silent youth

зонтики от одуванчиков и тревога, смотанная в клубки

Руки безумно чешутся. Стараться отдернуть себя от мысли провести по ним ногтями нет смысла. От этого они начинают чесаться ещё больше. Под кожей неимоверно зудит. Её будто распарывают, выворачивают, щекочут перьями, протыкают булавками. Каждый раз он проклинает себя. Каждый раз перебирает в голове самые ужасные слова. Адресует их себе. По предплечию снова гуляет раздражение. Ты слишком слаб, чтобы сопротивляться. Слишком слаб, чтобы выполнить данное самому себе обещание. На тебе снова красуются царапины. И только потом понимаешь — это не под кожей, а глубже — в памяти. Наконец чувствуешь облегчение смешанное с болью. Спасение ли это? Избавление смешанное с новыми страданиями.

***

В ванной, в окружении кафельных плиток, застревают осколки рассудительности. По кафельным плиткам скачет смех и рябью проходиться по коже. На кафельных плитках лежат безжалостно отрезанные темные волосы. На кафельных плитках остаются размытые отражения двоих. Счастливых, переполненных жестами, словами, красками и необдуманными решениями. — Ты уверен, что хочешь именно так? — спрашивает Феликс, отмеряя как сильно срезать ножницами ещё одну прядь. — Ещё не поздно остановиться! — Ты предлагаешь мне ходить с оставшимся недоразумением на голове? — Хёнджин сидит перед зеркалом и смотрит на улыбающегося Феликса. — Я вообще-то старался! Очень неплохо получилось… — Да, стрижка: «меня погрызли собаки» — Хёнджин получает по темечку и сразу же извиняется. — Ладно-ладно, прости! Режь как знаешь. Феликс срезает прядь волос и откидывает её в сторону. Кропотливо собирает следующую, накручивает на пальцы. — А давай просто сбреем машинкой? — предлагает Хёнджин. Необычное предложение. — Ты серьезно?! — Феликс не верит своим ушам. — Это ещё можно исправить, — Он обводит голову Хёнджина рукой. — Но если сейчас взять машинку, то можешь попрощаться со своими волосами. — Я уже давно с ними попрощался, как только ты взял ножницы в руки, — ему снова прилетает по темечку. Он смеется, потирает макушку и лезет в ящичек под раковиной. — Ну, можно просто подровнять… Хёнджин достает заветный инструмент. С горем пополам находит розетку и подключает к ней жужжащего монстра. Главное, чтобы их не съели. Феликс прикусывает губы, высовывает язык, старательно сбривает с висков Хёнджина остатки прошлого. В волосах выцветшие воспоминания и неяркие краски. В них запутались все несказанные слова. — А ещё я хочу некоторые пряди покрасить. В белый, — озвучивает свое желание парень. — А я в кислотно зеленый. Ну или персиковый, на крайний случай, — в ответ признается Феликс. Хёнджин удивлено поворачивается к нему лицом, хотя и так может увидеть его в зеркале. — Ты серьезно? У Феликса изумительный натуральный блонд. Такой бывает только в сказках и только у Феликса на голове. Хёнджин не представляет, как можно обратить его светлую макушку в разноцветный хаос. — Неважно какой у тебя беспорядок на голове, главное вовремя назвать его творческим, — говорит Феликс, будто читая его мысли. Он рассматривает себя в зеркале и крутит головой. Крепче сжимает в руках жужжащего монстра. Берет в руки макушку друга и поворачивает его обратно к зеркалу. Ритуал продолжается. — У мамы где-то лежала краска. Можем осветлить меня, а твои волосы просто покрасить мелками, чтобы не убивать их, — предлагает Хёнджин. — И цвета можно менять каждую неделю. Про рассудительность можно забыть. Феликс справляется со своей задачей. Перед ним сидит криво стриженный Хёнджин. Забавный. Теперь он точно похож на хорька. Через некоторое время он уже вертится перед зеркалом в смешной шапочке из фольги, чем-то напоминая сумасшедшего, что боится космического излучения. — Ты случайно не из космоса? — спрашивает Феликс. — Я чувствую странные флюиды, исходящие из тебя. — Из параллельной вселенной, — совершенно серьёзно признается он. С Феликсом уютно. Не страшно, что он может как-то не так про тебя подумать. С ним ты настоящий. С ним ты — это ты. Громкий, когда хорошо, и тихий, когда на сердце почему-то неспокойно. Любящий пританцовывать в любой удобной ситуации, любящий вдыхать аромат персиков и солнца. Любящий огромные рукава у кофт, сдирать потрескавшийся черный лак с ногтей и стразы на цветных упаковках. Скупающий керамические фигурки и журналы в киосках, а ещё, вечно куда-то опаздывающий. — Только не срезай волосы ещё сильнее, — просит Феликс, осматривая его лицо. — Думаешь, мне не пойдет? — Тебе всё пойдет, — слишком легко признаётся. Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. — Просто осенью будешь мерзнуть. Прийдется носить шапки. — Ты прям как моя мама, — вздыхает Хёнджин и признается следом. — Осень моё любимое время года. — Почему? — Ну, знаешь, летом у тебя выгорают волосы на солнце, а осенью выгораешь и ты сам. Осенью ты умираешь, а весной возрождаешься вновь. — Тебе нравиться умирать? — переспрашивает Феликс, хлопая глазами. — Нет же! Осень — как шанс родиться заново, — говорит, сдирая потрескавшийся черный лак с ногтей. — А ещё осенью очень красиво. Не очень холодно, но и не жарко. Обожаю кутаться в большие клетчатые шарфы. — И прятаться от дождя под зонтом? — Феликс хихикает. В крови повышается кислород и немного — сахар. Смех Феликса — сироп. — Если ты мне его наконец вернешь… Ликс только хитро улыбается, шурша фольгой. Она переливается, мнется и прячется в полочке, следом за краской. — А мне по душе зима. Феликс выглядит как буквальное олицетворение лета, ну или в крайнем случае поздней весны. Когда ты уже не думаешь об учебе, когда наслаждаешься быстрым спуском с горы на велосипеде, не боясь потерять контроль, полететь кувырком и разбить колени. Феликс выглядит как тополиный пух. Мягкий, пушистый и неимоверно жаркий. Пышет солнцем и бесконечным количеством светлячков. Феликс простой, но оттого такой сложный. Зима не вяжется с его образом. Хёнджину она не по душе. Может, из-за холода, а может, из-за плохих воспоминаний. — Не терпится увидеть первый снег в этом году, — не перестает говорить Феликс. — Снежинки такие красивые! И каждая особенная, не существует двух одинаковых. Все уникальные. «Прям как ты» — думает Хёнджин, но всё, что делает, это улыбается летающим в воздухе высказываниям. Парень поправляет длинные рукава собственной кофты. Самой обычной, домашней, со свободными широкими рукавами и забавным орнаментом возле воротника. Феликс скользит взглядом через зеркало по случайно открытым рукам Хёнджина. В сердце что-то ёкает. Розовые полосы-нитки скользят от запястьев до локтей. Тонкие, хрупкие, немного припухшие. Царапины, скорее всего оставленные ногтями, хорошо виднелись на светлой коже. Их можно смотать в клубок и связать шарф. Или носки. Кому что хочется. Хёнджин ловит бумажный взгляд Феликса, следит за его направлением, понимает, что привлекло его внимание. Воздух густеет, липнет к легким. Где-то повесилась тишина. Оглушительная. Ощутимая. Вопросов задавать не хочется. Да и не нужно. Всё и так понятно понятно. Хёнджин молиться, чтобы Феликс не стал его жалеть. Чтобы не смотрел, не расспрашивал, ничего не советовал. И Феликс этого не делает. Будто бы слышит тихие мольбы Хёнджина. Просто нащупывает его руку, крепко сжимает его ладонь в своей. Они теплые, приятные. По венам сразу разливается золотистый нектар. Царапины заживают сами собой. Феликс смотрит не на руки. Феликс смотрит в глаза. Он молчит, но это молчание в разы лучше тысячи слов. Взглядом говорит «Это ничего. Это пройдет». Взглядом приглашает начать разговор самому. — Я… — начинает Хёнджин, но Феликс все же прерывает его. — Если не хочешь, можешь не объяснять. Хёнджин не хочет выглядеть беспомощным. Ужасная привычка выдает его с потрохами. Хоть связывай сам себе руки. Хоть надевай смирительную рубашку. Разве не у всех в этом мире есть плохие привычки? Кто-то грызет ногти, кто-то крутит между пальцев украшения, будь то кольца или просто какие-нибудь безделушки. Кто-то щелкает механическими ручками, кто-то выкуривает сигареты пачками, волнуясь по пустякам и не только. Какие-то привычки нормальные. Какие-то — не совсем. Хёнджин хотел быть нормальным. И у него это почти получалось. Хёнджин никогда не вытаскивал чайные пакетики из кружек, ненавидел гладить мятые вещи, всегда терял монетки, упрятанные в карманы, ненавидел распутывать наушники и обожал заучивать стихи наизусть… — Это нервное, с детства… — почти распадаясь на осколки под терпеливым взглядом Феликса, говорит Хёнджин. Он решает начать с самого начала. Вдыхает побольше воздуха и продолжает. — Я учился в самой обычной школе вместе с Джисоном. Многие дети хотели дружить со мной, но я шёл с Джи в комплекте. Многие, когда узнавали что он немой, переставали с нами разговаривать. Ну а я таскался за Джисоном везде, переводил всё, помогал… По коже проходит мороз. Руки снова прошивает стальной леской. Хёнджин дергает плечами, Феликс крепче сжимает его ладони в своих. — Дети бывают очень жестокими, — собравшись с духом, продолжает он, но в уголках глаз всё равно собирается влага, блестит, как жемчужины. — И, к сожалению, мы наткнулись именно на таких. Три щенка решили, что будет смешно лишить глухонемного мальчика его слышащего брата. Меня выловили и загнали в угол, совсем как котенка. Я не сделал им ничего плохого… Маленький одиннадцатилетний мальчик, по совершенной случайности попадается в лапы кровожадных щенков. Льёт слёзы, совершенно этого не стыдясь. Кто же виноват, что он просто не понравился другим? Пришелся не по вкусу из-за своей привязанности к брату. Зато по вкусу пришлись его страдания. — Они откуда-то достали канцелярские ножички и решили проверить, смогу ли я выжить в своей семье без рук… — Хёнджин снова видит перед собой три щенячьих оскала. Три пары рук, в каждой по лезвию. Каждый смог отыграться. По-очереди держа маленького Хёнджина, чтобы тот не вырывался, каждый проводил лезвием по мягкой, светлой коже. У каждого глаза сверкали от вида крови. Каждый был безумно рад слышать чужие всхлипы, мольбу прекратить. Самое интересное — когда жертва сопротивляется. Самое интересное — попутно считать чужие ребра и заламывать пальцы на руках, пока твои друзья расчехляют вены. Они совсем как шнурки. Такие только завязывать в бантики. Страх, гнев и слезы. Всё смешалось и комом застряло в горле. Хорошо, хоть его не перерезали. — Вот смотри, — он тычет пальцем в руку. Среди оставленных им царапин виден шрам. Длинный, давно затянувшийся, по всей видимости глубокий. — Из всех порезов этот оказался самым глубоким. Из-за него я чуть не умер. Хорошо хоть до вен не добрались. Остальные зажили, и шрамов почти не оставили, а этот останется навсегда. Маленький Хёнджин, располосованный вдоль и поперёк, остается валяться на земле, пока его не подбирает проходящий мимо мальчик. Ну как подбирает… Видит полуживого Хёнджина и бежит за помощью. Кричит что-то, что Хёнджин не мог разобрать, как бы ни старался. И лицо мальчишки он не запомнил. Только голос, смутно напоминавший Феликса. Было у них что-то общее. Но Ликса Хёнджин узнал бы из тысячи, даже будучи полуживым. Это был кто-то другой. — Я из этого всего отчетливо запомнил только голос и цепочку у него на шее. Когда он наклонился, подвеска так сверкала от солнца, что я чуть не ослеп. Только из-за неё на секунду в сознание пришёл. Там вроде птичка была на цепочке… Незнакомец, спасший ему жизнь, заставивший дойти пешком до неба, но так и не дотронувшись до липких облаков, спуститься обратно. — Врачи сказали, что пролежи я там на пару минут дольше, точно увидел бы свет в конце тоннеля, — усмехается он, невольно вспоминая, какими глазами на него смотрели медсестрички в палате, не веря увиденному. Вспоминает, как плакала мама. Много и долго. В основном ночами, всхлипывала и всегда старалась успокоится. Думала, что её не слышно. — Мама с папой написали на них заявление, но их родители почти отмазали своих драгоценных детей. Богатые сволочи, — яд капает с губ Хёнджина. Феликс молча мнется. — Они выплатили штраф, который еле покрыл затраты только на то, чтобы мои руки из состояния располосованного мяса срослись обратно во что-то более-менее человеческое. Ну а родители перевели нас в другую школу, чтобы такого больше не повторилось. Наверное после этого случая Джисон стал ещё тише. Хёнджин никогда не говорил, что пострадал из-за него. Но брат всё равно виновато опускал взгляд, будто обо всём догадывался, поджимал губы, винил себя. Хёнджин убеждал его в обратном. Пресекал эти мысли и держал брата ещё ближе к себе. Руки заживали долго. Дольше чем он ожидал, и даже дольше, чем прогнозировали врачи. Кожа под бинтами ужасно чесалась. Мальчик был готов вгрызаться в собственные руки зубами, лишь бы прекратить эту пытку. Оказалось, что даже после этого случая, вселенная не собиралась его жалеть, и подкинула ему ещё сюрприз. Раны долго не затягивались из-за недостатка витаминов, названия которых Хёнджин не запомнил, как бы не старался. Их тоже вырезали канцелярским ножичком прямо из памяти. — Ну вот… теперь, когда нервничаю, ужасно зудят руки. А когда что-то плохое в жизни происходит, появляется чувство, будто снова лезвиями по ним проходятся, — заканчивает Хёнджин. Может поэтому ему не нравилась зима? Именно зимой ему пришлось размазывать остатки здравомыслия по асфальту, валясь в собственной луже, состоявшей из жалкого подобия снега и своей же крови. Именно зимой ему пришлось соскребать всё это воедино, чтобы его семья не плакала в траурной одежде возле деревянной коробки, с запрятанным внутри мальчиком. Он представил себя перед Феликсом целиком. Теперь казалось, будто он сидит перед ним полностью нагой. Всплыло то, что он собирался похоронить вместе с собой. Феликс смотрит в глаза. Целиться сразу в душу. Срывает с неё слои бумаги, будто сердце было обклеено газетами и спрятано за цветными заголовками от чужих глаз. Феликс аккуратно закатывает рукав его кофты. Припухлость немного спала, но полосы от царапин все ещё были заметны. Он осторожно проводит по внутренней стороне руки, от запястья до локтя. Странно ли это? Возможно. Против ли Хёнджин? Точно нет. Губы Ликса приоткрываются. Он поднимает взгляд от рук парня, снова пробирается прямо в душу. — Не делай так больше, ладно? Сколько раз ему такое говорили, Хёнджин не сосчитает. До этого момента об этой привычке знали только два человека — мама и Джисон. Мама считала, что привычка осталась в прошлом, вместе с одиннадцатилетним Хёнджином. Считала, что он закопал её на заднем дворе, и на этой могилке уже давно росли декабристы. Такие же красивые и аккуратные, как её сын. От прикосновений может осыпаться. И только Джисон знал, что это продолжается до сих пор. Видел, но молчал. Ругался только в тех случаях, когда Хёнджин действительно перебарщивал. Грозился одеть на него ошейник, какой одевают на собак в ветеринарных клиниках, чтобы те не чесались. Но эта фраза, сказанная Феликсом, действительно что-то в нём изменила. — Я кусаю губы, когда нервничаю, — признается он. — Раньше раскусывал до крови и очень долго ждал, пока заживут. А мама научила нащупывать пульс. Сказала, что это намного безболезненнее. Феликс берет руку Хёнджина и прикладывает его пальцы к шее, с трепетом нащупывает пульс. — Теперь считаешь, сколько ударов делает сердце. Хёнджин благодарит небеса, за то, что Феликс не чувствует его пульса. Потому как несколько ударов его бедное сердце точно пропустило. — Это намного безопаснее. Но если и это не поможет тебе, то просто вспоминай меня, ладно? Приходи обязательно, мои двери всегда открыты, в прямом смысле. Хёнджин кивает. Он безумно благодарен. За все: за сбритые машинкой волосы, за понимание, за оставленное на кафельных плитках здравомыслие. И за застрявший между этих стен секрет. Теперь он точно закопает его. Зароет тайну вместе с привычкой. И на могилке посадит васильки — истинный символ чистой любви. Наконец прийдет искупление. Наконец после него не явятся новые страдания. Хёнджин вздыхает полной грудью — честно и без сожаления. В легких застревают зонтики от одуванчиков. Мальчишка напротив слишком расчувствовался — расцвел и намертво прилип к его ладоням. Теперь не выпустит, ведь спасают не те, кто держат крепко, а те, кто просто не отпускают.