Первый Император

3 года до дня основания Империи

      «Здравствуй, старик. Ты был прав. Мне нужно было попасть на Юг, чтобы понять, чем он является на самом деле. Увидев это своими глазами, я развязал войну. Надеюсь, ты не ударишь мне в спину – тогда мне не придётся воевать на два фронта. Видишь ли, я должен сохранить один секрет. И я буду хранить его: от Юга, от Севера, от Востока и от Запада».       Фальк умел хранить секреты. Вопреки расхожему мнению, это занятие не имело ничего общего с благородством, верностью или совестью. Хранить секрет – значит лгать. А ложь давалась ему так же легко, как дыхание.       – Ты видел, кто испачкал бельё?       – Нет, матушка. Я был в доме.       Кухарка, заметившая, как он тайком сбегает из дома, поплатилась за свою наблюдательность и длинный язык. Фальк отомстил ей – мелко, но с выдумкой, так что жаловаться было не на что и некому.       – Ты дружишь с принцем... За что Фальки попали в немилость у короны?       – Не знаю, матушка. Генриху не рассказывают о государственных делах.       Генриху и впрямь ничего не рассказывали – он и сам не желал слушать. Причина же опалы была проста до неприличия и всем понятна, хотя они и предпочитали прикидываться дураками: Фальки стали слишком опасны и самодостаточны. Древнейший род Севера. Королевская кровь в жилах. Земли, что принадлежали им и на которых шла война. Война эта им решительно не нравилась, потому что они не понимали ее причин. «Закончить одним ударом, смести всё на своём пути» – так говорил отец. Потом то же самое повторял старший брат. Они не скрывали своего мнения: когда-то давно предок нынешнего короля сам был всего лишь одним из Фальков, а значит тот, кто победит в войне, может быть более достойным претендентом на престол. Война для Фальков была способом надеть корону, а не уничтожить опасную магию.       – Это ты убил своих братьев?       – Нет, матушка. Их убила корона.       Вот это уже было идеальным ответом. Тогда он только учился лгать так, чтобы даже правда звучала ложью, а ложь – правдой. Ему никогда не верили до конца, но и не считаться с его словами не могли.       Теперь же, много лет спустя, Фальк добавил к своей коллекции ещё одну ложь. Он знал то, чего не должен был знать никто. И когда наступило утро, а Лориан проснулся, растерянный и смущённый, Фальк уже знал, что скажет.       – Почему я не помню, чем окончился наш разговор? Как я мог?..       – Ты во сне брыкаешься, – заявил Фальк, бесстыдно демонстрируя синяки и ссадины, которыми было усеяно его тело.       Он с наслаждением растянулся на кровати, ловя телом прохладу раннего утра. Солнце едва показалось из-за горизонта, и в его скупом свете следы чужих прикосновений проступали особенно отчётливо. Каждая отметина была красноречива, и Фальк не спешил их прятать.       Лориан же, в отличие от него, был безупречен. Магия вылизала его тело до идеального состояния, не оставив ни следа от вчерашней дуэли или их ночи. Разбитая нога, грозившая порвать штанину огромной шишкой, теперь была гладкой и здоровой. Отбитые бока и спина, из-за того, что его швыряли по всему плацу, не хранили ни единого намёка на боль. Ни царапины, ни синяка – лишь ровная кожа, отливающая алебастром в утреннем полумраке.       А ведь Фальк когда-то всерьез волновался о том, что на этой тонкой коже останется отпечаток чужих зубов. Как он был наивен.       «Пожалуйста, старик, будь на моей стороне. Уговори корону если не поддержать меня, то хотя бы не вмешиваться. Теперь я понял, почему ты хотел, чтобы я оказался на границе. Генрих не поймёт ни слова из того, что я пытаюсь сказать. А Лианна – испугается. Это нужно увидеть своими глазами. Магию, которая стелется по земле, предлагая ступить на неё и обрести могущество. Людей, которые перестали быть людьми в погоне за этим могуществом. Человека, который человеком не является. И саму магию, которая перестала быть магией. Перечитываю и вижу, что это похоже на горячечный бред, полный тавтологии и лишённый логики. Но ты-то поймёшь».       – Разбудил бы меня! – не успокаивался Лориан, оглядывая результат своего беспамятства.       Если выжечь магию у обращённого мага, он умрёт. Это было самое ценное из всего, что поведал герцогу паразит той ночью.       – Как я мог? Ты так жался ко мне, говорил, что любишь...       Фальк с удовольствием отметил, как на белой коже проступает румянец, а ядовитый рот беспомощно открывается и закрывается, не находя колкости, которую можно было бы бросить в ответ. Он притянул растерянного мага к себе, греясь о теплое тело. Чуть более горячее, чем у обычного человека, – но сам Лориан этого не замечал. Наверное, Фальк для него был холодным, как и все люди в этом мире. Не о кого ему было точно так же погреться.       – Лориан, – шепнул герцог, зная, что его слышат оба. – Я могу кое о чём попросить?       – О чём? – тут же отозвался маг, привставая на локтях и заглядывая Фальку в глаза.       Это уже вошло у него в привычку. Смотреть в глаза, пытаясь понять, чего от него хотят. И если бы Фальк не сумел скрыть неуверенность или волнение, он был уверен – Лориан отказал бы. Теперь он вообще мог отказать кому угодно. Эта мысль почему-то грела.       Вместо ответа Фальк увлёк его в поцелуй – настолько нежный, насколько вообще был способен. Ему нравилось это: всякий раз, когда он был излишне нежен, Лориан сам перехватывал инициативу. Начинал дразнить, вынуждал делать всё грубее, а когда добивался своего – становился покладистым и мягким, покорно раздвигал ноги и постанывал так смущённо, будто не он только что сам вынудил вбиваться в себя со всей силы.       Фальк продолжал целовать его медленно даже тогда, когда Лориан забрался сверху и недвусмысленно обхватил его бёдрами. Ему покусывали губы, приглашая сорваться, отпустить контроль, но он не поддавался. Он продолжал дразнить, наслаждаясь чужим нетерпением. И только когда на него недовольно фыркнули, сам прихватил зубами губу любовника.       Легко сжал, вынуждая вернуться в реальность. Подумать о том, что будет дальше.       Лориан замер, не до конца понимая, чего от него хотят. Фальк сжал зубы сильнее. Рот наполнился солоноватым вкусом крови. Лориан даже не поморщился от боли – лишь смотрел на герцога, не понимая, почему тот медлит. Фальк сглотнул, наконец решившись, и прокусил до конца, разорвав губу.       Тут же отстранился и быстро зашептал на ухо, пытаясь опередить магию, которая уже начала затягивать рану, возвращая носителю привычную безупречность:       – Оставь этот шрам, пожалуйста, Лориан. Вот о чём я хотел попросить.       С мага будто ветром сдуло всю игривость. Он задумчиво потрогал разорванную губу кончиками пальцев, провёл по ещё не зажившему рубцу, а потом медленно дотронулся до виска Фалька. Очертил контур старого увечья, оставленного братом. Скользнул ниже – к плечу, на котором грубыми буграми проступало когда-то смертельное ранение. Опустился ещё ниже, коснувшись тонкой белесой полоски между рёбер.       У Фалька были и другие шрамы, менее заметные, чем эти. И, возможно, именно из-за огромного уродливого рубца на плече все остальные уже не казались такими уж страшными. Даже тот, что оставил сам убийца Вильгельма, хотя брат Лориану и в подмётки не годился.       – Оставь шрам, – тихо повторил Фальк, перехватывая его ладонь и прижимая к своей щеке. – И больше никогда не беспокойся о том, что можешь случайно сделать мне больно. Или не случайно…       Он тронул прекрасное лицо напротив, на котором теперь медленно заживал маленький, но весьма заметный рубец.       – Меня рядом с тобой никто не удерживает силой. На мне нет ошейника, который мог бы меня оправдать. Я люблю тебя, Лориан.       Утро переставало быть ранним, в шатер пробиралась жара и маг казался ещё горячее, чем прежде. Он сидел, не зная что сказать, как будто впервые услышал признание в любви. Колючий, недоверчивый паршивец, который делит надвое все, что ему говорят.       – Трон Юга будет твоим, – было ему ответом.       Фальк улыбнулся:       – Мне не нужен трон.       – Я не знаю, что еще я могу тебе дать за все то, что ты для меня сделал. У меня ничего нет...       – Не убивай. Ты – не убийца.       Маг, способный уничтожить человечество, будь у него на то желание. Фальк не позволит этому желанию появиться. Возможно, он берёт на себя слишком много, пытаясь удержать две богоподобные сущности от настоящей войны. То, что происходит сейчас, – всего лишь муравьиная возня под ногами титанов. Он не хотел думать о том, что станется с его армиями, если на поле боя явится сам Виссарион. Все пламенные речи, призывы свергнуть обезумевшего тирана и обещания лучшего мира в одночасье канут в лету. Начнётся бойня, итогом которой будет полное физическое уничтожение одной из сторон.       С этим знанием Великий Герцог планировал дальнейшее продвижение на Юг, но кампания затянулась из-за внезапно испортившейся погоды. Начались дожди. Затяжные ливни размыли дороги, превратили поля в непроходимые болота. Второй путь вёл через пустыню, граничащую с Востоком, но, по единодушным уверениям южан, он был ещё хуже.       «Прости, что доставил тебе столько проблем, старик. Я знаю: эта война – моя последняя выходка. Прошу тебя в последний раз меня обругать, а потом всё равно прикрыть. Я не предавал корону. Не предавал Эдгара. Не предавал Север. Я делаю это не ради трона, не ради выгоды и не ради славы. Я – не мой отец и не мои братья. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо. Пожалуйста, старик, дай мне довести мою выходку до конца. Поверь: оно того стоит».       – Обычная погода, герцог, – не преминул подколоть его Лиланд, ехавший рядом на своём когда-то белом коне.       Сейчас животное стало серым, а сам командир первого дивизиона был по уши заляпан грязью, вылетавшей из-под копыт. Ему приходилось кричать, чтобы собеседник расслышал издёвку среди сплошной стены дождя. Фальк, у которого и без того не было настроения болтать, лишь угрюмо покосился на южанина.       Он плотнее запахнул промокший плащ. Ткань, хоть и была вощёной, промокла насквозь и теперь тяжёло липла к плечам. Его заставили надеть кольчугу и даже шлем: лучники глухие, уверяли его, а вот видят очень хорошо, и белобрысая макушка с алым плащом, среди миллионов одинаковых серых силуэтов, станет самым красивым приглашением всадить в него стрелу.       – Хартвинг предпочитал воевать зимой, – продолжал Лиланд, не обращая внимания на молчание герцога. – Загонял нас в пустыню или вынуждал отступать к морю на время дождливого сезона – и сам отступал. А мы, пока добирались до исходных позиций по этой грязи, теряли месяц, а то и больше. Так он и взял столицу в осаду. И наши же стены работали против нас, потому что с флангов зайти они нам мешали.       После дуэли командир первого дивизиона сильно сдал. Он отощал, осунулся, и его кожа, потерявшая былую упругость, висела на лице и теле неопрятными складками. Особенно заметно это было на лбу, где она собиралась в подобие гармошки и сползала на глаза. Мышцы он быстро вернул в прежнюю форму, но кожа отстала от них, сделав его фигуру дряблой и какой-то усталой.       Впрочем, сам Лиланд относился к этим переменам спокойно, воспринимая их как ещё одни шрамы. Итог дуэли его тоже не смущал. Он заявил, что если бы убийца Вильгельма посмел ему проиграть, он бы сам пустил себе кровь, потому как не победа была целью этой дуэли. Он снова стоял в строю, был так же прямолинеен и груб на Советах, как и прежде. Неудобный, самоуверенный, старый воин.       – Тогда отчего же ваш принц обратился ко мне, а не к Хартвингу? – отозвался Фальк.       – Решил, что тебя легче заставить жениться, – хохотнул в ответ Лиланд.       Фальк окончательно скис.       «Я женился, старик. Думаю, хоть эта новость тебя позабавит. Извини, что не выслал приглашение – не успел. Мне нужно было собрать воедино две армии и спешно двинуться на Юг, пока мой оппонент не придумал для меня очередное развлечение. На подготовку к свадьбе просто не оставалось времени. Она вышла весьма скромной: без бала, нарядов, подарков… У моей жены не было даже покрывала на голову – пришлось резать одно из её платьев. Зато на нашу свадьбу пришло больше трёх миллионов человек».       Его жена, Великая Герцогиня, леди Фальк, ехала в крытой повозке. В отличие от него. Такой привилегией, помимо неё, пользовались только раненые и тяжелобольные – повозки то и дело намертво увязали в жидкой грязи, и чтобы их вытащить, приходилось бросать все силы, включая истинных магов. Поэтому повозки старались разгружать до предела, а люди плелись рядом. Фальку ещё можно сказать повезло: он ехал верхом, но даже он половину пути шёл пешком – седло натирало в самых неподходящих местах.       Он больше не болел – за его здоровьем следили так, как не следили даже за королевской казной. Три женщины взяли его в оборот, полностью лишив права голоса в том, что ему есть, что носить и как проводить свободное время. Его уже тошнило от запаха масел, которыми его растирали по вечерам, когда армия останавливала свой бесконечный марш и разбивала лагерь в очередной грязной низине.       Майя, старая жрица, следила за режимом и заставляла пить терпкий травяной отвар, от которого немел язык. Диана, неожиданно для себя, взялась за его физическую форму – гоняла трусцой между палатками, несмотря на дождь. А Офелия возложила на себя заботу о «внутреннем тепле» и «чувствительности тела».       – Папа говорил, что чем сильнее жжёт – тем лучше работает, – уверяла его Офелия, щедро намазывая ему спину какой-то жгучей кашицей.       Фальк и хотел бы согласиться с ней. Судя по всему, девушка не врала и действительно старалась быть хорошей женой, заботясь о здоровье мужа. Вот только разум ему туманил всё нарастающий жар в районе между лопаток – там, куда она толстым слоем нанесла порошок, размешанный в воде. Он терпел, сколько мог: стискивал зубы, сжимал подлокотники походного кресла, даже дышал через раз. Но когда жжение переходило в нестерпимую пульсирующую боль, сдавался. Шёл к бочке с дождевой водой и долго смывал с себя чудодейственную гадость, тратя на это целое ведро. Благо, воды у них было предостаточно.       – Что за привычка у людей, подобных твоему отцу? – искренне недоумевал Фальк, когда она, надув пухлые губы, обижалась на такое самоуправство. – Если нигде не болит, нужно сделать так, чтобы болело?       – Он говорил, что тело нужно чувствовать, – неохотно объясняла Офелия, избегая его взгляда. – Каждую мышцу, каждую косточку. Чтобы они сами реагировали ещё до того, как голова успеет подумать.       Поэтому на Юг сейчас тащился Фальк, а не инициатор этого спектакля. И всё же герцог молчал. Райнер не мог знать истинных мотивов Виссариона, но он хотя бы пытался предотвратить войну. Да, поплатился за это собственной жизнью, но иногда риск – единственный способ не просыпаться по ночам в холодном поту, гадая, что можно было сделать иначе.       Однако, его благородство сломало его дочь. Офелия старательно изображала леди, окончательно превратившись в куклу, которая делает лишь то, что от неё ожидают. Даже слуги проявляли больше самостоятельности. Стоило ей не сказать, что делать, – она так и застывала на месте, расправив плечи и гордо вздёрнув подбородок. Вот и сейчас, едва Фальк замолчал, девушка замерла, приняв вид покорной жены.       Разговорить её мог только рыжий нескладный мальчишка, которого Андрос вручил Фальку перед отбытием на Юг. Офелия честно, ничего не скрывая, докладывала мужу, что идёт к Джонатану, и тут же добавляла, с той же прямотой: «Вы можете не переживать – я верна вам до гроба». Звучало это скорее как угроза, чем как признание в чувствах.       «Моя жена – принцесса Юга, дочь прославленного генерала, истинная леди, которой я недостоин. Она красива, воспитана и любима. Её уровень – блистать во дворце, стать его украшением, выйдя замуж за меня. Вместо этого она ютится в тесной повозке, и я порой ловлю себя на мысли, что нагрузить эту повозку зерном было бы куда полезнее. Идёт война, и ей здесь не место. Но ей не повезло выйти замуж за меня, а потому для неё теперь не осталось места нигде».              Лагерь разбили недалеко от города, в котором когда-то гостил Фальк. Вернее, был в плену. Когда они ехали сюда вчетвером, ему казалось, что это ужасно далеко. На самом же деле выяснилось, что не так уж глубоко на Юге он побывал – его водили по кругу, пока могли. Они не прошли даже земли лордов Побережья, которые на картах тонкой полоской вились вдоль пролива.       Фальк прикинул про себя: когда он высчитывал движение войск, сидя в кабинете, на подобный переход он отводил не больше недели. Армии плелись уже три, а до границы со следующим графством оставалось ещё столько же.       Город был пуст. Ему донесли об этом сразу после того, как солдаты закончили с ужином и уже готовились ко сну.       – Милорд, он не просто пуст, – осторожно подчеркнул разведчик. – Он уничтожен. Как и почему – не могу знать, но там дело не обошлось без магии. Стены раскурочены так, что их обломки валяются далеко за пределами города. Дома горели. Даже каменные. Вода в колодцах протухла и мертвечиной воняет так, что глаза слезятся, хотя мы не нашли трупов, – он сглотнул, собираясь с духом, чтобы добавить что-то, что сделает его доклад ещё более мрачным. – Там нет ничего живого, Милорд. Ни травинки, ни насекомого... Все будто завяло и высохло, обратившись в прах.       Они снялись со стоянки буквально за час и ушли прочь от мертвого места так далеко, как смогли. Страх поселился в сердцах солдат и они шептались о магах, что ходят среди них, укутавшись в морок, а то и вовсе содрав с кого кожу и нарядившись в нее. О том, что ведьмы кружат вокруг лагеря, ожидая приказа своего господина. О магии, которая ползет по земле, как ядовитый туман, пожирая все на своем пути. Слухи множились, потому что самый страшный враг – тот, кого нельзя увидеть, дотронуться, а значит, – убить.       «Я чувствую себя слепцом, старик. Я не вижу иного выхода, кроме войны. Мне всегда казалось, что убийство – не решение проблемы, потому как проблемы рождаются вовне, отдельные люди их лишь воплощают. В конце концов, меня же вы как-то стерпели и не прикончили. Но сейчас я не вижу другого пути. Есть два человека. Оба должны умереть, чтобы мир остался таким, каким мы с тобой его знаем. У них невозможно отнять власть – их можно лишить всего, но само их существование неизбежно будет толкать их к величию. С убийством одного я справлюсь. С убийством второго – нет. Поэтому мир всё равно изменится. Я лишь пытаюсь задать направление этим переменам».       Армии шли, не встречая сопротивления, долгие, бесконечно долгие дни. И единственное, что менялось в этом бесконечном шествии, – погода. Дождь сменялся моросью, морось – туманом, туман – ветром, а ветер вдруг стихал, уступая место редкому проблеску солнца. И снова начинался дождь.       Фальк не верил в лёгкие победы. Отсутствие врага не успокаивало его, а давило вынуждая искать его там, где его нет. Каждый день этого марша без единой стычки он встречал не с облегчением, а с нарастающей тревогой.       Ему начинало казаться, что они не двигаются с места. Или, что ещё хуже, идут не в ту сторону. Он подолгу сверялся с картой, вымеряя каждый километр, проводя пальцем по одним и тем же линиям, словно надеялся, что в следующий раз они приведут его к другому ответу.       – Непривычно? – спросила его Диана без издёвки.       Фальк только что отошёл от походного стола, чтобы размять затёкшие плечи, и сам не заметил, как снова вернулся к карте. Пальцы уже привычно легли на пергамент.       – Мы правильно идём, – продолжила она, видя, что он не успокоится. – И довольно быстро, как для такой огромной армии.       Диана сидела чуть поодаль, и порой о её существовании можно было забыть – настолько тихо она себя вела. Она не двигалась без нужды, не вступала в разговоры, ни о чем не спрашивала, только наблюдала и ждала, когда он сам решит задать вопрос. То, что она заговорила первой, было редким исключением.       Она следила за Лорианом. Не отходила от него дальше радиуса действия своей магии, а значит, всегда была где-то рядом с Фальком. Эта близость стала привычной, почти незаметной – как дыхание, как биение сердца.       Но её магию он чувствовал, в отличие от магии Лориана. Магия Дианы ощущалась как покалывание, ползшее от ступней вверх по позвоночнику, пока не добиралось до головы. Это означало одно из двух: либо она пыталась с ним поговорить мысленно, либо просто нагло лезла в голову. Последнее было особенно неудобно. Фальк уже начал привыкать к этому покалыванию и порой не обращал на него внимания – ровно до того момента, когда оно становилось настойчивым.       – Почему нас так легко пропустили дальше? – задал он наконец вопрос, который вертелся на языке уже несколько дней.       Диана задумчиво склонила голову набок, рассматривая его.       – Нервничаете?       Он кивнул.       Вам одному известна настоящая цель Виссариона, – расплывчатая формулировка прозвучала у него в голове. Диана даже в мыслях не позволяла себе произносить «разумная магия», опасаясь, что и их можно подслушать. – Не разменивайтесь на захват земель, идите сразу на столицу. Он не сдаст ее, как не сдал в прошлый раз, потому что там находятся все его труды. Виссарион – это его маги. Ищите их, а не лордов.       Как? – так же мысленно отозвался он. – Его маги не сидят в крепостях, не защищают вверенные им земли, не стоят в строю, не имеют семьи, статуса или денег, чтобы бояться их потерять. Они – рабы в ошейниках, которым и терять-то больше нечего. Они могут быть где угодно и кем угодно! Как найти магов, подобных вам?       Не знаю, Милорд. Не забывайте, вам нужно их ещё и убить, а таланты у них могут быть самыми разнообразными. Подумайте. Двоих вы уже убили – ту, что телепортировалась и медиума, как я, через которого говорил Виссарион. Как вы это сделали?       Оба раза он хотел со мной поговорить.       Вот и делайте то, что умеете лучше всего – говорите с ним. Напишите письмо. Уверена, он вам ответит.       Фальк снова уставился на карту, что лежала перед ним бесполезным куском бумаги. Рельеф местности, города и селения, что были отмечены на ней, были бесценными знаниями, которые собирали десятилетиями и кропотливо наносили лучшие картографы. И все это стало бесполезно. Он с тем же успехом мог смотреть на стену, разрисованную без конкретной цели, просто чтобы было куда деть глаза.       По-вашему, я настолько хороший собеседник? – нервно усмехнулся герцог, сворачивая надоевшую уже карту и кладя на ее место чистый лист бумаги.       Достаточно хороший, чтобы Он знал ваше имя, не имея ни малейшего представления о вашей магии, – последовало тихое замечание.       Слышали сказку о рыбалке, что пытался поймать на свой крючек звёзды? Он залез на самое высокое дерево на самой высокой горе и забрасывал удочку в небо... Говорят, просидел он там пятьдесят лет, изо дня в день пытаясь и пытаясь, пока не ухватил наконец одну звезду. И, чем ближе он подтягивал ее к себе, тем сильнее она слепила его, пока не выжгла глаза вовсе, – Фальк проводил сухим пером по бумаге, не зная, что написать, чтобы зацепить далёкую звезду.       Если бы рыбаку нужны были его глаза, он бы отпустил удочку и позволил звезде и дальше висеть на небосклоне. Но он спрятал ее в карман, несмотря на то, что увидеть больше не мог.       Вслух же Диана сказала:       – На войне редко что происходит. Битвы, как та, у пролива, случаются реже, чем хотелось бы рвущимся в бой смельчакам. Они ждут славы, ждут подвигов, а вместо этого получают только грязь под ногами и дождь за шиворот. Так устроена война: девяносто девять дней скуки и один день ужаса. Не думайте о времени. Просто идите вперёд.       Пришлось идти, хотя внутри у него все ещё тлело беспокойство.       Письмо он написал много дней спустя. Они прошли ещё два селения, бывшие довольно большими, чтобы из приземистых домов складывались улочки, а поля были распаханы на многие километры вокруг. Там не было разрушений и люди, завидев солдат, бежали из своих домов. Фальк не знал, что страшнее – разрушение собственного города или полное пренебрежение им.       Он так и спросил у Первого Принца, которого всё ещё считали мудрым и могущественным повелителем: «Неужели магия настолько прекрасна, что вы не видети нечего, кроме нее»?       Ответ пришел буквально через пару часов. Письмо оказалось на столе герцога, минуя его стражу, выставленную по периметру всего шатра. Он взял маленький квадратик. Бумага ещё хранило тепло того, кто принес послание и была настолько тонкой, что он ненароком порвал ее, когда разворачивал.       «Магия делает мир интересным».       Фальк вцепился в тонкий лист бумаги, не зная, какую цель он сейчас предледует: получить понятный ответ на свой вопрос или найти способ добраться до Его магов. Возможно, это было одно и то же, но он никак не мог поймать нить. Она болталась перед ним, не даваясь в руки, где-то высоко, а он не умел летать, чтобы достать до нее.       «Что магия любит есть больше всего»?       Он положил письмо на стол, не стал отдавать гонцу, а сам ушел, дав возможность невидимому посланнику забрать его. Ответ ждал его на том же месте.       «Другую магию. Ничто так отчаянно не борется за жизнь, как магия, ведь других желаний у нее нет. Не было... На что похожа та магия»?       Фальк долго сидел над бумагой.       «Она – воплощение страха потери», – наконец написал он.       Вот как, – раздался у него в голове задумчивый голос Дианы. – Вы видели ее. Почему мне не сказали?       Герцог как будто разговаривал одновременно с двумя, хотя в шатре он был совершенно один. Можно даже сказать, что был ещё один собеседник. Он не участвовал в разговоре, прячась от тех двоих, но не смел оставить Фалька с ними наедине.       А должен был? – риторически спросил Фальк. – Вы лучше скажите мне, сколько магов нужно, чтобы ответить на письмо сразу, как оно написано?       В голове раздался смешок. Диана следила за этой перепиской ещё внимательнее, чем сам Фальк.       Трое, Милорд, – спокойно оповестила она. А потом вернулась к интересующему ее вопросу: – Страх потери? Что это значит?       Фальк попытался снова почувствовать тот взгляд, которым на него смотрело могущественное существо.       – Никто не сможет ее понять, – сказал он вслух. – Даже у висельника, борющегося за последний глоток воздуха, есть больше, чем у этого существа. Висельник может представить себе смерть, но не может представить ужас от потери собственных чувств и воспоминаний. Она боится убить Лориана и ничего не почувствовать при этом... Не вспомнить. Не иметь возможности даже сожалеть о содеянном. Что такое память? Ее хранит тело или душа?       Они ушли, – после продолжительного молчания оповестила его Диана.       Виссарион ничего больше не ответил. Но он был рядом – смотрел глазами тех магов, что передавали послания. Это он ясно дал понять. Жуткая вещь – постоянное незримое присутствие, словно Фальк шел по тому серому ковру, что разлился у пролива, и магия в любой момент могла схватить его за ноги.       «Как существовать с магией, старик? Её невозможно истребить так, чтобы в мире не осталось ни одного паразита, что бы там ни говорили жрецы. Она рождается, живёт и умирает, как всё живое. И у нас нет другого выхода, кроме как признать её право на жизнь. Я пытаюсь говорить с ней на её языке, но понимаю лишь отдельные слова. Магия предлагала мне трон. Дважды. Я отказался. Она не понимает, что именно предлагает. Не понимает, почему я отказываюсь. Любой, кто сможет заговорить с магией, станет королём – стоит ему лишь попросить. Но люди боятся магии, и никто не осмелится у неё такого попросить. Пока что».       – Фальк!       Знакомый голос выдернул герцога из череды мыслей. Лиланд спешил навстречу, и его лицо не предвещало ничего хорошего.       – Разведка доложила: с юго-востока на нас движется армия. Будет бой!       Фальк нахмурился, не разделяя восторга командира первого дивизиона. Они старались обходить города, как и советовала Диана, рискуя получить удар в спину, – но никто так и не осмелился высунуться из-за стен, чтобы дать отпор многомиллионной армии. Да и разрушать Юг не было их целью.       – Что за бой… – разочарованно бухтел Лиланд, спустя каких-то пару часов.       Он снова пристроился по правую руку от герцога на своем сером жеребце. Лошадью он правил одними ногами, делая это с небрежностью человека, который провёл в седле больше времени, чем на земле. Руками же Лиланд активно жестикулировал, подкрепляя и без того насыщенный монолог резкими выпадами.       Жеребец оставался на удивление спокойным. Даже ухом не повёл, когда командир первого дивизиона подскочил на стременах, а потом с размаху бухнулся обратно в седло – так, что кожаный потник жалобно скрипнул.       – Сколько магов у них было? Сотня? Чуть больше? – не унимался он, продолжая свою гневную речь. – Это жалкое подобие боя! Мне стыдно за мою страну! Вильгельм совсем хватку потерял? Старый маразматик! Не может организовать нормальную оборону? – Лиланд сплюнул под ноги. – Оно и понятно – обороной занимался Райнер. А вся остальная королевская семья мнила себя слишком возвышенной для такого грязного дела, как война. Вильгельм даже со мной через раз говорил, хотя я – аристократ высшей крови и истинный маг! Сумасшедший тиран. Может, другие тоже это увидели? Может, они просто боятся предать его открыто, поэтому дают нам возможность продвинуться дальше? Стадо шакалов! Приползут же, будут восхвалять победителя, который спас их от участи комнатных зверушек Виссариона. Пока сами грели свои яйца за крепостными стенами.       Лиланд еще долго возмущался таким позорным отпором со стороны своей страны. Он даже принес извинения лично Фальку, как главнокомандующему, в сердцах ударив себя в грудь так, что помял нагрудник.       «Старик, я не знаю, верить ли слухам, но некоторые из тех, кому я доверяю, уверяют: Вильгельм мёртв. Я склонен с ними согласиться. Возможно, эта новость порадует тебя куда больше, чем моя свадьба. Я воюю с мертвецами, старик. Иду по выжженным землям, словно опоздал на собственную войну. Я не вижу дальше следующего дня, а он оказывается точной копией предыдущего. Чувствую, что со мной играют, но правил игры не понимаю. Мне остаётся только идти вперёд – потому что назад повернуть я уже не могу».       – Улыбаешься? – заискивающе спросил Лориан, подкравшись сзади и заглянув Фальку через плечо. Его подбородок удобно устроился на плече герцога, а руки обвили талию. Пальцы тут же скользнули под край рубахи – слишком тонкой, к которой он всё ещё не привык.       Впервые за долгое время погода была хорошая – не изнуряющая жара и не затяжной дождь, а просто безоблачный день, в который можно сидеть на траве, ни о чём не думая. Редкий подарок.       – От кого письмо? – с плохо скрываемым интересом уточнил Лориан, наваливаясь сильнее, чтобы разглядеть корявые строчки.       – От Виссариона, – безмятежно ответил Фальк.       Маг, почти всем телом лежавший на его спине, в момент окаменел.       – Я предупреждал тебя, что разговоры с ним ни к чему хорошему не приведут, – холод в его голосе обжёг Фальку шею. Но именно от этого холода улыбаться хотелось только шире.       – Запрещаешь мне? – ласково осведомился герцог.       – Скажешь тоже... Это какое по счёту письмо?       – Понятия не имею. Перестал считать, когда перевалило за сотню.       – Ужас. И всё это – такими вот каракулями! О чём он пишет на этот раз?       – Я спросил, можно ли при помощи магии мужчине забеременеть.       Лориан отлип от его спины и осторожно отполз на несколько шагов.       – Зачем тебе это? – уточнил маг.       – Да так, интересно было... Магия — очень интересная вещь. Да, Лориан?       – А он?.. Что ответил?       – Можно.       Фальк растянул губы в довольной улыбке, глядя, как лицо Лориана стремительно белеет, а глаза округляются до предела. У него выхватили листок и уткнулись в него носом, перечитывая короткий вопрос и такой же короткий ответ. Теперь они с Виссарионом общались именно так: на листке с вопросом появлялся ответ, без конвертов, без гонцов, без свидетелей. Оба уже начинали путаться в темах, и такая система была удобнее.       – Не смотри на меня! – позорно взвизгнул лорд Хоук, отползая ещё дальше, стоило ему убедиться, что в письме написано именно то, что сказал Фальк. – Да ты!.. Да вы!.. Отвратительные люди! Вдвоём придумали – вдвоём и исполняйте!       Герцог позволил себе ещё немного полюбоваться на любовника, попеременно краснеющего и белеющего, прежде чем успокоить:       – Виссарион пошутил.       Лориан так и замер, оборвав словесный поток на полуслове. Он был настолько взволнован, что дыхание сбилось, и теперь он хватал ртом воздух, пытаясь восстановить его.       – Пошутил? – переспросил он, глядя на Фалька как на дурака. – Он пошутил?       – Да.       – С чего ты взял?       – Если бы он не шутил, он написал бы, как это сделать, – поддел Фальк, не скрывая удовольствия от процесса.       Лориан ещё пару минут пытался прийти в себя. Он переводил взгляд с листка, где на прямой и недвусмысленный вопрос был дан прямой и недвусмысленный ответ, на Фалька, который уверял, что это всего лишь шутка.       – Я не могу понять, что хуже, – наконец выдохнул маг. – То, что Виссарион пошутил... Или то, что ты понял, что это шутка... Или если это не шутка вовсе... – его пробрал озноб, хотя было довольно тепло. На Юге даже с приходом зимы было тепло.       Фальк неопределенно пожал плечами, вновь устремляя взгляд на пики высоких башен.       «Знаешь, старик, я ведь всегда хотел побывать на Юге. Меня манили его чудеса – те, о которых рассказывали шёпотом, потому что молчать о них было невозможно. Тончайшие ткани, что струятся сквозь пальцы, как вода. Сладкое вино, от которого кружится голова стоит его лишь вдохнуть. Высокие башни, сложенные из расплавленного камня, – их видно над горизонтом задолго до того, как покажется сам город. Крыши переливаются перламутром на солнце, а в окнах не гаснет свет. Меня манили люди, способные создать всё это. Как жаль, что я здесь для того, чтобы это разрушить».

2 года до дня основания Империи