На осколках судьбы

[Тина Кароль — Я всё ещё люблю]

Павел сдержал слово. Вскоре он приехал за мной. Мы ехали по городу, и я чувствовала себя как будто перед прыжком в пропасть. Я держалась за эту возможность, как утопающий за соломинку. Психиатрическая больница оказалась старым, мрачным зданием, окруженным высоким забором с колючей проволокой. Атмосфера была гнетущей, воздух тяжелым от запаха лекарств и чего-то еще, чего я не могла определить. Нас встретил высокий мужчина с усталыми глазами — главный врач, как представил его Павел. Они о чем-то тихо переговорили, а потом врач повернулся ко мне и кивнул. — Все будет хорошо, — сказал он. — Ты в безопасности. В этот момент я поняла, что выхода нет. Я сделала шаг в неизвестность. Мне выделили палату. Самую старую, самую жуткую. Одноместную. С высокими потолками, облупившейся краской на стенах, маленьким окном, зарешеченным снаружи. Но это было неважно. Это было место, где я могла укрыться. Павел помог мне занести мои вещи. Холсты, кисти, краски — мои спасательные круги. — Все будет хорошо, — повторил он, беря меня за руку. Его рука была теплой, а глаза… глаза смотрели на меня с сочувствием. Я кивнула, пытаясь улыбнуться. — Спасибо, — прошептала я. Он оставил меня одну. В палате было тихо и неуютно. Я села на кровать, глядя на свои холсты. На них — мои надежды, мои страхи, мои мечты. В голове всплывали воспоминания.

Он часто говорил мне, что я должна ему доверять, что он всегда рядом, что он заботится обо мне. Я верила ему, как ребенку, не замечая, что его забота все больше напоминает клетку.

Я провела в больнице несколько дней. Мне давали лекарства, назначали процедуры, но больше всего мне хотелось рисовать. И я рисовала. Рисовала все, что видела, что чувствовала, что вспоминала. Рисовала море, рисовала людей, рисовала свои страхи.

Однажды он сказал мне, что его сила — в контроле. Что он всегда должен быть в курсе всего, что происходит в моей жизни. Я тогда посмеялась, не понимая, что эти слова — приговор.

[Мари Краймбрери — Гирлянду на душу(минус)]

Однажды ко мне зашел Павел. — Как ты? — спросил он, его голос был тихим и участливым. — Нормально, — ответила я. — Спасибо. — Я хотел узнать, не нужна ли тебе помощь? — Нет, спасибо, — ответила я. Мы помолчали. — Я… хотела попросить тебя об одном, — сказала я, наконец. — Я хотела бы… нарисовать твой портрет. Он удивленно посмотрела на меня. — Зачем? — спросила он. — Просто… — я пожала плечами. — Хочу. Я посмотрела на него. На его голубые глаза, на его усталое лицо. Я знала, что не воспринимаю его всерьез. Что, возможно, он — часть этой игры. Но в этот момент, глядя на него, я почувствовала что-то другое. Жалость? Сочувствие? — Хорошо, — сказал он. — Нарисуй. Он улыбнулся. — Спасибо, — сказал я. Я решила нарисовать его. Я хотела нарисовать его как врача. Человека, спасающего жизни. Человека, в глазах которого была печаль. Я хотела отразить его профессию, его душу. И, может быть, хоть немного, увидеть его настоящего. Я достала кисти и краски, готовясь к работе. Мне предстояло нарисовать Павла, и я хотела сделать это хорошо. Хотела отразить его суть. Павел пришел на следующий день. Мы договорились, что он придет после работы, и я буду рисовать его в своей палате. Когда он вошел, я удивилась, как тесно стало в этой маленькой комнате. Он улыбнулся, его голубые глаза блестели. — Готов к позированию? — спросил он. — Готов, — ответила я, стараясь не выдать своего волнения. Я попросила его сесть на стул, который поставила у окна. Свет падал на его лицо, подчеркивая черты. Я начала. Первые штрихи давались легко. Его правильные черты, ровная линия рта, прямой нос — все это казалось простым. Но чем больше я вглядывалась в его лицо, тем сложнее становилось. В его глазах отражалась печаль. Та самая печаль, которую я видела в реальности. Печаль, которая была его частью. Я рисовала его, как врача. В белом халате, с серьезным выражением лица. Я хотела передать его сострадание, его доброту, его готовность помогать. В какой-то момент он спросил: — Что ты видишь? — Я вижу… — я запнулась. — Я вижу человека, который пытается спасти мир. Он улыбнулся, его глаза потеплели. — А что еще? — Я вижу… одиночество, — сказала я, не отрывая взгляда от холста. — И… боль. Его улыбка померкла. Он замолчал. Мы работали в тишине. Я рисовала, он сидел. Я видела, как меняется его лицо. Как меняются его чувства. Я продолжила рисовать. Я старалась передать не только его внешность, но и то, что скрывалось внутри. Его боль, его страхи, его одиночество. Я хотела проникнуть в его душу, увидеть его настоящего. Он сидел неподвижно, как будто окаменев. Казалось, он сам не понимал, что происходит. Когда я закончила промежуточный результат, я отложила кисти. Я устала. Я выложила на холст все, что чувствовала. Я показала его таким, каким видела. — Готово, — сказала я, отходя от холста. Он поднялся и подошел ко мне. Он смотрел на незаконченный портрет. На нем был изображен мужчина в белом халате. В его глазах читалась печаль, а в выражении лица — усталость. — Ты… — он запнулся. — Ты действительно видишь меня таким? Я кивнула. Он долго молчал, рассматривая портрет. Потом повернулся ко мне. Его глаза были влажными. — Спасибо, — прошептал он. — Это… это самый честный портрет, который у меня когда-либо был. Он подошел ко мне и обнял. Нежно, бережно. Я замерла. Это было неожиданно. Я почувствовала его тепло, его дыхание. Это было… странно. Необычно. Я не знала, как реагировать. Когда он отстранился, я посмотрела на него. Он выглядел растерянным. — Я… — начал он. — Я не знаю, что со мной происходит. В этот момент я поняла. Он тоже был пленником. Пленником своих страхов, своих комплексов, своих заблуждений. Он тоже нуждался в спасении. — Павел, — сказала я, — ты тоже здесь был, правда? Он кивнул. — Да, — сказал он. — Я тоже здесь был. В этот момент мы оба поняли, что мы не враг и пациент, а двое людей, оказавшихся в одной ловушке. И, возможно, только вместе мы сможем из нее выбраться.