Первый Император

2 года до дня основания Империи

      Один из принцев Юга развлекал себя тем, что кидал камешки в большое каменное блюдо, предназначенное для воды. Такие чаши обычно стояли во внутренних дворах – в них вода оставалась прохладной даже в самый сильный зной, и любой желающий мог напиться вдоволь, чтобы хоть ненадолго сбить жар с тела. Но в Святилище не было потребности в подобной роскоши. Чашу принесли и поставили здесь с одной-единственной целью: чтобы пленник мог напиться самостоятельно, не дёргая слуг каждый раз, когда ему захочется пить. Как собака.       Слуги, впрочем, тоже были отдельным развлечением. Один из них – бывший жрец, которого Виссарион когда-то удостоил своего внимания. Что именно ему было сказано, Райнер доподлинно не знал, но после короткого разговора с Первым Принцем, жрец отрёкся от Севера, снял красное и больше никогда не называл себя жрецом. Зато его так называли все остальные.       – Жрец! – намеренно громко позвал Райнер, наслаждаясь тем, как его голос эхом отражается от голых каменных стен. Под конец от этого гула даже у самого говорившего начинало звенеть в ушах.       Слуга, вместо того чтобы броситься к принцу по первому зову, как того требовали приличия и его положение, лишь поднял на него глаза и едва заметно поморщился, ожидая продолжения. Светлые пряди – цвета платины, как любил выражаться один небезызвестный вероотступник и извращенец, – упали жрецу на лицо. Он давно перестал убирать их в узел и теперь даже не замечал, что волосы мешают ему смотреть. Он вообще перестал придавать значение очень многому – в том числе присутствию принца, перед которым когда-то вытягивался по стойке «смирно» и не смел поднять глаз.       Теперь же весь его вид был до неприличия расхлябанным. Неподобающим для солдата, в обществе его командира. Волосы свободно падали на плечи и спину, путаясь в складках мешковатой рубахи, которую он носил уже бог знает сколько дней не снимая. Ворот был расстёгнут, рукава закатаны кое-как, а на запястьях болтались обтрёпанные завязки, которые он даже не пытался затянуть. Сандалии, когда-то добротные, теперь едва держались на ногах – ремешки были не завязаны, и при каждом шаге они хлюпали по каменным плитам, разнося по Святилищу раздражающий шорох.       Он не видел больше в Райнере ни принца, ни командира, только предателя. Справедливое замечание, но слишком самонадеянное.       Раньше гонять его туда-сюда было интересно: жрец вставал – пусть неохотно, но вставал – и подходил. А когда получал какое-нибудь дурацкое поручение, раздражался, и это раздражение было забавным разнообразием в череде потерянных дней. Теперь же выманить его с насиженного места стало куда труднее. Просьба должна была быть действительно стоящей, чтобы её не проигнорировали.       Райнер ещё не придумал, чего такого важного ему могло понадобиться. Он сидел взаперти уже слишком долго, утратив всякое представление о том, что происходит снаружи. Он не знал даже, сколько времени прошло с тех пор, как его, прибывшего на зов брата, грубо скрутили прямо в священном месте, надели кандалы и приволокли в Святилище, захлопнув тяжёлую дверь за спиной. Он помнил только, что тогда ещё пытался сопротивляться. Глупец. Надеялся, что Виссарион закончит и эту войну Вильгельма, как оборвал прежнюю, а ему самому не придется ломать двери собственного дома.       Теперь же он стал обузой. Бесполезной, лишённой всего, что у него было, отрезанной от магии...       Магия все ещё была с ним. Ее не выжгли, несмотря на то, что это было бы правильно. Она огромным сгустком замерла внутри, запертая металлом в теле, точно так же, как он сам оказался заперт в этих стенах. Но для паразита клетка стала не поводом для борьбы, а поводом расслабиться. Он утратил связь с миром, а вместе с ней – и ощущение опасности. Теперь он разжирался, питаясь злостью и обидой своего носителя, становился неповоротливым и ленивым. Райнер уже не был уверен, что сможет использовать его так же, как прежде. С каждым днём, проведённым здесь, он становился слабее как маг. Медленнее. Тяжелее. Лучше бы уже вышли эту магию и не рвали ему душу.       Он задумался, уставившись в одну точку, а жрец, так и не получив ценных указаний, опустил голову и продолжил играть сам с собой в свою излюбленную игру – раскладывать цветные дощечки, совмещая их гранями. Он пристрастился к ней вскоре после того, как прибыл на Юг, и с тех пор не мог оторваться. Дощечки с тихим стуком ложились на каменный пол, и это было единственное, что Райнер слышал долгое время.       – Жрец... Ответь мне хотя бы на один вопрос: что сделал Фальк?       Молчание. Райнер задавал этот вопрос тысячи раз с тех пор, как попал сюда. Вначале Виссарион был зол. Он рвал и метал – если можно так выразиться в отношении того обезличенного нечто, которым всё больше становился его старший брат. Райнер был уверен, что начнётся война, что у Фалька хватит мозгов не идти на сделки и не верить обещаниям. Такая хитрая сволочь, как герцог, должна была понять, что с его мнением на самом деле считаться не собираются, и оскорбиться до глубины души. По крайней мере, Райнер на это рассчитывал, когда заключал с ним союз. Он выбрал единственного человека, которому ему нечего было предложить, и опустился до того, чтобы просить о помощи. Он надеялся, что раз уж ему нечего дать, то и у других тоже ничего не найдётся. Что Фальк не продастся. Что он не предаст.       – Идёт ли война? – не сдавался принц, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь, лишь бы не сойти с ума в этих стенах, разукрашенных сотнями битв. С мозаик на него смотрели миллионы крошечных глаз – выложенные из кусочков смальты лица воинов, давно обратившихся в прах. Они, казалось, осуждали его. За то, что он здесь. За то, что проиграл. За то, что доверился не тем.       Виссарион больше не выглядел расстроенным. Его настроение в последнее время можно было назвать приподнятым и это нервировало Райнера с каждым днём всё сильнее. Виссарион не умел ждать. Если он чего-то не получал здесь и сейчас, он пытался забрать. Любым способом. Он искренне считал, что ему нужнее – потому что он понимает больше, чем все остальные. А все остальное – лишь условности, придуманные людьми, которые не видят дальше собственного носа.       Неужели Фальк отдал Лориана? Неужели сдался? Эта мысль была невыносимой. Она подтачивала Райнера изнутри хуже любой пытки.       – Кто сейчас сидит на троне Юга? – спросил он, уже не надеясь на ответ, но всё ещё не в силах замолчать.       – Не кажется ли вам, господин, что это больше не ваше дело? – грубо прервал его жрец. Он сбил выложенную картинку и вынужден был наконец оторваться от своей бесконечной игры. – Чего вам не хватало? – спросил он, решив даже не пытаться восстановить порядок дощечек. – Вы были уважаемым аристократом, одним из немногих. Вы по-настоящему хороший командир – таких, как вы, единицы. Вы великий маг, стоящий десятка тех белоручек, что тренируются в стенах дворца! Вы должны были стать королём! А вы отдали всё это в руки герцога Фалька! Зачем?       Искренность последнего вопроса заставила Райнера отвести взгляд. Он долго молчал, прежде чем ответить.       – Потому что всё остальное я уже перепробовал.       – Тогда прекратите спрашивать, – бросил напоследок жрец и снова уставился на свои дощечки, давая понять, что разговор окончен.       – Эван, – произнёс мягкий голос, заставивший их обоих синхронно скривиться.       Лорд Бригге предпочёл воспользоваться одним из небольших входов, спрятанных в глубоких нишах стен. Таких потайных дверей в Святилище было множество – они вели в узкие коридоры, которые уходили вглубь, сплетаясь в настоящий подземный лабиринт, и позволяли пересекать огромное помещение незаметно, не тревожа покой тех, кто находился внутри.       Темнота Святилища делала это место уединённым – несмотря на то, что стен в привычном понимании здесь не было. Огромное пространство, лишённое перегородок, само по себе служило преградой: звуки тонули в нём, фигуры растворялись в полумраке, и нужно было подойти почти вплотную, чтобы разглядеть выражение лица собеседника. Это создавало иллюзию одиночества и ничтожности по сравнению с этим местом.       Голос Гедеона, окликнувший жреца по имени, донёсся до спорящих задолго до того, как его обладатель соизволил показаться им на глаза. Звук отразился от голых каменных стен, заметался эхом под сводами, и некоторое время казалось, что он идёт сразу отовсюду.       Лорд Бригге концентрировал в себе все изыски южной аристократии – доведённые до совершенства и возведённые в абсолют. Тонкие пальцы, холёное лицо, длинные волосы, собранные в свободную косу, безупречная осанка, одежда из струящихся тканей, расшитых серебряной нитью. Гуляющая на его губах лёгкая улыбка придавала лицу мягкость, которой в этом лице не было и в помине. А маленькая родинка над верхней губой добавляла его облику толику несовершенства – ровно столько, чтобы он казался живым.       Глядя на него, можно было подумать, что этот человек в жизни не держал в руках ничего тяжелее пера. На самом же деле его руки были привычны к молоту и наковальне.       Маги, пожалуй, были самыми искусными лжецами из всех, кого знал Райнер. Не потому, что они постоянно врали – хотя многие из них действительно умели это делать виртуозно, – а потому, что сама их внешность была ложью. Каждая традиция, каждая школа, каждый уголок мира создавал свой собственный образ мага, и этот образ почти никогда не совпадал с реальностью.       Южане выглядели как утончённые аристократы. Они казались хрупкими созданиями, которые не удержатся на ногах от порыва ветра. Глядя на них, легко было забыть, что такой «хрупкий аристократ» способен голыми руками разорвать человека пополам – магия истинных магов делала их тела невероятно сильными, и под тонким шёлком скрывались мышцы, способные крушить камень и гнуть железо.       Колдуны Востока, напротив, походили на иссушенные скелеты, обтянутые черной пергаментной кожей. Они выглядели как немощные старцы, которым трудно даже поднять чашу с водой, – и это впечатление тоже было обманчивым. Их тела действительно угасали, потому что они сознательно жертвовали плотью ради магии, но именно эта жертва делала их самыми могущественными магами в мире.       На Западе маги и вовсе мало походили на людей – они забивали тело краской, протыкали металлами, покрывали себя шрамами и намеренно ломали кости, чтобы те срастались неправильно. Со стороны они казались сборищем инвалидов, но в бою эти «инвалиды» двигались быстрее ветра и наносили удары, от которых не спасали ни доспехи, ни магические барьеры.       Лорд Гедеон Бригге идеально вписывался в эту структуру – но не в какую-то одну из её ветвей, а сразу во все. Он был южанином по рождению, аристократом высшей крови, и его внешность соответствовала всем канонам. Но под этой маской скрывалось нечто иное – одержимость, роднившая его с колдунами Востока, и готовность калечить себя ради результата, свойственная западным магам.       И никого в этой комнате его мнимая внешняя понятность обмануть не могла.       Райнер знал Гедеона слишком давно. Знал его отца – прежнего лорда Бригге, который сгинул в одной из бессмысленных военных авантюр Вильгельма. Знал его мать – женщину, которая после смерти мужа заперлась в родовом поместье и больше никогда не появлялась при дворе. Знал его сестру – счастливицу, которой повезло выйти замуж за самого Виссариона. И знал его самого – с тех пор, как они оба были мальчишками, которые слишком рано поняли, что больше всего им нравится в жизни.       Если Виссарион был болен – и отрицать это было бы глупо, он сам открыто признавал свою неспособность понимать людей и не видел в этом ничего зазорного, – то Гедеон Бригге пребывал в здравом уме и твёрдой памяти. И именно это делало его куда более опасным.       – А тебе, лорд Бригге, сюда нельзя, – в ответ огрызнулся жрец, ничуть не смущаясь своего тона в отношении аристократа высшей крови.       Лорд Бригге пропустил его слова мимо ушей. Кто угодно был вынужден так поступить, когда к нему обращался любимец Виссариона, – даже если этот любимец всего лишь безродный северянин, которого когда-то приволокли ко двору в качестве развлечения для самого лорда Бригге. Судьба порой проделывала с людьми самые неожиданные фокусы: тот, кого приобрели как забавную зверушку, стал одним из приближённых Первого Принца, а его бывший хозяин теперь вынужден был терпеть от него дерзости.       – Слышал, Гед, проваливай, – с готовностью согласился со своим слугой Райнер. Этого человека он хотел бы никогда больше не видеть в своей жизни. Но кто бы его послушал. Тогда он прибавил: – Или ты теперь мой слуга?       Жрец даже не попытался сдержать смешок. Райнер с удовольствием наблюдал, как на надменном лице старого знакомого отражается сначала удивление, а затем – плохо скрываемая угроза. Эти двое недолюбливали друг друга с тех самых пор, как жрец перестал быть просто игрушкой и обрёл покровительство Виссариона. Райнер же, в свою очередь, никогда не упускал случая напомнить Гедеону, что он о нём думает.       Граф Гедеон Бригге терпеть не мог, когда ему указывали на его место. И если от жреца он подобное ещё кое-как терпел, то Райнер не был удостоен такой чести. Будь у принца такие же светлые волосы и дар, позволяющий выжигать магию, возможно, Гед был бы с ним помягче. А пока оставалось довольствоваться далеко не лучшим отношением.       Цепи потяжелели, припечатав его к полу, но он был уже готов к этому. За то время, что его держали здесь, он успел привыкнуть: магия лорда Бригге давила на него снова и снова, и каждый раз приходилось либо терпеть, либо утыкаться лбом в каменные плиты, изображая покорность. В принципе, больше с ним ничего сделать было нельзя – только заставить унижаться. И это, по идее, должно было уже давно наскучить Гедеону. Райнер по опыту знал: его старый товарищ быстро терял интерес к тому, что не доставляло ему настоящего удовольствия.       – Пойдём, Эван, – настаивал Гедеон, и что-то в его голосе заставило Райнера насторожиться. В нём звучало едва сдерживаемое предвкушение – то что появлялось у лорда Бригге всякий раз, когда ему разрешали пустить в ход свой талант. А талант у него был специфический, и Райнер знал об этом не понаслышке.       Эти игры с утяжелением цепей Гедеону уже давно наскучили, даже если в цепях находился сам принц. Так что же его так раззадорило?       Райнер бросил быстрый взгляд на его руки – и слова застряли у него в горле. Пальцы, что виднелись из-под тяжёлых свободных рукавов, были сбиты до мяса. Костяшки разодраны, ногти сломаны – и не один, не два, а почти все. Это настолько не вязалось с образом вечно собранного и безупречного Гедеона, что принц по-настоящему растерялся. Для южан, особенно для аристократов высшей крови, внешность имела огромное значение. Они ценили то, что не могли воспроизвести или отнять, а потому длинные ухоженные волосы и ногти стали украшением куда более статусным, нежели драгоценные камни. И сейчас эти незажившие руки со сломанными ногтями выглядели для Райнера более пугающе, нежели если бы лорд Бригге явился наголо обритым. Что-то произошло. Что-то, что заставило Гедеона забыть о себе.       – Над чем ты работал? – выдавил принц.       Гедеон перевёл на него насмешливый взгляд, не удостоив ответа, но не сумев скрыть расползающуюся по лицу довольную улыбку. Он явно гордился собой – и тем, что Райнер, при всей своей проницательности, пока ещё не догадывался, в чём дело.       – Ты создал новое оружие? – продолжал допытываться Райнер. От того, кто создал обсидиан – сплав, позволяющий контролировать магию внутри человека, можно было ожидать чего угодно.       Принца бесцеремонно подхватили под руки, рывком поставив на ноги, но он всё равно не мог оторвать взгляда от изувеченных пальцев Гедеона. Они говорили о работе, которая требовала не только мастерства, но и отчаяния. Или одержимости. Или того и другого разом.       Жрец толкнул его в спину, вынуждая сделать шаг к двери. Впервые за всё время плена его выводили за пределы Святилища. Раньше он мечтал об этом – увидеть хоть что-то, кроме бесконечных мозаик и холодных стен. Но теперь, вопреки всему, ему это не нравилось. Тревога сжала горло ледяной рукой. Что-то изменилось. Что-то, ради чего его выводят наружу, а не продолжают держать в цепях, как надоевшую, но всё ещё ценную зверушку.       Жрец снова толкнул его – на этот раз сильнее, заставляя подойти ближе. Когда Райнер оказался в шаге от Гедеона, он почувствовал запах. Тяжёлый, резкий, который ни с чем не перепутать – запах плавильного горна. Раскалённый металл, порох и что-то ещё, едкое, от чего першило в горле. Этот запах преследовал второго гения эпохи всегда, он был частью его сути, но раньше Гедеон хотя бы пытался скрыть его за сладковатым ароматом духов. Теперь же он даже не старался.       – Что ты делал?! – взревел Райнер, дёрнувшись в стальной хватке жреца.       – Я доработал металл, который у меня никак не получался, – не смог удержаться от хвастовства лорд Бригге. Его глаза блестели лихорадочным огнём, который появлялся у него только в моменты наивысшего триумфа. – Платина... – он бросил быстрый взгляд на жреца, и Райнер тут же почувствовал, как чужие пальцы сжались на его плечах с новой силой, предупреждая. – Платина – это очень сложный материал. Ты даже не представляешь, насколько. Очистить её полностью практически невозможно. А уж смешать с другим металлом так, чтобы сплав получился равномерным, без единого изъяна... – он покачал головой, и в этом жесте было столько же самодовольства, сколько искреннего восторга от собственного достижения. – Но у меня получилось. Представляешь?       Райнер смотрел, не в силах отвести взгляд, как Гедеон запускает руку в глубокий карман своего богато расшитого халата. Его изувеченные пальцы осторожно извлекли бархатный мешочек, расшитый серебряной нитью. Лорд Бригге бережно развязал тесёмки, и на его раскрытую ладонь змеёй потекла тонкая цепочка. Она была не толще женского мизинца, но каждый её изгиб ловил свет, отбрасывая холодные серебристые блики.       – Здесь жизни двадцати шести магов, – сообщил Гедеон, бережно перебирая звенья цепи. Она была не длиннее десяти дюймов – жизнь одного мага за каждый ее сантиметр. – Мне пришлось иссушить их дотла. Но всего их была сотня. Повелитель разрешил мне иссушить хоть всех, лишь бы добиться результата до того, как мы покинем Юг.       – Покинем Юг? – переспросил Райнер.       – Да, – мягко заверил его лорд Бригге. – Юг – всего лишь территория, и она себя изжила. Я бы даже сказал, что мы здесь задержались.       – Позлорадствуешь на корабле, Гед, – оборвал его жрец. Он бросил попытки заставить Райнера идти самостоятельно, схватил его за цепь у основания ошейника и просто потащил к выходу из Святилища.       Их вели через внутренние территории дворца, ничуть не скрывая, хотя прежде Райнера явно прятали от посторонних глаз. Придворные оборачивались на необычную процессию. Кто-то ахал, прижимая ладонь к губам, кто-то поспешно отводил взгляд, делая вид, что не узнаёт принца в закованном пленнике. Но никто не посмел их остановить.       Они покинули пределы дворца и двинулись по оживлённым улицам южной столицы – всё так же напролом, не сбавляя шага. Город жил своей жизнью и был ровно таким, каким Райнер запомнил его в тот день, когда уводил от этих стен свою армию. Широкие улицы, вымощенные оплавленным камнем, который застыл ровным полотном без единого стыка. Дома с остроконечными крышами, иные – до десяти этажей в высоту. Площади с фонтанами, монументами, скульптурами и клумбами, утопающими в зелени. Всё здесь было залито светом и дышало гением человеческой мысли. «Прекрасное наваждение» – так называли столицу Юга.       Оставить всё это означало отречься от самой сути Юга, от всех его достижений. За этот город, за его существование, погибли миллионы – они защищали его, не жалея жизни. И теперь те, кто должен был стоять на его стенах до конца, собирались просто уйти.       Принца вывели к внешней крепостной стене – последней из трёх, что возвышались над городом. И когда он ступил на её пик, у него перехватило дыхание. Внизу, насколько хватало глаз, раскинулась многомиллионная армия, плотным кольцом охватившая столицу. Слабая надежда шевельнулась в груди, но он ещё не верил в реальность увиденного.       – Фальк даст вам бой? – зачем-то спросил Райнер.       Зачем он спрашивал? Вот же герцог – верхом на вороном коне, в своём ужасном красном плаще, – едет перед строем и выкрикивает распоряжения.       Его армия – море людей, готовое обрушиться на стены столицы. Такой огромной армии, в которой состояли ещё и маги, не было ни у кого. Райнер искренне завидовал сейчас герцогу, у которого была возможность находиться там, в сердце событий. Его штандарты с горностаем угрожающе хлопали на ветру, а сам он выглядел как воплощение одного из тех рисунков на стенах Святилища.       Принцу хотелось спрыгнуть вниз и побежать навстречу этому рисунку, чтобы стать его частью.       – Вы решили сбежать? – уже с куда большим воодушевлением спросил Райнер двух своих провожатых, наблюдая, как солдаты перестраиваются, готовясь к атаке.       К Фальку выехало несколько магов. Все южане, все в чёрных кителях – но кто именно, с такого расстояния было не разобрать. Только герцог оставался узнаваемым с любого расстояния. Порядка четырёх километров отделяло стены от войска. Ни один из ныне живущих магов не смог бы дотянуться до людей на такой дистанции – даже сам Виссарион. Оставались, конечно, орудия и пушки, но тратить порох и заряды на обстрел армии, в которой хватало магов, способных отразить атаку, было бессмысленно. Возможно, позже, когда маги уйдут на передовую, а на флангах останутся только люди...       Райнер одёрнул себя. Мысли, которые роились в его голове, не должны были там появляться. Планировать оборону столицы, оценивать расположение войск, прикидывать уязвимые места – всё это было обязанностью тех, кто стоял сейчас рядом с ним. Тех, кто спокойно и без тени тревоги наблюдал за тем, как город берут в осаду. Он же был пленником. Его дело – смотреть. И ждать.       – Видишь его? – обратился жрец к Гедеону.       Лорд Бригге не ответил сразу. Он поднёс к глазу подзорную трубу – длинный, богато инкрустированный прибор, который казался чуждым на фоне грубой крепостной стены, – и медленно обвёл взглядом пространство перед армией.       – Не уверен, – отозвался он наконец. – Они все держатся одинаково. Лиц не вижу.       Маги выстроились странно – так, как Райнер никогда бы не расставил своих людей. Один впереди, один сразу за ним, а на некотором отдалении от этих двоих – ещё четверо. Между ними были протянуты цепи. Их перехватил тот, что стоял посередине, и уже от него к самому первому магу в строю тянулась самая толстая цепь. Она провисала под собственной тяжестью, но, судя по тому, как её держали, весила куда меньше, чем можно было ожидать от металла такой толщины. Алюминий. Райнер узнал характерный серебристый отлив.       – Похоже, я знаю, где он, – пробормотал Гедеон. Он подошёл к самому краю стены, перегнулся через бортик и вгляделся в построение. – Топорное применение металла... Хотя чего я требую от варваров, не знакомых с магией? – он хмыкнул и тут же сам себе возразил: – Но даже так... Будет опасно.              Из ворот под стенами уже выходили войска Юга – ровными шеренгами, с выверенной дисциплиной, как будто они готовились к параду, а не к битве. На стенах тоже стало многолюднее: появились стрелки, маги в таких же чёрных кителях, что и на равнине. Поднялась суета: беготня, крики, лязг оружия. Со стороны могло показаться, что город только сейчас заметил многомиллионную армию, идущую к его стенам.       Маг, стоявший во главе северного построения, обмотался цепью и закрепил её на себе массивным замком. К нему подъехал герцог, они обменялись парой слов. Затем Фальк резко развернул коня, сорвался в галоп и помчался прочь, уходя с места будущей битвы.       Гедеон вытянул руку в направлении удаляющегося всадника. С кончика его пальца сорвалась крошечная серебристая капля, почти невидимая на фоне серого неба. Она пролетела все четыре километра, подгоняемая магическим импульсом, и взорвалась прямо под копытами лошади герцога. Взрыв был негромким: до тех, кто на стене, долетел лишь глухой хлопок, но земля под конём рванула. Животное встало на дыбы. Всадник вцепился в поводья, пытаясь удержаться верхом, но лошадь в ужасе била копытами по воздуху, пятясь назад.       Гедеон не медлил. Ещё несколько капель ртути, напитанные его магией, сорвались с его пальцев и рассекли воздух быстрее любого арбалетного болта. Ртуть в маленькой фляге, висевшей у его бедра, тянулась из горлышка тонкой струйкой, повинуясь движению его пальцев, и Райнер только сейчас заметил эту серебристую нить, связывающую лорда Бригге с его оружием. Гедеону было безразлично, насколько далеко мог вытянуться его паразит, – он увеличивал радиус действия, протягивая металлические лески и направляя магию по ним. Или формировал из металлов такие вот крошечные ядра, способные пробить насквозь толстую деревянную дверь.       Две следующие капли ртути пришлись уже по самому всаднику. Они взорвались, не долетев до цели каких-то нескольких футов, и плотное облако пыли и крошева окутало и коня, и человека. На мгновение герцог исчез из виду.       Райнер затаил дыхание, вцепившись пальцами в холодный камень парапета. Сердце бухало где-то в горле. Он знал, что Фальк не должен был находиться так близко к передовой. Знал, что герцог никогда не подставлялся под удар без крайней необходимости. И всё же – ртуть, напитавшаяся магией, была оружием, после попадания которого было очень трудно выжить.       Пыль медленно оседала. Из серого облака, шатаясь, выбрался конь – без всадника.       – Попал, – восторженно выдохнул Гедеон.       Но в следующую секунду из дыма показалась фигура. Фальк поднялся с земли, отряхнул плащ и, прихрамывая, двинулся прочь. К нему тут же подбежали солдаты, заслонив своего главнокомандующего собой и магией от огня со стен.       – Не попал, – поправил жрец, скопировав его тон.       — Но кое-кого очень сильно разозлил, — отозвался Гедеон, не отрывая взгляда от мага, стоявшего во главе построения, к которому тянулись цепи от всех остальных.       Маг тоже смотрел на них. Райнер не видел его лица, но он чувствовал этот взгляд: тяжёлый, направленный точно на стену, на то место, где стояли они трое. И тут же его ноги окутала чужая магия.       Он рефлекторно дёрнулчя от этого касания, хотя цепь на ошейнике и не позволила отступить. Магия была разреженной, скорее её эхо, чем сама она, но то, что она сумела добраться до стены, а потом ещё и вползти вверх по ней, на высоту, пугало само по себе.       – Это точно он, – произнёс жрец. Он больше не ерничал, став совершенно серьезным, как только почувствовал магию, что добралась до них. – Сколько было между ними, когда Лориан дематериализовал герцога? – спросил он, не поворачивая головы.       Лорд Бригге на мгновение задумался, припоминая.       – Порядка километра, – не без уважения протянул он.       Райнер и сам мысленно просчитывал расстояние и не мог не признать: это было поразительно. Успеть растянуть магию так быстро и так далеко, почувствовать угрозу, отреагировать и одновременно удержать контроль над цепями, связывавшими остальных, – это был уровень, которого достигали единицы. Уровень, которого сам Райнер, при всей своей силе, никогда не мог добиться. Его магия была мощной, сокрушительной, но она не умела быть такой – тонкой, вездесущей, проникающей в каждую щель.       Оба его провожатых умолкли, неотрывно следя за фигурой в центре построения. Маг внизу стоял неподвижно, но напряжение, исходившее от него, ощущалось даже на таком расстоянии. А потом последовал толчок.       Из глубины стены раздалась низкая, утробная вибрация – такая, какая бывает перед землетрясением. Камень под ногами дрогнул, по кладке прошла судорога. Райнер пошатнулся, едва удержавшись на ногах – тяжёлые кандалы на запястьях и лодыжках тянули его к земле. Но кому-то повезло меньше: с края стены, отчаянно вскрикнув, сорвались двое солдат – самые любопытные, что стояли слишком близко к парапету, пытаясь разглядеть, что происходит внизу. Их крики оборвались, едва они долетели до земли.       Гедеон попятился от края, расставив руки в стороны, чтобы удержать равновесие. Его лицо, ещё мгновение назад полное самодовольства, теперь выражало, скорее, настороженность.       Второй толчок оказался сильнее первого. Райнера качнуло вперёд, и если бы не цепь, которую жрец всё ещё сжимал в кулаке, он, возможно, последовал бы за теми бедолагами. В ступни ударило так, будто по ним прошлись кузнечным молотом. По кромке парапета змеёй поползла глубокая трещина.       – Он дематериализует стену! – выдохнул Гедеон, и в его голосе, вопреки всему, звенело восхищение.       Маг внизу сделал два шага вперёд, таща за собой остальных пятерых магов, привязанных к нему. Это было похоже на странный, жутковатый танец – шестеро человек, соединённых металлом и единой волей, двигались как одно существо. И это существо разрушало стену. Великую стену, которую не смог преодолеть даже Герцог Хартвинг за все двадцать лет войны.       Третий толчок обрушил часть кладки. Огромные каменные блоки, каждый размером с телегу, с грохотом полетели вниз, на головы солдат, выстроившихся у подножия стены. Райнер выругался сквозь зубы. Их перебьют. Всех, кто стоял там, внизу. Перебьют ещё до того, как битва начнётся по-настоящему.       – Уходим, – бросил жрец.       Он рванул цепь, заставляя Райнера отшатнуться от края, и потащил его прочь, не давая опомниться. Лорд Бригге последовал за ними беспрекословно – случай редкий, даже невозможный в иных обстоятельствах. Более того, он подхватил Райнера под руку с другой стороны, ускоряя шаг. Вдвоём они волокли пленника на себе, не давая ему споткнуться о собственные кандалы.       Райнер, перебирая ногами по дрожащему камню, вдруг поймал себя на странной мысли. А что, если сейчас упереться? Остановиться и заставить их бросить его здесь, на рушащейся стене? Это было бы забавно. Но он быстро отбросил эту идею – возможно, он застанет их в куда более неловком положении, когда Герцог Фальк захватит столицу. Тогда он рассмеется им в лицо.