silent youth

Иногда, целый мир может прятаться в самых маленьких вещах: в дождевых каплях, в настенных часах или в старых, потрепанных блокнотах. На столе валяется немного жалкий, потертый дневник, в кожаной потрескавшейся обложке. Он пережил три конца света, один из которых — утопление в раковине, из-за своего «бессмысленного» содержания, второй — вырывание страниц прямо из середины, причем по той же причине, и третий — скромная казнь, через выкидывание с окна. И все три конца света были пережиты. Конечно, не без потерь, но с минимальными утратами. Минхо сушил, склеивал и зашивал. И всё это, чтобы сохранить частичку души, оставленной в строчках на бумаге. «Когда я говорю о мыслях, я имею ввиду не звонкий голос, а скорее наоборот — что-то тихое, шепчущее мне правильные слова на ухо. Иногда мысли могут быть оглушительными, будто выбитые огромными барабанными тарелками. Взять, например, вчерашний день: мне передали горсть леденцов в разноцветных обертках, а мои мысли закружились так, будто я отпраздновал все свои дни рождения разом. Когда я существовал там, мои мысли были тише, чем стоны обшарпанных стен, а здесь, среди бесчисленных книг, хрустальных сервизов в шкафах и под наблюдением ушастого, я начинаю отчетливо слышать их»

***

— Прости, что всё так внезапно вышло, — просит Феликс, свисая с железной перекладины вниз головой — он забрался на самый верх местами ржавых турников и теперь валял дурака. — Надо было предупредить тебя раньше. Ты же знаешь, весной я становлюсь неимоверно рассеянным. Минхо пинает песок, витая в облаках. — Да это ничего, — успокаивает он, наблюдая, как по его кедам ползёт рогатый, перламутровый жук. Он цепляет его пальцами и сажает на железный турник. — Это важно! Я не хочу, чтобы сегодняшний день был тебе в тягость. Он должен быть особенным! — не унимается Ликс, возвращая голову в естественное положение. Теперь он сидит, всматриваясь вдаль. — Ну и где он? Обещал же прийти… Сзади кашляют, будто пускают сигнальную ракету, оповещая о себе. Минхо от неожиданности слишком сильно задевает пальцем рогатого жука, и тот улетает, недовольно жужжа, а Феликс тут же приземляется рядом, спрыгивая с перекладины. — Ни секунды в тебе не сомневался, — привирает Ликс, смотря на пришедшего. Он локтем пихает друга в бок. — А ты чего молчишь, Хо? А Хо застыл, забыв и про улетевшего жука, и про важность сегодняшнего дня, а всё из-за того, что за спиной прилетевшей ласточки прячется то самое ежевичное чудо. — Я привел с собой брата, — Хёнджин представляет стоящего сзади. — Вы же не против? Его Джисоном зовут, если что. — Чем больше гостей, тем лучше! — говорит Ликс, светясь от счастья. Он пружинит в коленях, подхватывает братьев под руки и ведёт к подъезду. Минхо открывает им дверь, вводя заученный, выцарапанный на корке сознания четырехзначный код, и скользит за ними по лестнице. Дома у Феликса всегда гуляли замысловатые запахи: кондиционера для стирки с ландышами или миндалем, смолы и хвои, малинового варенья, старой бумаги и нагретой древесины — как будто воздух сам запоминал его настроение. Сегодня пахло по-особенному: озорством, секретами и множеством свечек. Феликс распахивает дверь в свою комнату и усаживает гостей на кучу разноцветных одеял, лежащих на полу. Его комната скорее была похожа на мягкий шалаш, чем на то, что обычно привыкли представлять самые обычные люди. Здесь повсюду что-то висело: компакт-диски, переливающиеся всеми существующими цветами; старые рисунки, которые они с Минхо вырисовывали ломаными неточенными карандашами, когда обоим было чуть больше осознанного возраста; гирлянды со звездами — некоторые из них, к сожалению, давно уже не светили, но снимать их никто не решался: утилизация тонких созвездий приравнивалась к предательству целого неба. И, в общем, вся комната была слишком откровенным воплощением его души. Хорошо, что Феликс был, есть и остается Феликсом. Да, немного ребячливым, неосознанным, но воистину искренним. — Минхо, поможешь мне принести пирог? — спрашивает он, направляясь в кухню. — Зачем? — интересуется Джинни, вытаскивая торчащие из одеяла нитки и накручивая их на пальцы до такой степени, что те болезненно белеют. — Холодильник иногда кусается, да и свечи могут сбежать, — хихикает Феликс, пропадая в длинном коридоре. От него остается расплывчатая дорожка звездной пыли. Минхо следует за ним, ловя себя на мысли, что до дрожи боится отводить взгляд от ежевичного чуда, будто оставь его без внимания на несколько секунд — он поблекнет, рассеется как туман и бесследно исчезнет. Холодильник недовольно рычит, когда Феликс бесстыдно роется у него в полках, будто щекочет между ребер. На дверце висят магниты и записки, написанные от руки. Большинство немного кривые, выцарапанные на ходу — «Не ешь стоя», «еда не появиться, если будешь просто открывать холодильник и смотреть на полки. Приготовь сам», «Забеги за молоком» — и рядом премагничненая купюра, которую по неизвестной причине игнорировали. Реже встречались более аккуратные, подготовленные заранее — «ушла на работу, допоздна не гуляй». И ещё много-много разных листочков. На каких-то выписаны даты с короткими пояснениями, на каких-то — случайные слова, о значении которых, вероятно, даже сам их автор давным-давно забыл. — Держи, — Ликс вручает Минхо вишневый пирог. — Его, наверное, хорошо было бы разогреть… — И так пойдет, — в ответ отмахиваются, возвращаясь в комнату. Феликс приносит каждому по кружке, расписной чайничек из сервиза и бесчисленное множество свечек — они самые разные: в форме звёздочек и лун, в виде леденцов, фонариков на длинных ножках, в полосочку, уже жжёные когда-то давно, — и вместе с этим приносит настроение. Минхо не может представить, как всё это поместилось у него в ладошках. Ликс с трепетом втыкает свечи в пирог, прикусив язык — очень-очень старается. — Теперь вам… — тянет Хёнджин, прикидывая сколько свечей он видит перед собой. — Ну, точно больше семидесяти. — Пятидесяти шести, — поправляет Минхо, наблюдая за Джисоном, который за всё время не сказал ни слова — тот только прячет глаза и крутит в руках кружку со сколом. — Хотя я не уверен. Может меньше? — Это на двоих, или вам каждому по-столько? — Хёнджин хитро щуриться. Он был восхитителен — в своей небрежной изящности и ангельской внешности. Будто целиком и полностью создан из мрамора — белого, с еле видными трещинками. Стоило ему заговорить, как мрамор начинал дышать. Голос как тонкая серебряная нить, натянутая между тишиной и смехом, и взгляд — острый, как лезвие, но не холодный. В нём таилась история, которой ещё не было, но которая вот-вот начнётся. Он смотрел так, словно уже знал, что случится завтра. И, может быть, чуть насмехался над этим. Под глазом — родинка. Как случайная капля чернил на белом пергаменте. Не изъян — всего-то чья-то подпись. — На двоих, — отвечает Феликс, усаживаясь поудобнее. — Но свечи пусть задувает только Минхо. — Это почему? — удивляется он, наконец отрывая взгляд от парня, сидящего напротив. — Моё желание уже исполнилось, — Феликс, поглядывает на мраморное великолепие, с пальцами, обмотанными нитками. Минхо задумчиво кивает, совершенно не понимая, что он имел ввиду, но спрашивает только: — Я смогу загадать пятьдесят шесть желаний? Феликс чешет затылок. На щеках прибавляется ещё несколько веснушек. — Если будешь задувать по одной свечке, то теоритически… — Все равно сбудется только одно, — прерывает их Хёнджин. — Сколько бы ты не загадал сегодня. Так что задувай все свечи сразу, а то мы состаримся, если будешь тушить по одной. — А что плохого, в том, чтобы состариться? — Ну… быстрее умрём, наверное? — Можно легко стать бессмертными, — качает головой Феликс, доставая из тумбочки зажигалку, припрятанную под кучей бумаг. — Достаточно просто влюбиться. Он чиркает колесиком, искрится вместе с зажигалкой и плавит воск огнём. На пироге танцуют огоньки, меняя очертания от каждого вздоха рядом с собой. На самом деле, Минхо не нашел бы пятьдесят шесть желаний. Ему и двадцать сложно было найти. А вот десять — вполне возможно. — Выбирай, ты сейчас задуешь, и тебе исполниться семнадцать, или ты ещё подождешь? — с нетерпением спрашивает Феликс, расставляя маленькие блюдечки перед гостями. — Думаю, я ещё подожду, — говорит Минхо, еле заметно улыбаясь. — Мне некуда спешить. — Действительно, не за чем взрослеть раньше времени, — соглашается Ликс. — Если захочешь, можешь сделать это в следующем месяце. — В следующем? — хмурится Хёнджин. — Но так же нельзя. — Кто сказал? — Феликс прячет возмущение за беззлобным шипением, и смотрит на Хёнджина так, будто это он загадка. — Ты не можешь праздновать дни рождения каждый месяц. Это нелогично. — Логика — как строгий костюм, а я в пижаме. И мне удобно. У Хёнджина будто лопается голова, разлетаясь как мыльные пузыри. Поразительное легкомыслие и уверенность. Разве человек может так просто играть с датами и числами, забывая кто он на самом деле? Феликс не унимался. Говорил, пока сдирал застывший воск с теста: — Я родился в июне, а потом — случайно — ещё раз в июле. Мне везёт. — Это не везение. Это самовнушение, — Хёнджин тяжело вздыхает, с его губ срываются капли скуки и отторжения — он так и не понял главного. Феликс не был родным ребенком в семье. Его воспитывала чужая женщина, принявшая на себя роль мамы почти случайно. Она забрала его к себе, возможно, из жалости, чтобы мальчик не мучился в самом страшном месте на свете, живя без родителей. Она была одна, совсем, без крепкого плеча рядом, но несмотря на это, стала для Феликса целой вселенной. Он сидел на лавочке, погрызанной временем, укутавшись в большущее одеяло, несмотря на то, что на улице стоял вязкий зной. Ему тогда было четыре, может пять, а может он просто родился в тот вечер, когда она присела рядом, пока другие дети носились на площадке во дворе детского дома, открыла термос с яблочным чаем и спросила: — Ты здесь давно? Он пожал плечами так, будто это был язык, на котором его понимали чаще всего. С тех пор он стал неуверенно называть её тетей, а потом лаского — мамой. Феликс никогда не спрашивал, почему она выбрала именно его. Возможно, потому что он не ломал замки из песка в общей песочнице, а может потому, что в тот вечер он не плакал, а просто сидел, как будто кого-то ждал — и этот кто-то оказался ею. Иногда они молчали по утрам, когда чай был горячее, чем мысли. А иногда смеялись, и Феликс светился ярче обычного, что люди в пятиэтажке напротив кусали локти от зависти и думали: у них в квартире есть собственное карманное солнце. Он учился готовить, потому что она сказала, что хорошая еда — это язык любви, только более съедобный. Он лепил из пластилина маленькие фигуры людей, и она называла их «жеванными героями». Она всегда искренне радовалась Минхо, когда тот скромно приходил к ним домой и сверлил взглядом собственные ботинки. Мальчишки познакомились случайно — Феликс сбил Минхо, когда катался на велосипеде, который любезно одолжил у дворовых мальчишек. Пришлось вести его домой и кормить конфетами, лишь бы он не грустил из-за порванной штанины и ссадины на щеке. На момент их знакомства Ликс всего несколько месяцев жил в прекрасном мягком шалаше, но привык к дому настолько, что, казалось, он появился там с самого начала. Даже не с рождения, а когда-то до. А Минхо тогда ещё был любим и оберегаем, являлся самым счастливым мальчиком на свете, которого гладили по голове перед сном, а утром крепко обнимали, нашептывая его имя. После десяти счастье лопнуло. Хотя, может, его разорвали собаки, утащили монстры, живущие под кроватью, или кто-то утопил его в этиловом спирте. Разве есть оправдание тем, кто поменял жизнь на существование? И тогда Минхо удивлялся, как абсолютно незнакомая женщина могла так чисто полюбить мальчишку, чтобы считать его своим сыном. Как она, не имеющая с веснушчатым Феликсом ничего общего, отдавала всё, что только могла, и умудрялась любить ещё и Минхо вдобавок, когда его матери не хватало любви даже на одного маленького мальчика. Узнав о страшном, бесчеловечном поступке — пропущенном дне рождения, — Феликс предложил праздновать их вместе, а Минхо не мог отказаться. — Будем отмечать каждый месяц, — говорил он, нагревая иголку над огнем, чтобы проделать дырки в пластиковой коробке, куда они сажали пойманных кузнечиков. Феликс не знал, когда именно он родился. Дата его рождения осталась где-то в забытых бумагах детского дома. Теперь он отмечал свой день каждый месяц — выбирая дату по солнцу, иногда по полнолуниям, и реже — по прилёту птиц. В общем, каждый раз, когда чувствовал, что жизнь — это повод. Минхо наконец задувает свечи. Дым от них поднимается под самый потолок тонкими струйками. Феликс пару раз хлопает в ладоши и вытаскивает всё лишнее из пирога, оставляя его дырявым, как решето. Он разливает чай по чашкам, без умолку болтая о чем-то, разрезает пирог, размазывая варенье по пальцам. Минхо замечает, что Джисон не смотрит в глаза — только на губы, и обратно — в свою кружку со сколом. Догадки лезут в голову, и только самое очевидное обходит его стороной. — Не нравиться чай? — неуверенно спрашивает Хо первое, что приходит на ум. — Я думаю, у Феликса найдется ещё, если этот не по вкусу… Джисон смотрит на него, хлопает длинными ресницами и поворачивается к брату, будто ищет в нём ответ. Хёнджин колдует руками, и воздух в комнате густеет, становиться похожим на мёд, тянется и липнет, совсем как липнет взгляд Феликса и Минхо к его движениям. Когда он заканчивает, махая указательным пальцем, Джисон спешно качает головой, отрицая. — Ему все нравиться, — говорит Хёнджин, и что-то бряцает — его кружка приземляется на блюдечко. Он, кажется, тонет в рукавах собственной кофты: разведет руки в стороны и те обернутся крыльями. Феликс взрывается искрами. Любопытство выходит паром с ушей, и он привстает со своего места, нависая над решетчатым пирогом. — Это ваш тайный язык? — наивно спрашивает он, смотря глазами-копейками, настолько они округлились от удивления. Минхо пытается усадить его на место, неожиданно для самого себя чувствуя укол стыда. — Это не секретный язык, Ликс, — шипит он, дергая мальчишку за футболку. — Это… Он замолкает, слова застревают в горле, и воздух почему-то наполняется пылью. — Язык жестов, — договаривает за него Хёнджин. — Джисон не слышит. Вообще. Феликс выдыхает, бесшумно приземляясь обратно на место. Только тихо шуршат одеяла. — Прям… — Ликс разводит руками, не подбирая нужных слов. — Да. Вообще ничего. Нависает ощутимая тишина. Джисон жмуриться, так, будто и в самом деле слышит. Но ему остается только догадываться, о чём они говорят. Его щеки еле заметно алеют, будто кто-то размазал по ним варенье, и он что-то говорит Хёнджину. Тот хмуриться, явно недовольный сказанным. — Он сказал, что если мешает, может уйти. Сердце Минхо снова колет, но уже не из-за стыда. Феликс спасает положение: — Это совсем не проблема! — восклицает и добавляет более сдержанно, — Ты только… только переводи ему то, что мы будем говорить, ладно? Я постараюсь помедленне. Минхо косит на него взгляд. Для Феликса говорить медленно — упускать время, тратить его впустую. Но то, с каким трепетом, легким смущением и тихой мольбой просил Феликс, не могло не тронуть до глубины души. Хёнджин кивает, снова колдует руками, будто старательно зачаровывает, гипнотизирует без шанса отвести взгляд. Джисон слегка улыбается краешком губ. Он больше не выглядит таким отстранённым. И вдруг вся комната словно делает вдох — тяжесть растворяется. Кто-то вспоминает о торте.

***

— Когда я сказал, что моё желание уже исполнилось, — начинает Феликс, высовывая голову из оконной рамы. Они стоят на балконе и смотрят, как Хёнджин и Джисон маленькими шажками пропадают за копной зелёной листвы — высокий клён, растущий под домом, мешает обзору. — Я имел ввиду его. — Его? — переспрашивает Минхо, не совсем веря ушам. Феликс подвигает к себе перевернутое железное ведро, и встает на него одной ногой, пытаясь пробиться взглядом сквозь листву. Не помогает. — Думаешь, я бы стал просто так воровать чужой зонт, будто у меня своего нет? — И зачем тогда? — Минхо катал в руках прищепку для белья. Та выразительно пахла порошком. — Понимаешь, есть такие вещи, мимо которых невозможно пройти. — Это ты про зонт? — Это я про Хёнджина, — беззлобно цокает он и почти наворачивается, когда спрыгивает с ведра. — Я увидел, как он пытался достать чей-то портфель, заброшенный на карниз электрической будки. Так забавно прыгал, а рядом кто-то помогал и крутился вокруг… он бросил свои вещи, и зонт в том числе, на скамейку неподалеку, а когда вспомнил, что может легко зацепить сумку зонтом, уже не нашел его там, где оставил. Я успел схватить его и рвануть прочь. — Я даже не буду спрашивать, зачем, — говорит Минхо, будто Феликс сам не ответит. — Так я мог обеспечить нашу встречу. Можно сказать, загадал желание, и оно исполнилось. Феликс коситься назад, вглубь квартиры, и смотрит на одинокий зонтик, стоящий в углу. Хёнджин так и не забрал его. — Ты сумасшедший, ты знал это? — Чувствовал, — пожимает плечами и скидывает с подоконника прилипшие березовые сережки. Минхо отпечатывает вечер в сознании, как фотографии на пленке. Чуть заметное дрожание кончиков губ, перерастающее в легкую улыбку, хрупкие движения рук и ослепительный ежевичный цвет волос. Он никогда не признается, что загадал тоже самое, что и Феликс. Только немного изменил суть.