратном объятии, прижимаясь своим телом к напряженной, прямой спине любимой. Голова темноволосой легла той где-то между лопаток, пытаясь прислушаться к стуку сердца.       — Обещаешь что вернешься пораньше? — Заглушенный хриплый вопрос прозвучал где-то сзади, обжигая теплым дыханием кожу спины и посылая мурашки по всему телу.       Катя выдохнула и закрыла глаза, понимая, что чувствует себя самым ужасным в мире человеком, а после ответила.       — Обещаю.       

***

      — Капитан Смирнова? — Спросила немного полноватая женщина за больничной стойкой регистрации, поглядывая из-под лба на ожидающую девушку, чьи щеки еще не успели побледнеть после сильного, но не такого уж и морозного, ветра. Получив в ответ одобрительное «Угу» и кивок головой, женщина за стеклом слегка шумно облизнула подушечку пальца, перелистывая страницы потрепанной тетрадки.       — Вам надо подняться и пройти… — Женщина начала объяснять, как добраться до нужной палаты, но Катя мягким тоном перебила её.       — Знаю. Просто запишите. — И дождавшись, пока рука работницы оставит свою подпись напротив номера палаты, Смирнова тут же ушла в стороны лестницы, сжимая в руке пакет, полный фруктов, конфет и разных игрушек.       Пахло больницей. Просто тот самый типичный запах стерильности, местами даже спирта и резиной от перчаток, которые носил тут практически каждый врач. Белые стены нервировали итак вымотанное сознание девушки, которое резко вырвали из сна неожиданным звонком.       И это отвратительное чувство, появившееся вчера и вернувшееся утром, не может дать ей расслабиться до конца… Оно схватило её совесть словно в тиски, давя со всех сторон до тех пор, пока не выдавится сначала одна, потом вторая и следующая капля отвратительной, горькой вины.       Утром ей позвонила Некрасова. Передала информацию из больницы о том, что девочка очнулась. Она сказала, что можно приехать в течение дня, но…       Но тебе обязательно надо было сорваться в шесть утра и оставить Полину в одиноче…       Заткнись.       Нежелательные мысли иногда собственным голосом звучали в её голове, добивая прямо по самому больному. Но глубоко внутри Смирнова знала, что это — горькая правда. И она продолжает это делать. Продолжает поступать так.       Но вдруг это не плохо? Она ведь делает это во благо, правда? Прямо сейчас идет к этой палате, шелестя пакетом из магазина и противно скрипя лакированными туфлями по вымытой, белоснежной плитке. Взгляды пациентов и некоторых врачей ненадолго цеплялись за неё, но после они лишь продолжали заниматься своими делами. Никому не было дела.       Палата номер 598. Табличка с красиво изображенным числом серебряной рамочкой выделялась на фоне серой двери. Отчего то сердце Смирновой начало биться чаще, а ладони вспотели, будто ей снова 12. Очень плохое сравнение, учитывая, что ситуации абсолютно разные. Встреча с ребенком напоминала ей о том, что даже в 26 лет она сама может им стать. Таким же маленьким, пугливым и волнующимся ребенком.       Катя открыла дверь. Это произошло как-то слишком резко и рвано, будто она забыла, что в комнате сидит маленькая девочка, которая тут же своими напуганными глазками посмотрела на вошедшую девушку, неосознанно прижимаясь к изголовью больничной койки. Смирновой, где-то глубоко внутри, стало плохо.       — Привет. — Аккуратно поздоровалась милицейская, проходя в палату. Девочка в ответ лишь похлопала своими белыми ресницами, не отводя от Кати своего пристального взгляда голубых глаз. Таких напуганных, наивных глаз.       Молчание. Смирнова выдохнула, вытащила стульчик из-под чужой койки, дабы сесть рядом, и положила пакет себе у ног, немного откладывая момент, чтобы отдать девочке содержимое.       — Как тебя зовут? — Спросила Катя мягко, улыбаясь, стараясь не спугнуть девочку, которую итак уже, скорее всего, успели напугать другие люди, мельтешащие вокруг неё, словно ужаленные. Она невольно вспоминала, как сама была на её месте. Лучше не вспоминать.       — Оля… — Почти шепотом ответила беловолосая девочка, отводя взгляд на свои ноги, укрытые тонким одеялом. Девушка улыбнулась, делая пометку у себя в голове. Комфорт этой девочки стал ей важнее своей тревоги от болезненных воспоминаний.       — Хорошо, Оля. — Смирнова, не убирая легкой улыбки, сняла шапку со своей головы, аккуратно встряхивая её от капель воды, что еще недавно была снежинками. — А меня зовут Катя.       Взгляд Оли перестал быть таким напуганным, будто перед ней встал очередной взрослый «монстр», допытывающий её. Вместо этого она, с детским доверием, наклонила голову и заинтересованно смотрела на пришедшую, изучая.       — Как ты себя чувствуешь? Тебе не делали больно?       Молчание. Было видно, что девочка колеблется, решая, может ли она доверять этой резко вошедшей девушке.       — Нет…       — А кто-нибудь еще приходил? — Поздно осознав, что она задает слишком много вопросов подряд, Катя прикусила язык, надеясь, что девочка не испугается её настойчивости. Но, судя по выражению её бледного личика, Оля чувствовала себя уже не так испуганно, как ранее.       — Да… — Повторилась она, подгибая ноги, будто в желании за них ухватиться. На вид ей было лет 10, так что милицейская решила сразу это проверить. Нога непроизвольно стала трястись, но мягкая улыбка крепко держалась на её лице.       — А сколько тебе лет? — Заметив, что к девочке вернулся страх и недоверие, она тут же продолжила. — Мне вот 26.       — Мне… — Оля запнулась, и Катя краем глаза уловила, как та теребит край белоснежного одеяла меж своих маленьких пальцев. — Мне 9…       — Ого, тебе целых 9 лет? Ты почти взрослая. — Смирнова стянула перчатки, дабы взять пакет со сладостями и разными игрушками, которые она старалась выбрать для её возраста. Конечно, многого там не лежало, только то, на что хватило денег. — Но почти ведь не считается?       — А почему не считается? — Девочка поинтересовалась, хмуря светлые бровки, впервые за всё время оторвав спину от изголовья кровати, придвигаясь ближе к девушке, которая вызывала в ней чувство, будто можно доверять. От испуга и дрожи, что был в её голосе, почти не осталось и следа после последней игривой реплики. Детский интерес проснулся в Оле, и Катю всегда удивляло то, как дети могут легко довериться чужим людям.       — А ты хочешь быть взрослой? — Девочка кивнула, а Катя с улыбкой продолжила. — Тогда я не смогу дать тебе кое-что, что лежит в этом пакете.       — А почему? А что там лежит? — Оля потянулась к пакету, но Смирнова отодвинула его, немного встряхнув в воздухе.       — Там сладости и игрушки только для детей. — Милицейская в шутку поцокала, вытаскивая из пакета шоколадный батончик и протягивая его девочке. — Может быть, побудешь еще ребенком?       — Хорошо! — Ответила девочка, не раздумывая, и выхватила сладость из рук Кати, рассматривая её удивленными, горящими любопытством, глазами. — Я такой видела только по телевизору…       — Правда? А почему? — Катя немного отвлеклась, расстегивая пальто, не заметив глубоко задумчивый взгляд Оли, которая будто зависла, выпадая из реальности.       — Я… Я не помню? — Зрачки голубых глаз слегка расширились, а руки так и держали батончик в одном положении, не двигаясь еще секунд 10. Девушка, заметив девочку, мгновенно напряглась, переключая своё внимание. Сердце невольно сжалось, будто чья-то ладонь пролезла меж ребер в её грудную клетку, дабы схватиться за пульсирующий комок покрепче.       — Я не хочу вспоминать. Не хочу. Не хочу! — Истерически повторяла Морозова, делая шаги назад, больно ударяясь лопатками об стену позади.       — Ничего страшного. — Ответила Катя, как-то резко, напуганно, тяжело дыша. Оля напряглась, и заметив это, девушка тут же взяла себя в руки, отмахиваясь от навязчивых воспоминаний. Если у Полины было так, это не значит, что у Оли было также. Не значит, что будет также. — Раз не помнишь, то вспомнишь потом, верно?       Девочка доверилась взрослой Кате, и кивнув, тут же раскрыла пальцами яркую упаковку, дабы съесть её содержимое поскорее.       Катя не заметила, как она провела с Олей несколько часов, пока солнце, которое только еще недавно, казалось, пряталось за горизонтом, уже светило в окно своим настырным теплом, обжигая черную ткань её пальто, висящего на вешалке у окна. И с каждым часом, который ускользал мимо, она мысленно рассчитывала, до скольки будет работать сегодня с документами, ожидающими её в кабинете.       — Обещаешь что вернешься пораньше? — Заглушенный хриплый вопрос прозвучал где-то сзади, обжигая теплым дыханием кожу спины и посылая мурашки по всему телу.       — Оль, мне пора идти работать. — Смирнова встала со стула, беря в руки меховую шапку, четыре часа назад положенную на тумбочку у кровати. Девочка заметно расстроилась, дуя губки, уже хотев что-то сказать, но Катя не специально её перебила. — Но я обязательно приду завтра.       — Обещаешь? — Оля по-ребячески воскликнула, наблюдая, как девушка подходит к вешалке, чтобы взять нагретое солнцем пальто и накинуть его на свои плечи.       — Конечно. — Не раздумывая ответила Смирнова, вытаскивая из пакета плюшевого зайца, протягивая его девочке. — А пока меня не будет, можешь поиграть с ним.       Оля восторженно улыбнулась, беря мягкую игрушку в свои руки, рассматривая аккуратно вшитые в ватную голову голубые пуговки, которые отражали свет от лампочки на потолке. Катя, наблюдая за улыбкой девочки, в который раз не может сдержать собственную. Как же мало детям нужно для счастья.       Правда, она не заметила, что потом девочка на секунду напряглась, сжав игрушку меж пальцев, как только увидела два зуба, аккуратно вшитых на мордочке белой нитью, а после как-то растерянно зацепилась глазами за его уши, снова возвращая улыбку.       — Хорошо! — Оля послушно кивнула, несильно прижав зайку к своей груди. Ноги в носках, выглядывающие из-под одеяла, мотались туда сюда, поочередно, не скрывая радости. — Пока, Катя!       — И тебе пока! — Мягко попрощалась Смирнова, спешным шагом уходя от палаты к лестнице. Она сильно задержалась.

***

      — Ты где была? — спросила немного раздраженно Александра, сидящая за столом, кусая колпачок от ручки своими ровными, белоснежными зубами, попутно постукивая ногой. Катя посмотрела на неё сверху вниз строгим взглядом, и когда лейтенант всё-таки догнала, тут же исправилась, хотя сделала это с нежеланием. — Вернее… Где вы были, Капитан?       — Попробуйте угадать. — Устало ответила Екатерина, явно не желая продолжать разговор, вместо этого подходя ближе, заглядывая в бумаги. — Над чем работаешь? А… То есть, работаете.       Некрасова не смогла сдержать улыбку, когда услышала запинку Кати. Они совместно работали с того самого момента, когда Саша впервые явилась в следственный комитет. Конечно, сначала их отношения были слишком рабочими, но после нескольких лет совместной работы им легче чувствовать себя давними знакомыми, нежели чем строгими коллегами. Хотя Катя всё равно старается поддерживать именно формальное общение. Даже если иногда всё-таки смеется с её глупых и неуместных шуток.       Лейтенант вспомнила одну смешную глупость, которую когда-то говорила старшей по званию, а после хмыкнула себе под нос и ответила.       — Да вот, вычеркиваю названия детских домов, в которые я звонила.       — Зачем?       Александра вопросительно посмотрела на Смирнову и подняла бровь, хмурясь и сжимая губы. Погоны синего цвета на её плечах гордо насчитывали вторую звездочку.       — Ты ведь только с больницы, ты что, не допрашивала девочку?       Капитан, казалось, напряглась, смотря в ответ на Некрасову, будто она только что спросила самый неистовый бред который только можно придумать. Она сложила руки на груди, немного задирая галстук с голубой рубашки.       — Ты хочешь, чтобы я допрашивала только проснувшуюся девочку после едва не случившейся трагедии? Совсем свихнулась? — Катя повернулась спиной к сидящей девушке, смотря на потихоньку садящееся за горизонт солнце. — Ей бы родителей привести, а не двух страшных мужиков.       Молчание ненадолго заполнило пространство между девушками, пока на фоне мельтешили другие работающие милицейские, то бумаги передавая, то отвечая на звонки. Рабочее место Некрасовой находилось в самом углу комнаты у окна, и вроде бы место очень хорошее, но как та работает в темной рубашке на палящем через окно зимнем солнце Кате никогда не понять.       — В любом случае, её успели допросить до твоего прихода. — Некрасова, будто скрывая детали и делая вид, что не замечает резко развернувшуюся к ней Смирнову, у которой взгляд будто пламенем стал гореть, продолжила. — У девочки нет родителей.       — Как это нет? — Екатерина выпрямилась, подходя к столу коллеги, опираясь на него руками. Взгляд, резко растерянный, метался от листа бумаги до глаз Некрасовой, пытаясь найти хоть какой-то намек на что-то хорошее. — Ты поэтому по детским домам звонишь?       — Да. Подполковник поручил узнать о девочке как можно больше.       — А что еще известно? Какой у неё диагноз?       — Слушай, я не так уж и много знаю, все что мне сказали те, кто допрашивал, это то, что у девочки Транзиторная амнезия и… — Катя вздрогнула, будто током ударили, а после сосредоточилась. — И то, что она рассказывала о своих последних воспоминаниях.       Капитан сжала губы в полоску. Напряжение внутри росло, словно виноград лозами по забору.       — А что она рассказывала?       — Ну… То, что она помнит добрую женщину, которая играла с ней и другими детьми. Помнит, что её звали Людмилой Георгиевной, и что она всегда рассказывала ей сказку на ночь, если было страшно. Но она сказала, что это не мама…       Некрасову перебил громкий голос вошедшего подполковника с фразой «Капитан Смирнова здесь?». Та в свою очередь сжала переносицу подушечками пальцев, потирая вверх и вниз, словно это поможет ей как-то снять усталость от недосыпа, смешанный с напряжением и тревогой, а после ответила. Простое и обыкновенное:       — Понятно…       И ушла в сторону звавшего её мужчины.

***

      — Ты должна сделать всё что угодно, чтобы узнать прошлую семью девочки и как именно она, судя по всему, оказалась в детском доме. — Подполковник говорил быстро, игнорируя формальность и чуть ли не запинаясь, быстрым шагом подходя к столу, собирая разные бумаги. — Она одна из немногих, кто выжил. Следы на её теле совпадают с прошлыми жертвами.       — Какие следы? — Катя неосознанно сжала ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу, до белых следов полумесяцев. Собственный шрам на руке стал немного зудить, хотя она знала, что это фантомное чувство.       — Ей также вшили в кожу шерсть животного, пока неизвестно, какого. Только отправили на анализы. Разве ты не была у девочки утром? — Мужчина провел рукой по темным, местами седым, волосам, громко дыша через нос, словно бежал марафон до их встречи в его кабинете. — Ничего не узнала?       Катя проигнорировала резкий испуг и воспоминания о изуродованной руке Полины, в которую вшили кожу лисы, и ответила лишь на последний вопрос.       — Была, но не чтобы допрос устраивать.       Молчание. Витающее в воздухе напряжение, появившееся еще с того момента, как Капитану передали дело, стало еще больше. Подполковник застыл на месте, медленно выпрямился и спросил с частицей угрозы и недовольства.       — В смысле? — Начальник вышел из стола и сделал несколько шагов навстречу девушке, надеясь увидеть на всегда серьезном лице испуг, стыд, растерянность… Но та стояла на месте, словно припечатанный столб, казалось, даже специально напрягла всё тело и бровью не повела, смотря на него с готовностью атаковать. — Зачем ты туда ездила в 6 утра тогда?       — Вы не понимаете, как устроена психика ребенка? Она бы уже в угол забилась! — Катя попыталась противостоять, не прогибаясь под строгим взглядом, который, казалось, еще чуть-чуть и разорвет её без физической силы. — Это ведь просто издевательство! — Лицо Смирновой слегка покраснело от пришедшей злости, которую она вылить на мужчину не имела права.       — А что ты тогда предлагаешь? В игрушки с ней играть? — Громко и с издевкой спросил мужчина, встряхивая бумагой в воздухе, от чего та как хлыстом ударилась об воздух. — Пойми уже наконец, Капитан Смирнова, не узнаем улик — не узнаем и убийцу!       — Вы думаете, я просто так это говорю? — Девушка держалась из последних сил, понимая, что она на грани от эмоционального взрыва. Голос её, спокойный, но настойчивый, пропустил пару дрожащих ноток. — Я ведь тоже когда-то была на её месте, и я помню…       «Ты не помнишь, как он выглядел?» — Раздался в голове голос милицейского, который допрашивал её несколько лет назад.       — Помнишь что? — Подполковник снизил тон, заметив, как резко девушка замолчала, будто в голову ударило. Её взгляд, опустившийся ненадолго вниз, до этого смотрящий с вызовом, сейчас смотрел по новому. С умоляющей надеждой.       — Просто доверьтесь мне, Подполковник. Я найду к ней подход и всё разузнаю без морального насилия. — Увидев, как мужчина открыл рот в замешательстве, дабы отказать, Екатерина опередила его. — Пожалуйста.       Поняв, что не может отказать Капитану, с которым он давно знаком, мужчина громко выдохнул через нос, смирившись с ситуацией, а затем сказал.       — Хорошо. — Смирнова облегченно выдохнула, расслабив спину, но её секундная радость была прервана. — Но только в том случае, если ты узнаешь всю нужную нам информацию до конца этого месяца.       — Но…       — А теперь иди работать. У тебя на столе я оставил несколько отчетов, которые нужно заполнить, а также после тебя будут ждать несколько студентов.       Катя поникла на секунду, но поняв, что выбора у неё, как обычно, нет, ответила «Есть, товарищ подполковник.» и ушла, оставив дверь кабинета слегка приоткрытой.       Оставшуюся часть дня она держала лицо гордо, но нога предательски тряслась при каждом удобном случае. Мысль о том, что она может не успеть, давила на горло словно ножка от больничного стула, на котором она сегодня просидела несколько часов рядом с девочкой вместо работы.

***

      Снова этот момент. Катя стоит перед дверью, раздумывая о разных мелочах, которые произошли за день. А еще она так неосознанно откладывала встречу с Полиной. И если до этого дня она делала это, чтобы растянуть предвкушение перед долгожданной встречей, то сейчас она делает это из-за страха.       На часах было десять вечера. Обычно она приходит чуть раньше, но из-за того, что ближайшая от участка аптека находится не по пути к дому, а совсем в другой стороне, она задержалась. Задержалась на полчаса.       Зато теперь у неё есть новая упаковка таблеток для Полины, правда? Это ведь уважительная причина для того, чтобы задержаться? Уважительная причина, чтобы нарушить обещание?       И на последней мысли у Кати аж сердце от вины сжалось, а совесть стала жрать, не жалея её уставшее, от долгого рабочего дня, тело. Какая же она бессовестная. Так легко нарушить слово, которое дала своей любимой. Той, кого любит больше жизни. Той, которую ценит больше всего на свете. той, которая по сей день заставляет её сердце биться чаще, а ладони потеть.       — «Какая же я отвратительная.» — Сказала про себя Катя, а затем дернула ручку двери, наслаждаясь резко ударившим в лицо родным домашним воздухом, который окутал её мозг, немного успокаивая.       В прихожей никого не было. Это не было плохо, обычно так происходило, когда Полина спала, либо же была занята, например, ела или была в ванной. Простояв еще несколько секунд и навострив уши, дабы уловить любой шорох, Смирнова стала вести себя тише, ведь поняла, что скорее всего это был первый вариант. Полина уснула.       Повесив пальто на крючок, а ботинки поставив под половой полкой, светловолосая чуть ли не на цыпочках прошла на кухню, понимая, что аппетита у нее совсем нет, а затем выключила там свет и прошла в зал, направляясь к спальне. Пульс неосознанно стал бить в ушах, а голос совести всё мучал её душу, никак не отпуская.       Зайдя в их комнату, она увидела раскинувшиеся темные волосы любимой на подушке, которые едва отражали свет фонарей, светивших за улицей. Она лежала спиной к ней, и было видно, как одеяло, укрывавшее её хрупкое тело, поднималось от медленного, умеренного дыхания. На душе, по идее, должно поселиться умиротворение от такой домашней и уютной сцены, от вида спящей Морозовой, у которой итак были проблемы со сном из-за мучивших её кошмаров.       Тогда почему же ей было так тревожно? Стыдно? Нет. Глупо спрашивать. Катя и так знала почему. Она ведь обещала прийти пораньше, но не смогла прийти даже вовремя, просто как обычно. Это убивало её. Медленно и мучительно, выдирая от души по кусочку.       Больше всего она боялась того, что такое повторится вновь. И она тут же захотела пообещать самой себе, чтобы такого больше не повторилось, но не смогла. Будто что-то удерживало её, что-то внутреннее и личное. Что-то мерзкое. Страх.       Сил не было. Она сняла с себя форму, аккуратно повесив её в шкаф, и пошла в ванную, чтобы просто смыть с себя грязь прошедшего дня. Уже через несколько минут она накинула на влажную кожу домашнюю рубашку просто ради приличия. Сосредоточенности на то, чтобы застегнуть каждую пуговичку на пижаме, тоже не было, ведь её она всю потратила сегодня на работе, изучая материалы разных дел. Такое чувство, будто её как губку выжали просто назло ей, будто специально! С легким раздражением она легла спиной на кровать, рассматривая лампочки в натяжном потолке. Почему-то, по закону подлости, вся усталость пропала, как только она попыталась уснуть. раздражение стало еще сильнее. Она громко выдохнула через нос, переворачиваясь на другой бок, лицом к двери и спиной к окну.       Она злилась на себя. Да как она посмела так поступить? Как она так легко и неосознанно нарушила то обещание, которое дала? Разве ей велено так раскидываться обещаниями, чтобы потом не выполнять их? Разве она может делать больно своей любимой, которой итак несладко приходится? Когда это она стала такой… Безответственной?       Или она всегда такой была?       Нет. Не была. Она ведь волнуется за это, значит ей не всё равно, верно? Значит она точно исправится, точно не будет так делать. Или будет? Нет… Только не это… Ей тревожных мыслей на ночь глядя не хватало. В панике светловолосая сжала край одеяла, смотря то на дверь, то на шкаф, метая свой взгляд от предмета к предмету, дабы отвлечься, чтобы успокоить свою тревогу, которая нарастала с каждой секундой, словно воздушный шарик, угрожая вот-вот лопнуть. Она не заметила, как дыхание стало частым и громким, а спина стала содрогаться от каждой плохой мысли. Глаза намокли.       — Кать? — Раздался шепот Полины за спиной, которая мгновенно прильнула к ней, прижимаясь. Тонкие, родные пальцы залезли под чужие руки и обхватили плечи со спины.       Смирнова проморгала только появившуюся влагу с глаз, а затем прижалась ближе к любимой, ощущая, как тревога отступает с каждой секундой. Нежность, с которой Полина обнимала её, успокаивала и приводила в норму всё то, что так горело в ней огнем, который обжигал измученный разум.       — М? — Мыкнула вопросительно Катя, чувствуя, как Полина мягко надавила на плечи, чтобы та легла на спину. Темноволосая нависла сверху, рассматривая едва видное в темноте лицо пианистки, цепляясь взглядом за расстегнутую рубашку, которая даже не старалась закрыть верх её прекрасного, но такого уставшего, тела.       — Устала? — Морозова спросила, немного стянув одеяло, укрывавшее тело возлюбленной, чтобы в итоге аккуратно сесть сверху на её обнаженные ноги. У Смирновой перехватило дыхание от вида такой красивой Полины, чье тело было накрыто домашней футболкой, а лицо освещал лишь свет из окна, и то, только одну её часть, другая же была в тени, но Смирнова уже по памяти дорисовывала в этой черноте то, чего не видела.       — Я люблю тебя. — Словно зачарованная сказала Катя, нежным взглядом наблюдая за тем, как её любимая заразилась её же улыбкой, опускаясь ниже к её лицу, обхватывая родные щеки своими ладонями.       — И я тебя люблю, Кать. — Она поцеловала её бархатную щеку, переходя поцелуями к скуле, затем к уху, шепча сладко, одурманивающе. — Безумно люблю.       Смирнова томно выдохнула, как только ощутила, как поцелуи Полины стали спускаться ниже, по подбородку и шее, сопровождаясь тихими причмокиваниями и горячим дыханием, обжигавшим кожу.       — Полина, ты… — Катя попыталась договорить, положив руки на чужие плечи, но не смогла из-за того, что Полина втянула кусочек кожи губами, из-за чего та отдалась приятной болью, вынуждая жар внизу живота неожиданно нахлынуть небольшой волной. Через несколько секунд темноволосая с влажным звуком отстранила губы от кожи, с удовлетворением смотря на оставленный ею багровый след. — Не хочешь спать.?       Прождав ответ еще несколько секунд, Смирнова, смирившись, что ответа она не получит, все-таки сдалась под обжигающими касаниями Морозовой, пальцы которой уже отодвинули ткань шелковой рубашки, открывая вид на вставшие соски, которые были особенно видны в темной, едва освещенной, комнате. Полина смотрела на Катю взглядом, полным любви, желания помочь, дать любимой отдохнуть, почувствовать тепло друг друга. Не смочь держаться слишком долго, темноволосая медленно опустилась, заправила свои длинные локоны за ухо, дабы не мешали, а после губами стала целовать кожу груди вокруг ореола.       Чувствуя желанное прикосновение языка к центру груди, Катя томно выдохнула и выгнулась в спине навстречу чужим ласкам, на что Полина лишь положила руки на поясницу девушки, прижимая её к себе ближе. Теснее. Жарче. В свете от окна было видно, как оголенная кожа светловолосой покрылась мурашками, когда губы любимой оторвались от покрасневшего соска, который блеснул на секунду из-за слюны, заставляя Полину сдержать стон, вместо этого обхватив тот подушечками пальцев, слегка сжимая, катая между ними. Плоский, напряженный живот Смирновой соприкоснулся с только что оголенным животом Полины, футболку с которой секунду назад стянула Катя, отбрасывая куда-то в сторону. Сердце стучало, словно его укусила бешеная собака. Жар был приятным и невыносимым одновременно.       Долгожданный поцелуй соединил уста девушек, как только Смирнова прошептала «Иди ко мне», притягивая прекрасное чужое лицо к своему, перед этим смешно сталкиваясь носами и хихикая из-за забавной прелюдии. Сухая ладонь Морозовой обвела бледное бедро девушки под ней, затем ягодицу, задерживаясь, чуть сжимая, оттягивая сладкий момент, который словно канатом наворачивал круги снизу живота Смирновой, натягивая, приручая.       — Люблю. — Шепчет Полина прямо в губы Кати, оторвавшись от них, смотря с завороженным блеском любви в глазах на покрасившееся лицо любимой. Руки стянули резинку с запястья, дабы завязать волосы. — Моя Катенька…       Катя, не сразу осознав, зачем Полина заплетает волосы в небрежных хвост, тут же предвкушено вздохнула, прикрыв глаза. Тело больше не слушалось, выгибаясь в желании стать ближе к Морозовой до хруста в спине. Руки в смущении прикрыли лицо, но сквозь пальцы Смирнова наблюдала, как губы, которые только что были на её собственных, медленно расцеловывали длинную, влажную дорожку до самого низа, пока не встретились с белым бельем, закрывающим неожиданно выдающийся результат её ласк и прелюдий.       Как же она её любила. До безумия любила. Она каждый миг своей жизни благодарила судьбу за то, что та свела их вместе чтобы они прямо сейчас, дышали в кожу друг друга, в томном предвкушении глотая ласки, как глотки воды в ссохшееся горло. Чтобы она чувствовала её любовь каждое мгновение, проведенное рядом с ней. Чтобы в горе и в радости она любила. Чтобы её любили. Чтобы они любили.       Она почувствовала, как губы темноволосой прижались к горящему лону сквозь влажную ткань, задерживаясь на несколько секунд, а затем отстраняясь, чтобы руками обхватить белье и стянуть его с изящных ног, которые, слегка подрагивая, поднялись в воздухе для облегчения задачи. Через пару секунд белье было снято и аккуратно положено рядом, а глаза скрипачки посмотрели в глаза Кати с немым вопросом.       Но та вместо ответа лишь дернулась тазом и дрожащими от возбуждения ногами придвинула Полину к себе ближе за спину, прохладными пальцами ног обжигая разгоряченную кожу темноволосой.       Громкий выдох, чуть ли не сорвавшийся на стон, заполнил комнату, как только Катя почувствовала Морозову. Она ощутила каждую шероховатость на её языке, прочувствовала каждый его сантиметр у себя внутри, каждое его движение, медленное и ласковое, с ума сводящее, заставляющее тело неконтролируемо вздрагивать, а пальцы рук зарыться в чужие темные волосы, направляя, не давая отпрянуть. Но вскоре стало хорошо настолько, что спина выгнулась еще сильнее а руки, больше не достающие до шелковых волос, не зная куда себя деть, сжали ткань подушки под головой.       Полина краем уха улавливала каждый полу-стон Кати, каждую её невнятную просьбу, «Вот здесь…» или «Пожалуйста…», пропитываясь каждой частичкой своей души этой приятной негой, которая происходила между ними.       Она внимательно следила за языком её тела, за каждым вздохом, за каждой дрожью, за каждым мычанием, смыканием губ и их размыканием для очередного тихого постанывания. С каждой секундой она чувствовала, как тело, которое она так любила, натягивалось всё сильнее, и как языку становилось всё сложнее двигаться из-за сжатия внутренних стенок. Казалось, что они вот-вот взорвутся от переполнения их любовью, что так и лилась из них в виде вздохов, ласк и движений.       Морозова, ощущая, как любимая извивалась на кровати, будто в бреду накрывая ладонью лицо, прижимаясь лоном ближе и шепча нечленораздельные слова, тут же аккуратно переместила руку, чтобы войти одним пальцем, сначала всего на фалангу, но затем, услышав услышав сладкий, первый стон Кати, медленно ввела его до самой костяшки, слегка сгибая внутри.       Полина, оторвавшись от влажного жара, поднялась к лицу любимой, чтобы горячими губами целовать разгоряченную кожу шеи и отчетливо слышать, как пианистка, едва сохраняя последние остатки сознания, проговаривала её имя сладким шепотом, словно молитву.       — Полина… Полиночка… — Следующее сорванное с губ Кати имя Морозова поймала своими губами, целуя медленно, языком обводя её язык, чувствуя солоноватый вкус.       Одна секунда, две, пару движений руки темноволосой и несколько сгибаний пальца внутри, и вот Смирнова раскрыла рот в немом стоне, обхватывая возлюбленную руками, прижимаясь к ней всем своим, уже влажным, телом, наслаждаясь каждой секундой подаренного ей оргазма. Полина ловила губами каждый звук, каждый выдох, чувствовала каждую дрожь в её теле своим собственным.       Измотанное удовольствием тело Екатерины рухнуло на кровать, бессильно размякнув на мягком матрасе. Громкое, горячее дыхание заполнило комнату, в которой итак было душно и жарко, не то от отопления, не то от их любви.       Полина поцеловала возлюбленную в вспотевший лоб, а после встала, чтобы открыть окно, пуская в комнату зимний холодный воздух. Катя, сначала довольствующаяся прохладой, уже через пол минуты укрылась одеялом чуть ли не с головой, игриво шипя темноволосой что-то на подобии «Ну всё, уже холодно, закрывай, остудишь же!», а после тихо взвизгивая, когда холодная, хихикающая Морозова нырнула к ней под одеяло, прижимаясь к теплой светловолосой в попытке согреться.       Девушки еще некоторое время хихикали, то щекоча друг друга, то в шутку отбирая друг у друга одеяло и громко шепча «Моё!», но в конце концов усталость взяла верх, забирая девушек в неминуемый, долгожданный сон.       А уже на следующее утро, когда Полина проснулась раньше положенного с теплым чувством внутри, сонно двигаясь в сторону Кати, дабы обнять, тут же столкнулась с холодом смятой простыни, на которой никого не оказалось.       И резко душа Морозовой из наполненной и живой стала опустошенной, а чувство пожирающей тоски сжирало заживо, не оставляя живого места.       Катя снова ушла раньше, чем нужно.