Дьявольская трель. Том II.

      После разговора ситуация, вроде бы, не изменилась. Они всё так же уже пару дней спали отдельно, всё так же почти не разговаривали и всё так же убегали при первой же возможности. Но в этот раз это не ощущалось как избегание, не ощущалось как побег от проблемы или конфликта, возникшего между ними. Да, было всё так же не по себе, было всё так же больно, но… Это лучше чем то, что чтобы до этого.       Катя просто была благодарна. За всё то, что Полина сделала для неё, за то, что темноволосая любила её, несмотря ни на что. Была благодарна за то, что та была рядом с ней, что бы не случилось. Даже сейчас, лежа на диване в темноте, игнорируя яркий лунный свет, доходивший до пола комнаты из кухни, она была благодарна. За то, что… Просто… Блять.       Нет. Она не чувствовала себя хорошо. Честно? Она чувствовала себя ужасно. Как она может быть дальше со своей возлюбленной, если причинила ей такую боль? Да, Полина сказала, что готова быть с ней дальше, сказала, что готова быть рядом. Но цена, которую пришлось заплатить за это, оказалось не то чтобы высокой, нет. Она оказалась очень болезненной. Режущей по груди, по сердцу и душе, разрезая кожу, словно ножницы острые делят ткань. Эта цена руками выгребла яму в её душе, кусками мяса и крови словно обшметками кидаясь по сторонам, чтобы затем залезть в неё и выть. Выть дьявольской трелью по её сознанию, по её личности и нутру о том, что она виновата. Катя! Ты виновата! И тебя, возможно, никогда не простят!       Никогда?       Она сложилась калачиком, поджимая колени к подбородку. На лице сиял свежий отек от только что ударявшему по нему кулаку. Это было нормально? Она ударила себя. Сначала несильно, словно боялась, что будет больно, что будет неприятно. Но боль, которую испытала Полина, была явно сильнее и ужаснее, чем то, что Смирнова почувствует от удара. И вот она и ударила. Это было глупо. Это было спонтанно и необдуманно. И больно.       Есть ли в этом смысл? Это словно бесконечный цикл, который происходил с ними с тех пор, как она превратила всё свое существование в ложь. Она ведь не хотела быть тем, кем является сейчас. Она никогда не знала, кем хочет стать, не знала, на кого поступать и где потом работать. Всё, что двигало решениями Смирновой касательно её собственного будущего, так это мысли о том, что у неё нет собственного будущего. У неё есть только их общее будущее. И это казалось было именно то, чего она и хотела. Именно то, что ей было нужно.       Но это было не так.       Она жалеет, что тогда, после выпуска, пошла в милицию. Катя никогда глубоко не задумывалась о том, что будет дальше. Всё, что её волновало, так это безопасность Полины. Всё, что она делала, так это думала о том, как защитить любимую. И из-за этого она и забыла, что нужно делать, чтобы защитить себя. Что нужно делать, чтобы полюбить себя.       Что нужно делать, чтобы полюбить себя?

      И Катя… Смотрит в стену их зала и думает.

      Кто я? Кто я такая? Что я люблю? Что я делаю? Для чего было всё то, что я делала? Что мне теперь нужно делать? Как осознать себя? Как понять? Как… Залезть внутрь себя, через ухо, минуя мысли пройти прямо к мозгу, чтобы спросить, как его зовут. Кто он и что делает, чем увлекается и занимается?       Кто же я? Кто же такая Екатерина Смирнова? Я девушка с длинной, русой косой и зелеными, глубокими глазами. Я человек, обучившийся в милицейском вузе и ушедший в работу с головой ради любимой. Я личность, развитие которой пошатнули в двенадцать лет, затащив в лес и чуть ли не убив в грязной, ржавой мясорубке. Я дочь, что научилась играть на пианино в седьмом классе, не делая ни единой ошибки, чтобы заслужить одобрение собственной матери. Я чья-то коллега, работу за которой выполняла её подруга, в надежде, что это заметят и одобрят. Я была чьей то начальницей, с хмурым выражением лица отдававшая приказы, чтобы потом за стеной здания слушать, как тебя поливают грязью за то, что ты выполняешь свою работу. Я чья-то возлюбленная, та, которая всю свою жизнь посвятила только твоей безопасности, хотя ты в этом никогда не нуждалась. Я прохожий, задевший плечом двухметрового дядьку. Я покупатель, взявший в магазине несколько продуктов. Я… Я… Я…

      Екатерина Смирнова. 12 лет. В 18:36 вышла из школы и пошла домой по незнакомому ей пути, чтобы добраться до дома и при этом не пересечься с мальчиком Антоном, в которого, судя по всему, была влюблена. Пройдя несколько сотен метров, осознала, что потерялась. Попыталась вернуться назад, и, по словам потерпевшей, её схватили за косу и стали тащить в неизвестном направлении. Далее, предположительно, через четыре часа оказалась в неком «гараже», в котором её оставили на 27 часов. У девочки было несколько обморожений второй степени, легкая амнезия, неспособность говорить и осознавать происходящее. В больнице пришла в себя через несколько дней. Давать показания сначала отказывалась, но…

      Катя сжала одеяло и прижала к себе, чувствуя, как оно пропитывается влагой её ладоней. Простынь, на которой она лежала, резко показалась ей грубой и неудобной, режущей её кожу, словно наждачной бумагой. Смирнова не должна здесь быть. Не должна этого чувствовать. Внутри неё что-то кричало, судорожно и громко. И она пыталась это заткнуть, Катя клянется, что пыталась. Она зажмурила глаза и стиснула зубы, ощущая, как дыхание стало быстрым и беспорядочным. Нет. Пожалуйста. Нет. Ты больше не маленькая девочка. Ты уже взрослая и самостоятельная девушка, имеющая свои цели и мечты. Точно ли свои цели и мечты.?       Рука зарылась в волосы и дернула на себя так сильно, что казалось, скальп вот вот оторвется со склизким, мерзким и разрывающимся звуком. Всё было не так. Одеяло было слишком теплым. Ноги слишком холодными. Волосы слишком густыми. Одежда была слишком обтягивающий, словно душащей её. Обволакивающей… Она была слишком неправильной. Не такой. Она была не она. Екатерина Смирнова не была Екатериной Смирновой.       А почему? В чем причина?       Причина?       Она мычала и умоляла, но только мысленно, потому что физически сделать это было невозможно. Его запах, гнилостно-приторный въелся в каждую частичку её изуродованного свежими шрамами тело. Ей было очень страшно. Она хотела домой, к маме, которая не очень то и была бы рада её приходу. Хотела в школу, к глупому Пятифанову и Бяше. Хотела к нему. К кому? Косу дернули и боль вывела её измученный разум из пожирающей агонии. Воды… Как же она хочет пить…       Катя открыла глаза.       Диван за её спиной смялся под чужим грузом. Все мысли вылетели из головы, как только рядом с ней легла Полина, смотря в потолок задумчивым взглядом. Спина Кати дрожала, а по лицу текли слезы, и, если честно, она сама не поняла, когда именно начала плакать. Ей было так страшно. Ей было безумно страшно. Этот кошмар… И она сама… Это когда нибудь закончится?       Морозова еще несколько секунд молчала перед тем, как дотронуться до напряженного чужого плеча. От касания любимой по всему телу прошел электрический заряд и она дернулась, но не отстранилась, тихо шмыгая носом. Колени поджались еще сильнее, в попытке закрыться, в попытке скрыть слабость, не показать, что ей грустно, что она сломалась. Это Полине должно быть грустно, это она должна плакать и прятаться. А Катя должна быть сильной, должна…       — Иди сюда. — Прошептала Полина, отстраняя ладонь и подняв руку, как бы приглашая к себе, даже несмотря на то, что Катя была к ней спиной и не видела данного жеста. Но та прочувствовала.       Смирнова, только услышав зов любимой, поняла, что ей это не по силам. Не по силам жить не свою жизнь, быть не собой, притворяться сильной. Ведь самое главное, чтобы она была… Самой собой.       Будь счастлива, Кать.       И Катя повернулась, впервые увидела любимую так близко к себе за последнее время. Та была уставшей, вымотанной и лишенной сил, но несмотря на всё, что случилось, на лице её была легкая, нежная улыбка, адресованная только ей. Почему? Почему Морозова её любила? За что…       Расстояние сократилось медленно, словно пианистка не сразу поверила, что ей можно это сделать. Но как только её заплаканное лицо оказалось близко настолько, что она могла разглядеть каждую морщинку возлюбленной, она сдалась. Зажмурившись, уткнулась в чужую грудь влажными щеками, обняла что есть силы и заплакала. Заглушенное рыдание наполнило комнату болезненными для них двоих звуками. Колебание, и Полина выдохнула, аккуратно положив руки на спину, поглаживая, почесывая, не замечая, как на её глазах тоже скопились слезы. Футболка быстро пропиталась чужой солёной влагой.       — Почему..? — Спросила Катя, сжимаясь в чужое тело сильнее. Её глаза всё еще были зажмурены, а забитый нос пытался вдохнуть всеми легкими запах Морозовой, такой родной, но и одновременно далекий… Их колени едва касались друг друга, но это было так интимно и так… Горько, что хотелось плакать ещё сильнее.       Полина ответила не сразу, выпуская дрожащий выдох. Губа скривилась от плача, что внезапно подкатил к горлу. Ощущение Кати в её руках, это объятие и её руки, обвивающие её… Всё это было так долгожданно, но отдавалось, казалось, уже забытой болью. Это было… Боже… Как же они докатились до такого? Как оказались в такой ситуации? Она чувствовала каждое чужое содрогание, каждый вдох, толкающий ей теплым воздухом в грудь. Полина ощущала её боль, ощущала её страдания. И ей было так больно…       — Я люблю тебя. — Лишь сказала темноволосая сломленным голосом, рукой проводя по светлому затылку, почесывая горячую кожу головы. Казалось, слова были излишни, но внутри было столько всего, что другого способа избавиться от этого не было. — Так люблю тебя, Кать…       — И я тебя люблю… — Ответила Смирнова всё так же заглушенно, но отстранилась, чтобы посмотреть в голубые глаза, влажные и блестящие от слез. — Что нам делать?       Девушки смотрели друг на друга взглядом, полным надежды и обреченности одновременно. Что им делать? Что им нужно сделать, чтобы всё было так же, как и раньше? Так же, как и до всего этого? Что им нужно делать, чтобы стало хорошо?       Но у них с самого начала всё было плохо. С того момента, как Катя стала работать в милиции, то… Всё пошло наперекосяк. И Морозова так её любит…       — Я… Не знаю. — Честно ответила Полина, мотая головой. Её голос был тихим, горьким, почти безнадежным. Ладони Морозовой легли на чужие щеки, приглаживая их большими пальцами, размазывая влагу, лаская, подбадривая, задерживаясь на небольшом, припухшем отёке. Но вместо того, чтобы испытать облегчение, Катя лишь скривилась еще больше, сдерживая рыдания, что есть силы. — Я просто… Люблю тебя…       Больше они ничего не говорили. Их тела прижались друг к другу в попытке найти тепло и поддержку, и они действительно находили это. Но еще тут была боль, горечь и сожаление. Осознание того, что это было ненормально. И что если они будут вместе дальше, то возможно, так будет всегда. Всегда будет горько, всегда будет больно. Всегда будет так погано на душе, что захочется задохнуться, но хуже будет, если они будут не вместе. Им хватило тех недель друг без друга, чтобы осознать это. Но не принять.       Они пролежали так пару часов. Сначала плакали, сжимая друг друга, утыкая лица друг другу в шеи и плечи, пытаясь успокоиться и найти покой. Но сил стало не хватать. И вскоре обе затихли, но не засыпали, лежали с закрытыми глазами и обнимались ослабленной хваткой.       Хриплый голос Кати нарушил тишину первым.       — Я уволилась.       Полина немного отстранилась, чтобы посмотреть на возлюбленную, на её лицо, полное решимости. Смирнова сказала ей об этом первая, не дожидаясь, пока Полина спросит сама. И от этого факта где-то в груди потеплело, совсем немного, но стало легче.       — Хорошо. — Ответила Морозова, опуская руку ниже, чтобы найти чужие пальцы и переплести их со своими же, образуя крепкий замок. Дыхание стало спокойным. Обстановка стала легче. — Но почему?       Катя молчала. Её зеленые глаза метались, но не потому, что она не хотела говорить. Она просто не знала, как именно сказать. Но лучше сказать сейчас и сразу, чем откладывать это под предлогом, чтобы обдумать сказанное, верно? Какая разница, как она об этом скажет, если суть остается одна?       — Я никогда не хотела быть в милиции. — Светловолосая повернулась на спину, глядя в потолок, который был едва виден в кромешной темноте. Сердце в груди успокоилось, но находилось на грани того, чтобы забиться в ребра быстрой рябью снова. Она справится. Всё хорошо. Просто очередная правда, которую ей нужно сказать. Правда о том, что она никогда не хотела быть в милиции и работать там, и делала всё это просто из мести. Да. Это ведь просто пустяки, да, Смирнова? Ты издеваешься? Тебя точно после этого не простят. Тебя бросят. И так тебе и надо. Так и надо тебе. Так и надо! — Я…       Полина сжала руку Кати крепче, и этот маленький жест так много значил для неё. Она чувствовала каждую шероховатость на чужих пальцах от недавней игры на скрипки, она ощущала приятную поверхность её подушечек пальцев на своих костяшках. Катя чувствовала тепло, чувствовала поддержку и любовь. И всё это только от сжатия её руки. Просто от руки. Катя больше не одна.       Ты больше не одна.       И никогда не была одной.       — Я пошла туда чтобы отомстить за тебя. — Выдохнула она правду словно комом, который мешал ей дышать и существовать. Тело накрыло внезапное облегчение, даже несмотря на то, что она всё еще не знала, как отреагирует на это возлюбленная. Самое сложное было сделано — сказать. А дальше, кажется, всё не так уж и сложно. — С самого начала я была одержима этим, тем, чтобы убить этого монстра. Я думала что… Так мы станем счастливы. — Катя задрожала, чувствуя прилившие к горлу слезы, еле как прошедшие за это время. Горько, она закончила: — Хотя мы итак были счастливы и… Я всё испортила.       Полина повернула голову в сторону светловолосой, смотря обеспокоенными глазами, как та плачет, глядя в потолок. Не в силах терпеть, она придвинулась ближе, чтобы обнять. Голова легла на чужую грудь. Она ухом прижалась к ней и слышала, как бьется её сердце, которое не видало покоя, казалось, с того момента, как они стали вместе. Невыносимо. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       — Да, но ты не испортила абсолютно всё. — Морозова сделала долгую паузу, чувствуя, как её снова обняли в ответ, крепко и тепло. Мурашки покрыли кожу спины. — Ты делала это из чувства любви и не понимала, что делаешь только хуже. — Пальцы снова переплелись. Взгляд заметался. — Хотя это тебя не оправдывает, но… Вместо прощения, чтобы тебе было легче, могу сказать только это. — Она подняла голову. Глаза в глаза. Блеск и любовь. Только любовь. — Тебе не нужно ничего мне доказывать, Кать. — Сердце стучит в груди, как бешеное. — Я люблю тебя любую. Даже после этого.       Тебе ничего не нужно доказывать.       — Я…       Катя приоткрыла губы перед тем, как заметила, что чужие уже легко вжались в неё с терпким, искренним и медленным поцелуем. Они были сухие. Мягкие. Любимые… Как же давно они не целовались. Как же давно она не чувствовала её губы на своих губах, еще и так робко, нежно и трепетно. Смирнова обняла Полину за плечи, сжала их, прислонилась ближе, лишь бы не разорвать этот поцелуй, лишь бы не нарушить момент. Они сминали уста друг друга так аккуратно, словно каждое неверное движение отдавалось бы в их душу невыносимой болью. Они боялись ошибаться. Боялись делать так, как не делали никогда. Но они всё равно делали. Потому что любви без ошибок не бывает. Никогда.       Она плакала. Сквозь поцелуй чувствовала соль своих слез, стекающих по её лицу. Сквозь закрытые глаза словно видела, как от солоноватого привкуса брови Полины беспокойно нахмурились, а в уголках глаз тоже что-то блеснуло. Она будет стараться ради неё. И Катя сделает всё, чтобы не нарушить это обещание, данное самой себе. Ради себя. И ради Полины. Ради них.       Когда их контакт разорвался, глаза, полуприкрытые, всё еще смотрели друг на друга. Грудь вздымалась в унисон, так же, как и биение их сердца. Катя видела, как дрожат чужие ресницы, видела, как Полина перестала дышать, смотря только на неё одну. И Катя тоже перестала дышать, боясь, что легкий звук от её дыхания испортит этот невероятный момент их сближения. Первого, за долгое время, сближения.       Смирнова снова ощутила её ладони на своих бархатных щеках, снова расслабилась, возобновляя дыхание. Каждая глубокая полосочка на чужих, розовых губах была желанной и невероятной. Каждая морщинка на лице Морозовой была родной и неповторимой. Каждое мелкое движение, каждое вздрагивание бровей, каждая секунда их зрительного контакта.       — Ты… действительно то, что я хочу видеть в своем будущем. — Сказала Катя едва слышно, и ей показалось, что эту фразу она просто произнесла губами, так и не издав ни единого звука. — Прости меня. Еще раз прости.       Полина промолчала. Вместо ответа она снова приблизилась к чужому лицу, целуя сначала щеку, медленно и томно, затем скулу, ближе к уху, доходя до самой мочки. Каждое касание её губ было наполнено всеми возможными чувствами, которые только можно было испытать, находясь рядом с друг другом. И этот бархат, щекочущий уста, был невероятно приятным. Родным. Любимым. Каждый сантиметр лица бывшего капитана был помечен невидимым следом любви, которой, несмотря на все трудности, было так много, что способа вылить её наружу уже не было. Но они всё равно находили, как это сделать.       Катя знала, что не прощена, знала что, возможно, её не простят. И это было больно, да, было неприятно. Но в этот раз она бессильна. Она не побежит искуплять вину. Она не пойдет доказывать ей свою любовь, не спрашивая разрешения. Всё, что та сделает, так это просто… Подождет. Даст ей время. И даст время себе. Это нужно было и ей.

***

      Весенний ветер взъерошивал светлые волосы девушки, то поднимая их, то опуская, завязывая отдельные прядки в невидимые узелки. Редкие проплешины травы между могильными камнями мерцали своей изумрудной чистотой и влагой после утренней мороси, атаковавшей их город. Рука провела по мокрому стеклу рамы, под которой находилась черно-белая фотография Оли, сделанная для дела тогда, когда та очнулась, смотря в объектив непонимающими глазами. Катя пыталась найти фото, где она улыбается, но… Ничего не нашла.       Её улыбку она запомнит навсегда, запечатает в своем сердце. Её невинную, детскую улыбку. Её красивый и звонкий смех. Её щурящиеся, от радости, глаза. Её белоснежные локоны, лезущие в лицо. Её глаза, кристально голубые, светящиеся от больничной лампы.       — Какая она была? — Спросила Полина позади неё, наблюдая, как Смирнова аккуратно очищает землю возле могильной плиты от сорняков, атаковавших ту так быстро, что было непонятно, когда они вообще успели вырасти, если на улице только недавно стало по настоящему тепло. Грязь, застрявшая под ногтями, резала глаза. Но каждый сорняк был строго выдернут.       После вопроса девушка замерла, раздумывая. Какая была Оля? Можно ли уместить всё, что она знает о ней, в одно предложение? Или же наоборот, даже слов не хватит, чтобы её описать?       Непонимающий взгляд Оли с фотографии всё, что сопровождало Катю, пока она думала.       — Ну… Она была… Ребенком. — Ответила Смирнова, возвращаясь к очистке надгробья. В этот раз она достала тряпку, чтобы вытереть пыль с черного мрамора, поставленного сюда только недавно, заменив прошлый временный камень. Гравировка с именем, датой рождения и датой смерти была практически всей информацией, которую знали другие об этой удивительной девочке. Но Кате было повезло узнать этого ангела больше. — Наивным, глупым ребенком, как и все дети. Просто ребенком, которому судьба приказала повзрослеть слишком рано.       Морозова молчала, ведь сказать было особо нечего. Пение птиц в глубине леса, который находился рядом с ними, окутывало слух, как и шелест травы. Она волнами двигалась по направлению ветра, образуя невероятные узоры. Это было поистине волшебно. Жаль, что Оля больше не сможет увидеть этого. Не сможет больше ничего…       — Она была умной девочкой. — Продолжила Катя, доходя тряпкой до плиты на земле, слегка протирая её. Рядом лежало пару конфет, которые так любила Оля, выпрашивая их у капитана каждую возможную встречу. Их модная, западная упаковка ярко выделялась на фоне камня. — Всегда ждала, пока я приду и дам ей какую нибудь конфету. — Девушка встала, отряхнув колени. — А что еще можно сказать о ребенке?       Полина с сожалением перевела взгляд. Три ромашки она сжимала в руке, находя силы подойти ближе и положить их у самой фотографии, стекло от которой уже высохло, блестя на солнце налетом, оставшимся после капель.       — Это самое ужасное. — Морозова сказала, вставая рядом с любимой. Взгляд двоих был на этой фотографии. Три ромашки спокойно лежали рядом. Они были такими же белыми, как волосы девочки на фотографии, такими же белыми, как крылья на её спине сейчас, где-то на небесах. — Что она ушла еще до того, как о ней что-то можно было бы сказать. Мне жаль.       — Ты… — Отомстила, хотела сказать Катя, но прикусила язык. Ей пора навсегда забыть это проклятое слово и больше никогда не думать о нем. — Ты бы ей понравилась.       На лице темноволосой появился намек на легкую улыбку. Всего на секунду, на короткое мгновение, во время которого они посмотрели друг на друга. Но этого было достаточно.       — Если бы я знала о ней, то удочерила бы. — Сказала Полина, бросая последний взгляд на фотографию перед тем, как развернуться. Влажная тропинка вела к выходу из кладбища, но девушка не убегала. Она принимала.       Катя молчала. Эти слова принесли ей и облегчение, и боль одновременно. Если бы она только сразу сказала обо всем, то… Возможно, всего этого можно было бы избежать. Всё было бы хорошо.       С этим чувством она ничего не сможет сделать. Может лишь держать его внутри себя, словно светлячка, укрывая руками от сильного вихря вины и ожидая, пока то само не угаснет, оставляя после себя лишь иллюзию присутствия. А иначе она изведет себя до самого конца, не давая себе ни минуты покоя.       Отпусти. Прими. Не пытайся думать о том, что могло быть лучше. Цени то, что есть сейчас.       И Катя, не избегая непонимающего взгляда Оли с фотографии, развернулась, уходя в противоположную сторону, следом за возлюбленной.       От одной из ромашек, которые положила Морозова, отпал лепесток, медленно и аккуратно, словно пушок, приземляясь на землю рядом. Концы от конфетных фантиков шелестели от ветра, касаясь друг друга. Кучка сорняков, возложенная неподалеку, уже начала сохнуть под теплым солнцем, которое сегодня было особенно ярким. Пролетающая мимо бабочка села на угол черного камня, складывая крылья. День обещал быть теплым.

Конец.