Выбор

Первый курс. Поезд в Хогвартс.

      Я помнила тот день. Сидела одна. Купе было душным, окна запотели, и на стекле пальцем бессознательно выводила завитки — элементы, которые видела когда-то в книгах. В воздухе витал запах пыли и старой обивкой, пропитанной голосами сотен детей, ехавших сюда до меня много лет назад. Будто поезд сам не любил, когда в нём едут такие, как я — новенькие, неуверенные, без говорящих фамилий, которые что-то значат.       Чемодан лежал у ног, чуть поцарапанный, с перекошенной пряжкой, он был отцовский. Мантия сбивалась на плечах. Я теребила край рукава, пытаясь не думать, что мама, провожая меня, так и не посмотрела мне в глаза. Может, ей тоже было стыдно. Страшно. Или... всё сразу. Отец отказался увидеться со мной в последний раз в этом году — ссылаясь на работу. Я и мама знали — он лгал, просто отсутствовало желание и не хотел тратить деньги на билет.       Поезд тряхнуло на повороте, и дверь купе приоткрылась с громким звуком. Я замерла. Кто-то заглянул. Почти обрадовалась — может, кто-то хочет сесть, поговорить? Может, я не останусь одна?       — Что это за жалкая одиночка? — раздался голос, полный насмешки, мальчишки.       — Грязнокровка без рода, — хмыкнул второй, ленивым тоном, будто повторяя заученное.       В дверях стояли трое. Все, как и я, ещё без мантии факультета, ещё не прошедшие через Распределение, но уже знавшие, кто в их мире — никто.       Первым вошёл Грегори Гойл — массивный, с широким лицом и коротко остриженными тёмными волосами. Его плечи были непропорциональны телу, а руки с толстыми пальцами напоминали дубовые сучья. За ним шагал Винсент Крэбб, чуть ниже ростом, но не менее тяжёлый, с тупым выражением лица и глазами, которые ни на мгновение не задерживались на мне, — он смотрел, как будто я кусок собачьего дерьма. Между ними — третий, худощавый, с узкой ухмылкой и грязноватыми ногтями. Имя его на тот момент не знала.       — Ты где вообще взялась? — спросил Гойл, подходя ближе. Он навис надо мной, тень упала на всю меня. — Маме с папой, наверное, сова залетела случайно, да?       Молчала. Просто смотрела вниз. На свои руки. На трясущийся палец, цепляющийся за подкладку юбки.       — Говорить разучилась? — фыркнул Крэбб, засмеявшись так, будто услышал отличную шутку, соответствующую его уровню интеллекта. — Или слов таких не знаешь? "Чистокровный", "наследие", "род"... не знакомо?       Они втроём загоготали, и я сжала зубы. Не плакать. Не показать. Они уйдут.       — Эй! — рявкнул Гойл и, не дожидаясь ответа, грубо толкнул меня в плечо.       Я не удержалась. Спина ударилась о край скамьи, дыхание перехватило, и соскользнула на пол, глухо ударившись лопатками. В глазах защипало от слёз. Но я зажмурилась. Не хотела плакать. Не от боли, нет. От бессилия. От мерзости происходящего.       Гойл, довольный, фыркнул и подтолкнул Крэбба в бок, как будто тот только что выиграл дуэль. Они ушли, не оборачиваясь, оставив дверь открытой настежь и меня — лежать на полу, как ненужную игрушку.       Никто не пришёл. Никто не остановил их. За окном мелькали луга и деревни, и мне вдруг стало страшно: а если всё в этом мире — вот так? Если магия — не защита, а предлог для унижения?       Смех их звенел в ушах долго. Он впитался в стены. В мои кости.

***

Настоящее. Четвёртый курс.

      Меня зовут — Лиза Снейк, и нет — я не родственница Северуса Снегга, как многие могли бы подумать. Четыре года назад меня распределили в Когтевран. Я помню, как Шляпа немного колебалась, будто не могла до конца понять, куда меня отправить. Она называла во мне: «упрямство, граничащее с безумием», — и всё же выбрала знания, а не силу. Сейчас мне четырнадцать, и в этот день, в этот момент, я снова сижу в поезде… и мне не по себе.       Когда я ступила на Хогвартс-экспресс сентябрьским утром, всё казалось обычным. Привычным. Но ощущение тревоги появилось сразу — лёгкое, почти неощутимое.       А потом всё стало меняться. Изначально ссылалась на усталость — слишком мало спала, слишком много думала. Но нет.       Воздух начал сгущаться. Не холодеть, не теплеть — именно сгущаться, становиться вязким, как тягучее тесто. Казалось, больше не дышала — я плыла в чём-то бесформенном, липком. А на самом деле — ноги стали ватными. В ушах нарастал тонкий звон, который переходил в гул — как будто кто-то загнал иглу с ниткой под череп и тянул. Всё медленней.       Купе вдруг стало слишком тесным. Стены давили. Я встала с места и поспешила выйти, зависнув у двери, вжимая пальцы в проход. И я пошла в коридор на ватных ногах, на ощупь пробиралась вперёд.       Проход казался бесконечным. Люди — знакомые и незнакомые — мелькали у краёв зрения, расплываясь, как в кривом зеркале в мире маглов. Их голоса были искажены, проигрывались в замедленной плёнке. «Что происходит?» «Я не могу дышать!» «Профессора? Где профессора?!»       Крики. Шорохи. Кто-то сбил меня. Нарочно? Понятия не имею. Я пошатнулась, задела стекло локтем. Оно дрожало под моей рукой. Всё дрожало: стены, пол, рядом стоящая тележка со сладостями.       Мир сжимался.       Он стягивался в точку, в колкую, обжигающую иглу непонимания. Я пыталась переварить информацию — что это? Почему? Откуда такое ощущение, будто что-то давит?       И тут — тьма.       Не обычная, не ласковая, не ночная. А слепая. Обрубленная.       Меня отключили. Или сама...       Никакого падения. Никакого финального вздоха. Просто — ничего.       И в этом ничто — звенела руна. Её не было видно. Но я её чувствовала. Как жар на левой руке отразился невыносимой болью. Когда в младшей школе сломала руку — это оказалось простым падением, по сравнению с этой неожиданной странной болью.       Я очнулась рывком. Воздух был неподвижным, плотным, как будто его кто-то сварил и остудил в закрытом сосуде. Голова раскалывалась — в висках словно били молотками. А сердце… оно билось медленно. Глухо. Падало куда-то глубже с каждым ударом, проваливаясь сквозь пол, сквозь вагон, сквозь саму меня.       Попыталась вдохнуть — лёгкие заскрипели, они "заржавели". Простыня сбилась у пояса. Я лежала, прислушиваясь.       Где я? Что со мной?       — Она очнулась, — раздался знакомый голос.       Я заставила себя сесть. Мир покачнулся, похоже не до конца пришла в себя. Пересохло в горле, губы задубели, волосы растрепались, разбросанные по плечам и лбу. Всё внутри было тяжёлым. Но я всё-таки подняла взгляд.       Рядом сидели трое. Я узнала их сразу. Конечно, узнала.       Первый — очки, чуть запотевшие, чёлка, не скрывающая тонкий шрам. Гарри Поттер. Он смотрел на меня с тревогой. Просто — смотрел. Прямо. Это было странно.       Второй — рыжий, взлохмаченный, с лицом, на котором одновременно читались ужас и неподдельное сочувствие. Рон Уизли. Его фамилию я слышала от старшекурсников: «Вечно вляпываются, но выходят сухими». Он сглотнул, будто хотел что-то сказать, но не решался.       Третья… Гермиона. Гермиона Грейнджер. Та самая. Маглорожденная, как и я. Но на её лице не было ни страха, ни растерянности.       Общалась с ними пару раз на втором курсе, помогала с проектом по Гербологии. Наше общение строилось сугубо на учебных моментах. Не больше, не меньше.       Гриффиндорка первой подалась вперёд, протягивая бутылку с водой.       — Попей. Это поможет.       Машинально взяла. Пальцы дрожали. Сделала глоток — вода была холодной. Она немного вернула меня в тело. Только вот тело… отзывалось странно, подташнивало.       Левая рука. Жжение, будто кто-то вонзил раскалённую проволоку в кожу и водил ею изнутри.       Я закатала рукав, сама того не понимая — и замерла.       На предплечье — ожог. Не от огня. Он был… неровный, живой. Края алели, изнутри сочилась жаром. Линия шла по коже, как кустарник — ветвистая. А в центре — знак. Символ. Руна. Она не просто была выжжена — она светилась. Слабо. Тихо.       — Что это? — прошептала я.       — Вот бы и мы знали, — ответил Гарри. Он говорил спокойно, широко растопырив ноги и на коленях расположил локти. — Когда мы нашли тебя, рука уже была такой. Ты лежала без сознания. Почти не дышала.       — Мы подумали, что это проклятие, — вставила Гермиона. — Но аура… она странная. Поэтому маловероятно.       — И воздух в поезде, — добавил Рон, наконец решившись подать голос. — Он будто стал… я не знаю, живым? Дышал сам. Жёстко, липко… Я думал, задохнусь.       — Впервые такое, — Поттер перевел взгляд к окну. — В соседних вагонах кричали и задыхались из-за нехватки воздуха.       Пока тройка беседовала, я пыталась вспомнить. Пыталась зацепиться за что-то в голове, но…       Там была только тьма.       Нет. Не так. Был сон.       Он где-то там — за завесой. Слишком смутный, чтобы сказать наверняка, но слишком сильный, чтобы отпустить. Фрагменты всплывали — пылающий коридор, зеркало, и чья-то кровь на камне. Но они ускользали, как вода сквозь пальцы.       — Я что-то видела… — выдохнула я, и руна на руке еле заметно вспыхнула.       Гарри заметил это первым.       — Она реагирует, — прошептал он. — На твои слова?       — Или на сны, — прошептала Гермиона. — Некоторые руны... они пробуждаются через подсознание.       Молчание сгустилось.       А потом — руна снова засияла. Я почувствовала, как кожа под ней тянется. Хочет открыться?       — Это не обычная магия, — сказала Гермиона тихо. — Это древнее. Я… я видела такие символы в "Архаических алфавитах ранней Британии". Но только в теории. Они были запрещены с VI века.       — Запрещены? — переспросила я.       Она кивнула.       — Некоторые руны не рисуют. Их будят. Или это родовое пятно.

***

      Спустя час я шла по коридору обратно к своему купе. Всё выглядело спокойно. Вагоны были полны голосов, запахов, шагов. За окнами скользили поля, редкие деревья и тёмные холмы, но я смотрела мимо. Ничто не цепляло взгляд. Мир будто снова стал обычным.       Гарри, Гермиона и Рон остались в своём отделении. Они волновались. Предложили остаться с ними — на всякий случай. Но я отказалась. Я чувствовала, что мне нужно уйти. Уйти в тишину, в одиночество, в замкнутое пространство, где никто не смотрит, не спрашивает, не жалеет. Ладно, это нелепые отговорки. Хотела поразмыслить над случившимся. И стоило ли писать родителям? Отправить им письмо и срисовать руну, появившуюся на руке? Может, они что-то знали об этом.       Воздух был тяжеловатым, однако уже не давил. Просто стоял вокруг, как после дождя. Я шла медленно, чуть сутулясь. Под мантией, под слоем ткани, горела рука. Пробирались сомнения, я не хотела смотреть.       В итоге задрала рукав, а там..       Ничего.       Просто кожа. Бледная. Холодная. Никакой руны. Ни следа ожога. Только слабый след от ногтя, оставленный утром, и тонкие вены под кожей. Ощущение, что всё, что произошло… вырезали. Стерли. Я чувствовала пустоту.       Ткань ещё не успела упасть обратно, когда сзади послышались шаги. Твёрдые, уверенные.       — Стой, — сказал кто-то.       Я обернулась быстро — слишком резко — и врезалась в чью-то грудь плечом. Меня качнуло. Кто-то схватил за локоть, сжал — крепко, не грубо. Подняла голову.       Передо мной стоял Драко Малфой.       Он держал меня за руку. Несколько секунд — и отпустил. Как только понял, кого коснулся. Его лицо оставалось спокойным. Ни удивления, ни интереса. Глаза светлые. Ровная осанка. Аккуратная мантия. Всё в нём было собранным, опрятным, как будто его никто никогда не трогал, не бил, не толкал в плечо в темном коридоре.       Почувствовала, как во мне поднимается злое, горькое тепло. Не к нему — к себе.       — Прости, — сказала я тихо. Он не ответил.       Парень посмотрел — недолго. Просто взглянул. Пытался понять: видел ли меня раньше? Возможно. Но это не имело значения.       Малфой пошёл дальше. Его шаги были лёгкими, словно не касался земли. Я смотрела ему вслед — молча, не двигаясь.       И вдруг внутри меня что-то сжалось.       Вспомнила. Не резко. Не как удар. Просто — будто дверь в памяти отворилась.       Первый курс. Купе. Чемодан под ногами. Я сижу одна. Вижу, как открывается дверь. Гойл. Крэбб. Они ещё дети, как и я, но в их глазах уже есть жестокость. Я не знала их имён тогда, но запомнила лица.       Крэбб сказал это первым. «Грязнокровка». Я не сразу поняла, что это значит. Потом — осознала всё сразу. Как пощёчина. Как удар.       Я помню, как один толкнул меня. Я упала. Ударилась спиной. Помню, как слёзы бежали не от боли, а от стыда. Я лежала на полу, и никто не зашёл, не заглянул. Они ушли, смеясь. Их голоса были громкими. Громче всего был голос третьего мальчика — Драко. Он не толкал меня. Он не сказал ничего обидного. Он просто стоял там. Смотрел. И смеялся.       Не громко. Не зло. Просто… смеялся.       Теперь он прошёл мимо — так же, как тогда. Не остановился. Не вспомнил. А может, вспомнил — но это ничего не значило.       Я осталась одна. Опустила руку, прикрыла ею запястье.       Ожога не было. Малфой ушел.       И с этим я вернулась в своё купе.