silent youth

синими, желтыми, красными

Он мечтал, и мечты его были разноцветными настолько, насколько это возможно. В его голове существовали вещи, которые не встречались у других — они были невообразимыми, неимеющими очертаний, вкусов и запахов за пределами его сознания. Он никому не рассказывал и не объяснял собственные желания. Самым верным его собеседником было собственное отражение, но и оно всё время молчало.

Он говорил глазами. Переживал, и брови его сводились к переносице. Он беззвучно смеялся, и глаза его превращались в полумесяцы. От беспокойства он кусал губы, одергивая эту привычку из раза в раз. Он никогда вовремя не отмывал краску от рук и подолгу ходил с разноцветными пальцами.

***

Он раскинул шипастые крылья, рванные в некоторых местах — немудрено, ведь чужая реальность принимает не всех — вцепился когтями в белую шершавую поверхность и сверлил своим аметистовым взглядом, прожигая до самых костей. Макушку покрывали такие же шипы, как на крыльях, хвост — длиннющий и закрученный спиралью — свисал, и можно было поклясться, что ты точно заметил, как он двигается. Джисон гладит нарисованного дракона вдоль хребта и довольно улыбается. Краски быстро засохли. Теперь на его подоконнике живет самый настоящий огнедышащий хищник. Такого нет ни у кого, и мальчишка этим безумно гордится. Но это не единственная его гордость. Ни у кого более ты не найдешь величественного оленя, живущего на внутренней стороне двери. Вместо рогов из его головы тянутся человеческие руки — десятки рук, с тонкими выразительными запястьями, с разношерстными пальцами: короткими, вытянутыми и скрюченными. Они, не все, только самые красивые, крепко сжимали медные резные ключи. На его спине зеленел мох, и крошечные грибы тянулись вверх, словно лес сам рос из него. Олень охранял покой, приглядывал за всем, что происходило в комнате, не пропуская мимо себя плохих людей — черноту в сердце он чуял за версту. Хёнджин не любил его, что очень удивляло Джисона. Брат говорил, что мох на его спине слишком зеленый, что копыта смотрят в разные стороны, а взгляд совсем мутный, и с таким зрением рогатый никого не увидит, оттого он вовсе бесполезный, и лучше, если бы на его месте красовалась какая-нибудь пестрая бабочка. Джисон утверждал, что видеть не обязательно. Что даже зрячие люди бывают слепы, но Хёнджин настаивал на своем, всё время приводя в пример цветастые крылья. И всё же Джисон был уверен, что брата не устраивают вовсе не копыта и не мох, и тем более не глаза покрытые пеленой, а именно руки. Они нарочно привлекали всё внимание, забирали его, подгребали под себя, впитывали и не отпускали. Хёнджину вообще не нравились руки. Любые. И свои, и чужие. Джисону — наоборот. Он любил сразу за двоих: любовался запястьями брата, когда длинные рукава на секунду задирались; разглядывал свои, заляпанные краской; рисовал длинные пальцы не только на бумаге, но и вообще везде. Смотря, что попадется под руку. Джисон наконец отвлекается от поглаживания шипастого дракона по спине и поднимается с края кровати. Окно было занавешено огромной простынью. В ней красовались вырезанные кружки-дырки. Некоторые прорезались наспех и впопыхах, оттого делались в глазах смотрящего ещё более нелепыми и кривыми. Особенно, если ты наблюдал за их созданием. Их всех сторон торчали булавки с разноцветными бусинами, воткнутые сюда чтобы держать бумажные звезды. Левый край простыни прожжен, но, к сожалению, не небесным светилом. Кто-то по неосторожности поставил свечку на подоконник, и она кровожадно сжевала часть простыни. Вообще это чудо рукоделия вешалось сюда не просто в качестве штор или банальных занавесок. Хёнджин быстро перенял у Феликса любовь ко всему мягкому и матерчатому. Детали его «шалаша» теперь стали проглядываться и в их комнате. Звездное полотно — одно из таких творений, которое сложно назвать как нужным, так и не нужным. Солнце в их окно по утрам не светило, поэтому и щекотать спящие носы не могло. Днём, перекатившись по небу к ним лицом, оно никому не мешало, более того, Джисон мог часами сидеть у окна, впитывая лучи и чиркая что-то на бумаге. Мальчик безжалостно стягивает ткань, бросая её на пол, и устраивается поудобнее, задевая коленками чуть теплую батарею. С самого утра под окнами бродили хмурые мужчины, чиркали по траве тарахтящими косилками, будто срезали чужие головы с плеч, курили каждые пол часа — до Джисона долетал едкий запах, просачиваясь через открытую форточку, да так, что напрочь перебивал в легких аромат скошенной травы. Оставался лишь горький привкус бензина, выхлопа и выкуренного табака. После работы мужчины уселись на лавку. Чтобы увидеть их оттуда, Джисону, наблюдающему сверху, пришлось выглядывать из окна, приставая к холодному стеклу щекой. Он смотрел, как те устало стягивают с полысевших макушек потрепанные кепки, вероятно, заливаясь густым смехом, как снова рыщут в карманах в поисках того, что можно поджечь и втянуть дымом в легкие. Не находя ничего подобного, они совсем как мальчишки бьются насмерть посредством замечательных жестов: камня, ножниц и бумаги. Спустя пару мгновений проигравший отправляется к ближайшему ларьку, скорее всего, звеня мелочью в карманах. Джисон лениво отлипает от окна. Шаркает ногами по паркету, задевает ногой месиво из одежды, одеял, полотенец, и, почему-то, листов календаря. Обманывает самого себя и делает вид, что не видит беспорядка. Он бы с радостью сам стал частью его. Хёнджин бы снова ругался. Но ему легко говорить, он же воплощение изящества. Хрупкой грации, такой, какая попросту не может существовать в природе. А он существует. Джисон никогда не понимал, как ему удается быть таким. Рассекающим пространство, будто лезвие, в меру собранным, прямолинейным и слишком настоящим. Было в нём что-то странное, чего Хан не мог разглядеть. На рисунках брат всегда получался такими какой есть, ни больше ни меньше, в самом красивом своём воплощении. У Джисона за душой почти ничего не было. Он не имел понятия, какими благодетелями и пороками обладает. Рефлексия давалась особо тяжко — он всегда был уверен, что обманывает самого себя. Всё, что удавалось уловить: глупая вера и тусклая надежда. Пару сборников цветных стерео картинок, столько же словарей, давно не достававшихся с полок. В них спали засушенные кленовые листья, резные, багровые и пряно пахнущие осенью. Пучок нейлоновых кистей (он всегда был против тех, что делались из беличьих хвостиков), коробка со всякой мелочью — туда обычно скидывалось всё ненужное, но такое, что выкинуть не поднимались руки. Он щелкает дверной ручкой, выходя из комнаты. Паркет под ногами приятно проседает. — Я думала ты ушёл к друзьям вместе с Хёнджином, — мама выплывает из комнаты, застывая в дверях. — Остался дома, Сонни? Сонни. Она звала его так всю жизнь. Мальчик льнет щекой к её плечу, застывая в неловкой попытке объятий. Зато вышло с намёком на искренность. Тепло. Сонни. Интересно, как оно звучит? Хрустит или щелкает? Может, льется водой или расползается закатным солнцем по небу? Собирается в атласные складки или исходит паром от утюга? Он знал точно, что Сонни звучало как теплые руки и, совсем немного, как зефир. Чайник на кухне вскипел. Напичканный всякими сластями и до ужаса довольный, сытый Джисон наконец сбегает из плена кухни и дожидается, когда родители соберутся уходить. — Мы с папой поедем по делам. Собирайся и тоже беги к друзьям. Погода сегодня замечательная, — мама выпускает его из объятий, отстраняется и ласково смотрит на сына. Они единственные, кто не испытывал к Джисону отвращение. Мальчик так и не высказывает свои мысли. Жажда общения стала настолько сильной, что переросла в ужасающий страх, обвивавший горло терновыми листьями. Хрупкое откровение теряется в робком движении. «Я не хочу, чтобы история повторилась» — Хорошо, не переживайте за меня. Половицы дрожат, когда тяжелая дверь прячет за собой родительские спины.

***

— Я бы взрывал что-то мягкое и бумажное, — веснушчатое чудо разводит руками в стороны, будто норовится обнять всю планету целиком, но он всего навсего упирается спиной о прохладный бетон. Над головами резво носились ласточки. Если сильно зажмуриться и представить себя где-то там, намного выше чем здесь, можно ощутить, как за спиной пробиваются крылья. — Я пытался складывать журавликов, ну, знаешь, из бумаги, — щебетал Феликс. Рядом с ним тоже можно почувствовать себя птицей. — Но они не были похожи на журавликов. Скорее на болотных лягушек. Солнце ласкало кожу с особой любовью. Обжигало, обвивая длинными языками. Они спрятались в тени. Минхо давно ждал, когда наконец потеплеет. Но с приходом солнца, странное чувство ожидания никуда не делось. — Поэтому я подумал, разлетись они на тысячи мелких конфетти, толку вышло бы больше. И разноцветнее. — Пробовал как я показывал? — Минхо был не способен щебетать так же. Он скорее лениво рокотал, прижимаясь затылком к железным перилам. — И как ты показывал, и как в книжке написано, всё равно они выходили лягушками. Феликс даже сейчас возился с белоснежными бумажками, вытащенными из кармана. Старательно складывал, заворачивал, от него летели искры, рассыпались веснушки, от его старания трещал воздух. Минхо пригладил волосы ладонью. — Значит им суждено такими быть, — пожимает плечами. Прикрывает глаза. Крылья на спине мешали. В долю секунды, оттуда Минхо возвращается сюда, нехотя разлепляя тяжелые веки. Стаи голубей, подкармливаемые местными старушками, взлетали в воздух от резвого лая. Абсолютно кудрявый, подходящий на маленького ягненка мальчик, в длинных желтых шортах, полосатой футболке на два размера больше его, со скошенной на голове кепкой, сжимал в руке ярко красный моток ленты. На конце поводка носилось пушистое, такое же кудрявое, даже можно сказать мохнатое чудо. Не совсем такое чудо как Феликс, но по выделяемой энергии оно вполне могло с ним сравнятся. — Бэрри, ей, Бэрри! — мальчишка смеялся, сияя широкой белоснежной улыбкой. Ликс, до этого подпиравший холодную бетонную стену, подорвался с места, замер на секунду — о чём-то подумал — и полетел навстречу мохнатому чуду. Минхо тянулся за ним, волоча сложенные за спиной крылья по битой плитке. Только сегодня утром он вывел на странице дневника одно из своих детских мечт: получить щеночка. Или хотя бы иметь друга с таким ушастым питомцем. После этого Дуни долго смотрел на него, не скрывая призрения. Как будто знал, о чём мальчишка признался своему дневнику. Пришлось задабривать его украденными с кухни оладьями. Феликс успел расцеловать кудрявое чудо в мокрый нос и почти добрался до его кудрявого хозяина. Минхо пришлось оттаскивать друга от незнакомого мальчишки. — Ты бы хоть разрешения спросил, что-ли… — на эти слова Феликс ответил более чем ясно. — Он был не против. — Она, — поправляет кудрявый, указывая на собаку. — Бэрри девочка! Ликс прикусывает губу. — Значит ты был против? — Нет-нет, что ты! — хихикают в ответ. — Если довольна Бэрри, то и я тоже. — и, подумав, добавляет. — Ты ей понравился. — Феликс мало кому не нравится, — и Минхо не врёт. Ликс действительно не мог не нравиться. От его любвеобильности было сложно сбежать, а если уж попадёшь под раздачу всяких приятностей — не только в виде объятий и бесконечных тисканий, но и материальных подарочков: булавок, бумажных журавликов, оберегов, печенья — всего-всего, что можно найти у него дома, — выбраться уже не получится. Да и сам не захочешь. Любвеобильный Феликс продолжил тискать пушистое чудо, пища от радости и умиления. Минхо остался стоять рядом, поглядывая на эту картину. Обоих захотелось запечатлить на пленке. И улыбающегося хозяина тоже. Кудрявого ягненка, как оказалось, звали Чаном.