Шрамы памяти

Темнота. Густая, вязкая, как деготь. Джисон стоит посреди поля, но не видит ни звезд, ни луны — только черноту, простирающуюся до самого горизонта. Под ногами хрустит что-то... Он наклоняется, проводит пальцами по земле. Песок? Нет. Стекло. Осколки. Миллионы осколков, острых как бритва, покрывающих землю вместо травы. И тогда он замечает фигуры. Минхо лежит в нескольких шагах, его тело пронзено десятками стеклянных шипов. Глаза открыты, но пусты. Кровь — черная в этом мраке — медленно растекается по осколкам, сливаясь с ними, как будто он сам становится частью этого места. Джисон хочет закричать, но звук застревает в горле. Он оборачивается. Черен. Она сидит, прислонившись к обугленному дереву, ее винтовка сломана пополам. Живот распорот, пальцы судорожно сжимают что-то — маленький металлический медальон. Лицо бледное, почти прозрачное. — Почему... — шепчет Джисон, но она не слышит. Ее губы шевелятся, словно она пытается что-то сказать, но вместо слов изо рта вытекает черный дым. И тогда раздается смех. Хенджин. Он стоит поодаль, спиной к Джисону, его плечи трясутся от хохота. — Хенджин! — наконец вырывается у Джисона. Тот медленно оборачивается. И Джисон видит, что это не Хенджин. Это Феликс. А на его лице — улыбка, широкая, безумная. — Проснись, — говорит он голосом полнсм безумия. — Проснись, 83-й. И мир взрывается стеклом. *** Джисон дергается, вскакивая с нар. Темнота. Но теперь — знакомая. Пещера. Потрескивание углей в печке. Рядом спит Черен, ее пальцы все так же сжимают нож. Хенджин храпит, раскинувшись, как обычно. Минхо сидит у входа, его силуэт чернеет на фоне слабого лунного света. Он оборачивается: — Кошмар? Джисон кивает, сжимая дрожащие руки. Минхо бросает в печку еще дров. — Иди спать. Завтра тяжелый день. Но Джисон еще долго сидит, глядя в огонь, пытаясь стереть из памяти образы сна. Особенно — улыбку Феликса. И слова, которые он сказал. Проснись. Как будто это был не просто кошмар. Как будто... предупреждение. *** Хенджин проснулся первым, как всегда. Солнце еще только пробивалось сквозь щели в скале, но он уже возился у потухшей печки, раздувая угли. Его движения были осторожными, чтобы не разбудить остальных – особенно Черен, которая обычно вставала в последний момент, злая как черт. Он налил воды в котелок, достал последние сухари, аккуратно разломал их пополам – побольше для остальных, поменьше себе. Потом подошел к Джисону, все еще дрожащему во сне, и накрыл его своим одеялом. – Опять кошмары, бедолага, – пробормотал он, поправляя подушку под его головой. Минхо наблюдал за этим, притворяясь спящим. В его голове всплывали воспоминания – другой лагерь, другие лица. Тогда, в прошлой жизни, он бы назвал такую заботу слабостью. "Выживает сильнейший, – голос командира резал память. – Остальные – балласт." Он сжал кулаки. Хенджин вдруг обернулся, поймав его взгляд. – Ага-а, доктор не спит! – шепотом прошипел он, ухмыляясь. – Притворялся как маленький ребенок, да? Минхо сел, сдерживая раздражение – больше на себя, чем на Хенджина. – Ты слишком много болтаешь. – Это я еще не разогнался! – Хенджин подсел ближе, протягивая ему чашку с чаем. – Держи, грел специально. Знаю, ты любишь покрепче. Минхо взял чашку, удивленный. – Откуда... – Вижу же, как ты морщишься, когда Черен заваривает свою травяную бурду. Черен зашевелилась в углу, не открывая глаз: – Слышу, сволочь. Хенджин рассмеялся, но тут же приглушил звук, глядя на спящего Джисона. Минхо вдруг осознал, что этот болтун, этот вечный шут – единственный, кто запомнил, какой каждый из них пьет чай. Слабость? Нет. Сила – другого рода. Джисон застонал во сне, его пальцы вцепились в одеяло. Хенджин тут же наклонился, легонько тряхнул его за плечо: – Эй, красавчик, просыпайся. Кошмары – нафиг, день – добрый. Джисон открыл глаза, сбитый с толку этой внезапной бодростью. – Ты... всегда такой? – О, это он еще на сонную голову, – зевнула Черен, поднимаясь. – К полудню станет невыносимым. Хенджин бросил в нее сверток с едой: – Зато я завтрак приготовил Минхо наблюдал за ними, чувствуя странное тепло в груди – и тут же подавил его. "Слабость", – снова шепнул голос в голове. Но почему-то сейчас он звучал все тише. А смех Хенджина – все громче. И мир, несмотря на все опасности, казался чуточку светлее. *** Февраль сдавал позиции. Снег уже не хрустел под ногами, а чавкал мокрой кашей, проваливаясь в грязь. С крыш свисали хрустальные сосульки, капавшие назойливо, как тиканье часов. Дождь шел третьи сутки — не сильный, но мерзкий, проникающий под одежду, заставляющий кости ныть от сырости. Хенджин сидел на корточках у входа в пещеру, ловя капли в жестяную кружку. Его рукава были закатаны, и если бы кто-то присмотрелся — увидел бы тонкие, едва заметные шрамы на внутренней стороне предплечий. Старые. Аккуратные. Как будто кто-то старательно выводил параллельные линии. Черен вышла из пещеры, на ходу застегивая плащ. Ее взгляд скользнул по его рукам, но ничего не сказала. Она знала. Помнила тот вечер, когда нашла его в сарае за их старым домом, с окровавленным лезвием в руках. Тогда она не плакала. Не кричала. Просто села рядом, забрала нож, и залатала его раны сама, потому что больницы были не для таких, как они. — Дождь скоро кончится, — пробормотал Хенджин, не глядя на нее. — Знаю. — Будет грязь. — Знаю. — Феликс легче найдет наши следы. Черен вздохнула, доставая сигарету, украденную еще в деревне. — Ты сегодня особенно весел. Хенджин усмехнулся, но в глазах не было привычного озорства. — Просто думал… если бы тогда, в сарае, ты не пришла… Черен резко выдохнула дым, перебивая: — Но я пришла. Они замолчали. Дождь стучал по камням, вода в кружке Хенджина уже почти переливалась через край. — Эй, сестренка… — Что? — Спасибо. Черен закатила глаза, но кончик ее сигареты дрогнул. — Идиот. Минхо вышел из пещеры, его взгляд сразу отметил их напряженные позы, но он ничего не спросил. — Джисон вспомнил еще кое-что. Хенджин встал, стряхнув воду с рук. Шрамы скрылись под рукавами. — Ну что, док, значит, пора в путь? Минхо кивнул. — Пора. И они пошли — сквозь дождь, сквозь грязь, сквозь память, которая, как эти февральские лужи, то замерзала, то снова растекалась черными зеркалами. *** Феликс стоял на краю оврага, промокший до нитки, и смотрел вниз, где мутный поток талой воды смывал последние следы. Его люди копошились внизу, поднимая из грязи обрывки бинтов и пустую консервную банку – жалкие крохи, оставленные теми, кого он преследовал. Капитан не двигался. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с потом, но он даже не моргнул. В руке он сжимал смятый листок – вырванную страницу из блокнота Минхо, найденную в разгромленной клинике. На ней были наброски анатомии человека, а в углу – маленький, едва заметный рисунок. Птица в полете. – Капитан! – Сержант Сынмин подошел, шлепая по грязи. – Следы ведут на северо-восток. К старым шахтам. Феликс медленно повернулся. Его глаза – серые, как этот дождливый день – были пусты. – Они знают, что мы идем. – Конечно знают, – Сынмин закурил, прикрывая сигарету ладонью от дождя. – Но куда им деваться? Феликс не ответил. Его пальцы разгладили мокрую бумагу, следя за контурами птицы. Он вспомнил другого человека, который тоже рисовал птиц. Того, кто когда-то сидел с ним в одной казарме, смеялся над его шутками, а потом... Потом выбрал сторону. – Капитан? Феликс резко скомкал листок. – Выдвигаемся. Сынмин кивнул, крикнул что-то солдатам. Феликс уже шел вперед, не оглядываясь. Дождь лил сильнее. Где-то впереди, за этой серой пеленой, бежали те, кого он должен был найти. Те, кто знал правду. Те, кто мог напомнить ему то, что он давно похоронил. И особенно один. Тот, чьи глаза были такими же, как у человека из его прошлого. 83-й. Джисон. *** Дождь барабанил по крыше заброшенной шахтерской казармы, куда они добрались к вечеру. Стены пропускали ветер, в углах плесневело, но хотя бы здесь было суше, чем под открытым небом. Джисон сидел у развалившейся печки, разбирая найденные в углу пожелтевшие бумаги – карты, отчеты, что-то, что могло бы навести на след "Проекта Лазарь". Черен чистила винтовку у входа, она делала это часто без надобности, привычка и способ отвлечься. Хенджин разводил огонь, напевая под нос какую-то бессмыслицу. Минхо вошел снаружи, стряхивая воду с плаща. Его лицо было напряжено. – Они близко. Тишина. – Насколько близко? – спросил Джисон, не поднимая глаз от бумаг. – День. Может, два. Хенджин присвистнул, подбрасывая в огонь щепки. – Ну, хоть поужинать успеем. – Это не шутка! – Минхо резко повернулся к нему. – Феликс не остановится. Он вырежет нас всех, если доберется. – Значит, не дадим ему добраться, – пожала плечами Черен. Джисон вдруг встал, швырнув бумаги на пол. – А может, хватит бежать? Все замолчали. Даже Хенджин перестал улыбаться. – Что? – Минхо сжал кулаки. – Я сказал – хватит. – Джисон шагнул вперед. – Мы все время убегаем, прячемся, а они находят нас снова. Может, пора дать бой? – Ты сошел с ума, – холодно сказал Минхо. – Они вооружены, их больше. – А мы что? Дикие кролики? – голос Джисона дрогнул. – У нас тоже есть оружие. И я... – он ткнул себя в грудь, – я начинаю вспоминать. Что они со мной сделали. Что я могу сделать. Минхо резко схватил его за руку. – Ты не знаешь, о чем говоришь. – А ты знаешь? – Джисон вырвался. – Ты все контролируешь, все решаешь за нас. Может, хватит? Тишина стала густой, как смола. Хенджин встал между ними, широко улыбаясь, но глаза были настороженными. – Эй-эй, бро... Спокойнее.. ты тоже. Давайте лучше поедим, а потом... – Заткнись, Хенджин, – резко сказала Черен. Он обернулся к ней, подняв брови. – О, и ты тоже? – Они должны это выяснить. – Пусть дерутся, значит? – голос Хенджина впервые потерял веселье. – Если надо – да. Минхо и Джисон все еще стояли друг напротив друга, как два острых клинка. – Ты не понимаешь, с чем играешь, – тихо сказал Минхо. – То, что в тебе... это может убить нас всех. Джисон побледнел. – Что ты имеешь в виду? Но Минхо уже отвернулся, хватая свой рюкзак. – Мы уходим на рассвете. Кто со мной – хорошо. Кто нет... – он посмотрел на Джисона, – ваше дело. Хенджин вздохнул, потирая переносицу. – Блин. Ну и вечер. Джисон стоял, сжав кулаки, глядя в спину Минхо. Черен наблюдала за всем этим, ее пальцы сжимали винтовку. А дождь за окном лил и лил, смывая следы. Но не гнев, не страх. И уж точно не те слова, что висели между ними, как неразорвавшаяся граната. *** Ночь сгустилась над шахтой, но никто не спал. Минхо сидел у потухшего костра, методично чистил пистолет. Каждое движение — точное, выверенное. Как будто если он сделает все правильно, то и мир встанет на свои места. Но внутри бушевал хаос. Он видел, как Джисон смотрел на него — с предательством, с болью. *"Ты не доверяешь мне"*. И самое страшное — он был прав. Через разваленную перегородку доносилось ворчание Черен — она собирала снаряжение, явно готовясь уходить с Минхо. Ее преданность была железной, но даже она бросала тревожные взгляды в сторону двери, за которой исчез Джисон. Хенджин стоял посередине, разрываясь. Его пальцы нервно перебирали край куртки. — Черт возьми, — прошептал он вдруг и резко направился к выходу. *** Джисон сидел на ржавых рельсах за шахтой, колени подтянуты к груди. Дождь превратился в мелкую морось, но он все равно промок насквозь — не замечал. В голове стучало: "Что я могу сделать". Воспоминания приходили обрывками — белые стены, боль, чьи-то крики... и сила. Страшная, неконтролируемая. — Эй, философ. Хенджин плюхнулся рядом, протягивая ему потертый фляжник. — Не пью, — буркнул Джисон. — Сегодня можно. Он взял флягу, глотнул — и тут же закашлялся. Хенджин хлопал его по спине, смеясь. — Ну и слабак! — Что тебе надо? — Джисон вытер губы. — Чтобы ты не дулся как подросток. Минхо... он не хотел тебя задеть. Джисон сжал флягу так, что металл затрещал. — Он боится меня. — Нет, — Хенджин неожиданно стал серьезным. — Он боится за тебя. только шелест листьев прерывал минуту тишины между ними — Он был там, Джисон. В этом аду. И видел, что они делают с людьми, он понимает тебя как никто другой....мне кажется он знал тебя раньше. Хенджин очень хорошо понимал людей, он видел всю их суть. Джисон закрыл глаза. — А что, если со мной что-то не так? Все это началось из-за меня, вся эта погоня за вами была моей виной... — ты не виноват — Хенджин улыбнулся, но в глазах была сталь. — мы никогда не считали, что это из-за тебя. *** Черен вышла из шахты, нагруженная рюкзаками. Ее взгляд сразу нашел Хенджина и Джисона на рельсах. — Собирайся, — бросила она брату. — Мы уходим. Хенджин поднял брови. — "Мы" — это кто? — Те, у кого есть мозги. Джисон встал, его лицо в темноте было неразличимо. — Я не пойду с вами. Черен замерла. — Ты что, серьезно? — Да. — И что будешь делать? — То, что должен, — он повернулся к ним, и в его глазах горело что-то чуждое, пугающее. — Вспомнить. Хенджин вскочил, протянув руку. — Подожди, давай обсудим... Но Джисон уже отступал в темноту. — Джисон! — в голосе Хенджина впервые прозвучала паника. Тот остановился, не оборачиваясь. — я не могу больше убегать от себя самого. И растворился в ночи. *** Минхо стоял в дверях, слыша все. Его пальцы сжали косяк так, что побелели суставы. "Я должен был сказать ему правду". Но было поздно. Черен резко развернулась к нему. — Доволен? Он не ответил. Хенджин схватил свой рюкзак. — Я иду за ним. — Нет! — Минхо шагнул вперед. — Феликс близко. Если мы разделимся... — Тогда терять нечего, — Хенджин улыбнулся, но глаза были пусты. — Сестренка, береги старика. Черен хотела что-то сказать, но он уже бежал — туда, где исчез Джисон. Минхо опустил голову. Они разваливались на части. И где-то в этой тьме Феликс шел по их следу. *** Джисон шел сквозь лес, не разбирая дороги. В висках стучало: "Вспомни. Вспомни. Вспомни". И тогда — удар в голову. Он рухнул на колени, мир поплыл. Из темноты вышел Феликс. — Привет, 83-й, — улыбнулся он. — Давно не виделись. И все поглотила тьма.