импульс (со чанбин)

солнце словно ластилось к ней, выхватывая из пестрого калейдоскопа жизни ее сияющий образ. лишь при свете дня она являла миру всю свою пленительную красоту: искрометную, словно брызги шампанского, смешливую, окруженную верными друзьями. Чанбин, завороженный, ловил каждый ее лучистый взгляд, каждое мимолетное прикосновение, словно алхимик, собирающий драгоценные мгновения, чтобы переплавить их в золото воспоминаний и согреться им в долгие, беспросветные ночи. иногда, словно редкий дар небес, ему удавалось увидеть ее ночью, но это была уже совсем другая история. исчезала солнечная девушка, что днем искрилась жизнью, уступая место бледной тени, затерянной в полумраке собственной души. под ее глазами залегали фиолетовые тени бессонницы, а застывшая на губах улыбка больше напоминала трагичную гримасу, за которой скрывалась бездонная пропасть отчаяния. именно в этом угнетающем мраке он слышал ее крик, не истошный и надрывный, а приглушенный, полный невысказанной боли и парализующего бессилия. Чанбин знал, что в этой тени, сокрытой от посторонних глаз и любопытных взглядов, она отчаянно сражалась с демонами, о существовании которых никто даже не подозревал, с чудовищами, что терзали ее душу, выпивая из нее жизненные силы, словно вампиры. ее раздражало собственное лицемерие, собственная фальшь. она ненавидела себя за то, что была вынуждена притворяться, играть надоевшую роль счастливой и беззаботной, тратить драгоценное время на пустые развлечения, словно ей было наплевать на ту нестерпимую боль, что разрывала ее изнутри на тысячи мелких осколков. она презирала себя за то, что обманывала всех вокруг, создавая иллюзию вечной молодости и безмятежности, в то время как внутри нее бушевал неутихающий шторм. он, вопреки здравому смыслу, не мог понять, что так маниакально притягивало его к ней. Чанбин знал, что она — опасная игра с огнем, что она принесет ему лишь душевную боль и горькое разочарование. но он, словно заколдованный, не мог отвернуться, не мог оставить ее наедине с этой всепоглощающей тьмой. что-то в ней, истерзанное, сломанное, надломленное, откликалось болезненным эхом в его собственной истерзанной душе. — я не хочу чувствовать себя в ней. — шептала она однажды ночью. ее голос дрожал, словно тонкая паутинка, натянутая на ветру. — я не думаю, что смогу это исправить, Бин. я сломана, слишком сильно сломана, чтобы кто-то смог меня починить. и он, сжимая сердце в кулак, видел, как она отчаянно давила на свои внутренности, словно пытаясь заглушить невыносимую боль. она отчаянно не хотела, чтобы кто-то увидел ее уязвимость, ее слабость, не хотела, чтобы кто-то узнал о тех чудовищных ужасах, что творились в ее голове по ночам, о тех кошмарах, что терзали ее сон. но Чанбин слышал их. сквозь толстые стены напускного притворства, он слышал тихий шепот теней, манящих ее в бездонную пропасть отчаяния, словно сирен, заманивающих моряков на верную гибель. он слышал их лживый зов, сладкий и коварный, обещающий ей долгожданное избавление от мучительной боли, но на самом деле предлагающий лишь вечную, непроглядную тьму. и он боялся за нее, как за собственную жизнь, боялся тех демонов, что неустанно грызли ее душу, боялся того, что она сделает с собой, чтобы избавиться от невыносимых мучений. Чанбин больше всего боялся того, что однажды она просто не сможет больше бороться, что тьма окончательно поглотит ее без остатка, лишив ее даже надежды на спасение. — почему я так цепляюсь за нее? — терзал он себя снова и снова мучительным вопросом, глядя в ее полные тоски глаза. — почему я не могу просто развернуться и уйти, пока не стало слишком поздно, пока она окончательно не сломала меня? она ведь все равно меня не любит. или я просто настолько глуп, что не вижу очевидного? но он, словно прикованный цепями, не мог сдвинуться с места. что-то, неподвластное его разуму, удерживало его рядом с ней, какая-то невидимая нить, сплетенная из сочувствия, сострадания и какой-то отчаянной, безумной любви, связывающая их души воедино. Чанбин видел в ней не только тьму, но и тусклый, едва различимый свет, угасающий, словно догорающий уголек, но все еще теплящийся. и он отчаянно верил в то, что если он просто останется рядом, если будет любить ее достаточно сильно, если будет верить в нее даже тогда, когда она сама перестанет верить в себя, он сможет помочь ей разжечь этот огонь вновь, превратив его в пылающее пламя, способное рассеять любую тьму. — я просто хочу, чтобы это, наконец, закончилось. — повторяла она. — чтобы боль ушла. чтобы я смогла снова дышать полной грудью и он, глядя в ее полные слез глаза, знал, что это — не конец. это только начало их долгой и изнурительной борьбы за ее душу, за ее счастье, за ее жизнь. Чанбин поклялся себе, что будет рядом, во что бы то ни стало, будет поддерживать ее на каждом шагу, будет любить ее несмотря ни на что, даже когда она в отчаянии будет отталкивать его, прогоняя прочь. он станет ее верным маяком во тьме, ее нерушимой надеждой в беспросветном отчаянии, ее невидимой опорой в мире, полном боли и разочарований. он будет рядом, пока она не победит всех своих демонов, пока не научится искренне любить себя и видеть красоту в этом порой таком жестоком и несправедливом мире. пока она, наконец, не станет собой, той самой солнечной девушкой, которую он когда-то полюбил, той, что искрится жизнью и озаряет все вокруг своим светом.