Эпилог.
19 июня 2026 г., 19:21
Она ощущала его дыхание на своей коже. Катя с закрытыми глазами клялась, что это был он, тот самый заяц, преследовавший её на протяжении всей жизни, вот только… Он ведь умер, да? Его больше нет. Полина ведь его убила, верно?
Но капля конденсата, упавшая с его влажного носа прямо ей на грудь, говорила об обратном. Она разомкнула веки, тут же видя его глаза, черные, с белыми точками посередине, смотрели прямо в душу, прокручиваясь внутрь самым крепким, мощным винтом, который больше никогда не вытащишь.
Его уши, дырявые в некоторых местах, с кровяными подтёками, наклонились чуть вперед, нависая над замершем, в страхе и отвращении, лицом девушки.
Его зубы, желтые и противные, с выступающим гнилым налетом, торчали из-под почерневшей губы.
Нет… Нет-нет-нет… Этого не может быть. Не может. Это всё галлюцинации. Это всё сон. Это всё было нереальным. Не-ре-аль-ным.
Но он же был прямо перед ней. Просто нависая и дыша, глубоко и влажно, выдыхая в лицо с микро каплями слюны, которая врезалась в её кожу. Смирнова дернула кадыком, сглатывая вязкую и густую, от страха, слюну, в надежде, что это поможет ей унять дрожь в сердце, которое словно сжала каким-то образом проникшая в её грудь заячья лапа, грязная и мерзкая, с шершавыми подушечками, в складках которой скопилась грязь. Отвратительно. Мерзко. Тошно.
— Катя… - Выдохнуло животное, хотя, скорее всего, он её не звал, а это просто сознание Смирновы додумывало за него. Еще один выдох. — Катя… - Затем еще. И еще. В каждом его теплом выдохе она слышала свое имя.
Катя.
Катя.
Катя…
И она не могла пошевелиться. Не могла ничего сделать. Не потому, что не хотела, нет-нет, она готова была взять его за шкирку и, откинув в сторону на пол, начать избивать шерстяную голову до тех пор, пока череп на ней не треснет, выпуская наружу кровавую жидкость с перекошенными мозгами. Она хотела впиться пальцами в его глаза, лопая их, как воздушные шарики, наполненные водой, чтобы эта тварь больше никогда не могла смотреть на неё. Она хотела схватить его шею руками с двух сторон и давить, давить до тех пор, пока из его рта, прямиком ей на грудь, не вывалится гнилой желудок, протягиваясь длинной глоткой меж зубов.
Но она не могла. Она пообещала.
Оставь это в прошлом. Прими это. Его не существует. Его больше нет. Полина убила его. Убила.
Перед глазами всплыла та сцена. Полина, севшая на живот монстра, заносящая топор над головой и прорубающая ему череп с оглушительным звуком треска, отдающимся этом меж деревьев, щекоча ветки, давая снегу глухо упасть с них в сугроб. Затем второй удар, затем третий, четвертый…
Но все остальные удары издавали уже мясистый звук, словно в только что перекрученный фарш налили стакан воды, а затем ударили голой ладонью, расплескивая красные капли по всему столу. Вот только это был не фарш, а его мозги. Гнилые, пахнущие смертью и псинами, мозги. Катя видела, как дрожали плечи любимой, когда она заносила топор снова и снова, слышала, как та испускала тяжелые выдохи, клубом пара поднимающиеся в воздух над её головой. Чувствовала, как бешено стучало сердце у той в груди. Тук-тук. Тук-тук.
Но Смирнова знала наверняка, что в тот момент Морозова не испытала ни капли сожаления, ни капли сомнения или страха. Всё, что она испытывала тогда, было яростью. Чистейшей, нагой яростью. И она была направлена не на монстра.
А на Катю.
А потом Полина встала и развернулась, смотря на возлюбленную самым ужасным взглядом, которым не смотрела ни на кого, «одаривая» пианистку такой возможностью:
Увидеть глубочайшее разочарование самой первой.
И моргнув, заяц пропал, словно его и не было. Вместо него появилась Полина, с лицом, украшенным кровавыми каплями, с глазами, горящими в темноте. Её волосы были взъерошены и спутаны, а в бездне зрачков было только одно:
Ненависть.
Холодное, притупленное и кровавое лезвие топора обожгло оголенное бедро Кати, поднимаясь выше.
— Катенька… — Шептала Морозова безумно, даже слегка улыбаясь. Металл топора прошел выше, задевая ткань белья, поднимаясь дальше, по тазовым костям, по боку. — Чего ты так напряглась, милая?
Дыхание сперло, а рот открылся в немом ужасе. Тело застыло, не имея. способности сдвинуться хоть на миллиметр. Лёгкие что-то наполнило: то ли страх, то ли кошмар, она не могла сказать точно. Но то, что она видела перед собой, определенно было…
— Не бойся. — Чужая ладонь легла на щеку Смирновой, оставляя на ней следы крови. Морозова пригладила кожу большим пальцем, от чего светловолосая прикрыла глаза, пытаясь себя успокоить, отвлечься и прильнуть к касанию. — Ты следующая.
Что?
Тут же темноволосая занесла топор над головой, смотря на неё безумным взглядом с блеском жажды. Жажды убить.
Катя даже не успела ничего сказать. Всё, что она успела сделать, так это судорожно закричать, видя, как лезвие топора молниеносно приблизилось к её лицу, успев рассечь лоб и нос перед тем, как она…
Проснулась.
С легким стоном она согнулась на кровати, хватаясь за голову, которая тут же словно раскололась от боли того самого топора. Виски начали тупо пульсировать, отдавать в затылок так сильно, что перед глазами пролетели звезды. — Катя? — Хрипло прошептала Морозова, поднимаясь вслед за девушкой, обеспокоено прикасаясь к чужим дрожащим плечам. Тёмные брови взмыли вверх, как только она заметила, как быстро и судорожно дрожала Смирнова. — Что такое? Опять кошмар? Пианистка хотела ответить, но каждое движение отдавалось невероятной болью в голове, словно внутри, в черепной коробке, активировались шипы, каждый раз вонзаясь в мозг. Она попыталась открыть рот и что-то произнести, но лишь простонала, сгибаясь сильнее, обхватывая голову. Больно. Как же было больно. Смирнова уже перестала понимать, что происходит. Уже перестала. Чувствовала, как спустя несколько секунд её легко повалили головой на колени, а затем запихнули что-то в рот, что-то горькое и круглое, похожее на ту самую ненавистную ей таблетку, которую она пила каждый раз, когда наступал приступ её мигрени. Отвратительно. Мерзко. Полина мягко провела рукой по чужому вспотевшему лбу, убирая с него парочку прилипших прядок, а другой рукой подставила край стакана к сжатым губам, раскрывая их, чтобы налить воды. А иначе как Катя проглотит эту огромную, невкусную пилюлю? — Всё хорошо. Я рядом. — Убедившись, что Смирнова всё-таки смогла, сквозь невыносимую боль, сделать судорожный глоток, проглатывая таблетку, Морозова прижала её голову к себе, легонько покачивая, в попытке успокоить. — Я здесь. Быстрое дыхание. Слёзы. Тело, свернутое калачиком и голова, покоящаяся на чужих коленях. Привычная картина, когда у Кати, после очередного кошмара, случался приступ мигрени. И такое бывает только после кошмаров, которые не так уж и часто случаются, но достаточно, чтобы сходить к специалисту, дабы тот выписал нужное лекарство. Катя долго противилась, мол, итак справится, если рядом будет любимая. Но это была ложь, и они обе это знали. Хотя друг без друга явно бы не справились. Молчание. Прошло несколько минут тихих укачиваний. Слезы прекратились, а дыхание и Кати пришло в норму, возвращаясь в привычный ритм. Перед тем, как задать вопрос, темноволосая снова пригладила чужое лицо. — Что тебе снилось. Смирнова вздрогнула, жмурясь от боли, которая неожиданно снова ударила в голову, как только она вспомнила, что ей снилось. Дыхание вновь стало быстрее. — Не отвечай. — Попросила Морозова, наклоняясь, чтобы оставить поцелуй на влажном лбу. — Извини. Расскажешь завтра, ладно? А сейчас спи. — Катя прильнула ближе, утыкаясь лицом в живот возлюбленной, обхватывая ту руками. — Всё хорошо.***
На утро, когда на улице вылезло весеннее солнце, почти все в квартире проснулись. Это была новая квартира, в которую они переехали относительно недавно. Ведь в предыдущей квартире не было бы отдельной комнаты для… — Маша… — Подошла Полина к чужой кровати, наблюдая, как девочка с блондинистыми волосами глубоко зарылась носом в одеяло, жмуря глаза от уличного света. — Вставай, милая. — Ну мам… — Прохрипела девочка, еле как открывая свои сонные глаза, смотрящие на Морозову двумя синими безднами. Она потянулась, словно собираясь встать, а затем резко передумав, как и подобает ребенку, укуталась обратно в одеяло. — Я хочу спать… — Как же ей не повезло жить с двумя учительницами. — С усмешкой сказала Смирнова, вставшая в проеме, облокачиваясь на дверной косяк с дымящейся кружкой кофе в руке. Комната их приемной дочери, которую они взяли под опеку три года назад, когда той было четыре, была в голубых оттенках. Это был Машин любимый цвет. — Ага, еще и ходить с ними в одну школу. — Прыснула Морозова, выпрямляясь и складывая руки на груди, смотря на то, как их, уже казалось, такая взрослая девочка, не может подняться и проснуться, чтобы пойти на уроки. — Хотя ты вроде знаешь, какого это, да? — К сожалению. — Ответила она, делая глоток. Горячая жидкость разлилась по горлу, согревая тело. — — Ты мне тоже заварила кофе, надеюсь? — Конечно, как и всегда: две ложки сахара, ложка кофе, наполнить наполовину кипятком и наполовину молоком. — Перечислила Катя словно инструкцию, улыбаясь, но как-то устало. Ночь, полная кошмаров и головной боли, осталась на её лице в виде временных морщин и усталости. — Ты же знаешь, я никогда не просила тебя делать мне кофе именно так. — Я знаю, но должна у меня быть какая-то изюминка, верно? Они посмотрели друг на друга, улыбнувшись, когда их уединение прервал детский голос. — Тётя Катя, можно я не пойду в школу? — Спросила Маша, садясь на край матраса, потирая свои сонные глазки сжатыми кулачками. — Нет. Девочка грустно выдохнула, но спорить не стала, вставая, чтобы начать собирать портфель. Удивительно, ей было всего семь лет, но она уже была такой самостоятельной и взрослой. Катя была уверена, что это от того, что девочка с самого рождения оказалась в детдоме. Ну, теперь у неё есть свой дом, своя мама и своя тётя. Что может быть лучше? Полина улыбнулась и тихо подошла к Кате, уводя её в зал, чтобы прижаться с аккуратным поцелуем к бархатистой щеке. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Спросила она, обхватывая лицо ладонями, разглядывая каждую чужую морщинку. — Как твоя голова? Смирнова улыбнулась, прикрывая глаза. В груди царил покой и любовь. Любовь-любовь-любовь. — Всё хорошо. — Успокоила она, на секунду смотря куда-то в пол, благодаря судьбу за то, что они были вместе, несмотря ни на что. — Я чувствую себя еще немного подавленно, но… — Может, тогда не поедем в школу? Возьмем выходной? — Настояла Морозова, обеспокоено вскидывая брови. Катя промолчала, словно размышляя, но в конце концов кивнула, соглашаясь. — Тогда пусть Маша тоже останется. — Сказала Смирнова, повернувшись в сторону комнаты их дочери, которая уже цепляла школьную блузку, правда, шиворот-навыворот. Она издала легкий смешок, когда увидела, как девочка не понимала, в чем дело и почему она не может застегнуть пуговички. — А то она так сильно хочет спать, что даже одежду не может надеть нормально. — Хорошо. — Согласилась темноволосая, проходя в комнату с голубыми обоями, чтобы сказать Маше радостную новость. Та, услышав, что не пойдет в школу, тут же радостно запрыгала, обнимая Полину. Они старались дать для их новой дочери всё, что могли. Первое время было тяжело, и Полина долго не решалась принять такое важное и ответственное решение, как удочерение. Она боялась что то, как она отнеслась к той девочке, когда работала учителем, будет и с Машей. И так действительно было, но редко. Полина всегда в такие моменты держала себя в руках и тут же делилась своим состоянием с Катей, чтобы она знала, что та не в настроении и если что взяла хлопоты над ребенком на себя. Да, было тяжело, и даже сейчас тяжело, но… Они справятся вместе. Перед тем, как пойти вслед за возлюбленной, Катя замерла, обнаруживая, как два заячьих уха выглядывают из-под дивана. Те были с дырами и кровоподтёками, дергаясь и дрожа, как настоящие. Она моргнула, и уши тут же исчезли. Наверное, показалось? И она ушла, вставая рядом с дочерью, слушая, как она что-то удивленно рассказывает, прыгая с одной ноги на другую. Её светлая пижамка от резких движений колыхалась в воздухе, иногда открывая участки кожи. Клочок заячьей шерсти лежал у входа на кухню, сдуваясь от сквозняка дальше по полу, закатываясь под столешницу. Кружка кофе, сделанная для Полины, уже давно остыла, так и оставшись нетронутой.
