Выбираю боль

***

Едва Эрнест возник в дверях гарема, Паула, бросив своих приспешниц, кинулась к нему, словно мотылек на пламя. Вслед за ним, тенью скользнул Эдам. — Господин, — прошептала Паула, склоняясь в поклоне. Медленно подняла взгляд, и в глазах ее плескались слезы. Эрнест коснулся ее подбородка, приподнимая лицо. На нежной коже щеки алел свежий ушиб. — Что случилось? — Ваша фаворитка, господин, — голос девушки дрожал, как струна на ветру. — Не знаю, что на нее нашло… Между нами произошла небольшая перебранка, и она ударила меня. Эта новенькая, Авила. Ухмылка слетела с лица Эдама, как только услышал её имя. Он впился взглядом в Эрнеста, пытаясь уловить малейшее изменение в его настроении. Эрнест перевел взгляд на девушек, что всегда вились вокруг Паулы, словно мухи над «мёдом». Под тяжестью его взгляда они испуганно склонились, синхронно закивав головами. — Так и было, господин, — прозвучало в унисон. Эрнест бросил взгляд на пустой балкон, и затем, стремительно развернувшись, рванул вверх по лестнице. В этот момент вернулась Раяна, успев заметить лишь удаляющийся силуэт Эрнеста и задыхающегося Эдама, бегущего следом. Перед ней замерли склонившиеся девушки. Развернувшись на каблуках, не поднимая глаз, они поспешили уйти. — Паула, — окликнула ее Раяна. Та замерла, но не обернулась. — Паула? — прозвучало уже вопроссительно. — Что-то случилось? — наконец, Паула повернулась, и в ее глазах плескалось притворное недоумение. Раяна покачала головой. Все встало на свои места. С тяжелым сердцем она быстрым шагом направилась к покоям Ави. В этот миг комнату пронзил оглушительный удар распахнувшейся двери. Авила вздрогнула и приподнялась на локтях. Сердце замерло в ледяном тиске ужаса, когда она увидела Эрнеста, а за его спиной, словно затравленный зверь, жался Эдам. «Разгневался из-за Паулы? Неужели эта девчонка сумела украсть его сердце?» — вихрем пронеслось в голове у Эдама, пока они молча буравили друг друга взглядами. Эрнест всегда относился к девушкам лишь как к мимолетной забаве, с легкостью приобретая новых и так же легко избавляясь от старых. Гарем жил своей обособленной жизнью, редко беспокоя его. Они сами плели интриги и решали свои проблемы, и он никогда не вмешивался… до сегодняшнего дня. Может, это всего лишь случайность? Просто ему нужно выпустить пар после очередной стычки с отцом, а Паула очень вовремя подлила масла в огонь? Эдам, словно дерганая марионетка, нервно взмахнул руками, безмолвно требуя: «Давай, вставай». Слова застыли на его губах. Девушка, словно повинуясь невидимой силе, соскочила с кровати. На ней была лишь бесформенная белая сорочка, казенная роба, что выдавалась каждой новоприбывшей. Она тонула в этой ткани, сорочка отчужденно висела, скрывая очертания фигуры. Ави склонив голову, нервно перебирала пальцами дрожащей руки. — Простите, господин, не сразу признала, — произнесла она ровным голосом, стараясь скрыть страх. Он же стоял неподвижно, словно статуя, высеченная из цельного куска базальта. Казалось, тьма в его глазах сгустилась, стала почти осязаемой. Девушка глубоко вздохнула. В голове промелькнула отчаянная мысль: «Все равно умру. Какая разница, сейчас или позже?» И на лице снова застыла привычная маска безразличия. Раяна вихрем ворвалась в комнату, едва не сбив Эдама с ног. Он едва успел отскочить, избежав столкновения. — Господин, — произнесла она, склонив голову в покорном жесте. — Прошу, прежде чем принять решение, выслушайте меня. Все не так, как кажется… Пойдемте в мой кабинет, я все объясню. Он изучающе окинул взглядом свою пленницу с головы до пят и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Раяна поспешила следом, словно тень. Эдам сорвался с места, как дикий зверь, вцепился ей в грудки и начал трясти. Ави металась в его руках, словно осенний лист на ветру. — Что ты натворила, дурная ты голова! — взревел он, его голос дрожал от ярости. — Тебя вообще можно оставлять без присмотра? На ее лице застыло безразличие — неприступная стена, которую ему не сломить. Он подался вперед, тонущим взглядом ища спасение в ее бездонных глазах. Сантиметры разделяли их, Ави чувствовала обжигающее дыхание Эдама, а он вглядывался в угасший пепел ее зрачков. От такой близости она даже не дрогнула, ни тени смущения не коснулось ее лица. Эдам, словно ужаленный, отпрянул, разорвав непонятный ему порыв. — Почему ты такая… разве тебе не хочется жить? — Люди — стадные животные. Потеряв свое стадо, они ищут их, но если они мертвы, то и оставшийся считай погиб. А я… я помимо этого, угодила прямо в нору хищника. В любом случае, мне здесь не выжить. Пути назад нет. Да и не к кому возвращаться. Голос её сорвался, в горле образовался ком, мешающий дышать. Слова, слетавшие с губ, были приглушенными, словно их произносили из глубокого колодца отчаяния. Взгляд, устремленный в пустоту, казалось, видел нечто, недоступное другим — бездну, где похоронены надежды и мечты. Как объяснить ощущение полного краха? Как передать словами боль, когда каждый новый день — это лишь эхо прежней жизни, напоминающее о том, чего больше нет? Семья — это не просто группа людей, это связь, это поддержка, это смысл. Когда она исчезает, остается лишь зияющая пустота, которую ничем не заполнить. Хищник… образ, возникший в ее сознании, был расплывчатым, но оттого еще более пугающим. Это могла быть жестокая судьба, несправедливая реальность, или же конкретный человек, а именно вампир отравивший ее существование. Неважно. Важно лишь то, что он лишил ее возможности быть частью чего-то большего, вырвал из привычного мира и бросил в одиночестве. Пути назад действительно не было. Прошлое мертво. А будущее… будущее казалось лишь продолжением этого кошмара, бесконечной чередой пустых дней, заполненных лишь болью воспоминаний. И к кому возвращаться? К призракам прошлого, которые лишь напоминали о потерянной семье? В ее глазах не было слез, только усталость и смирение. Смирение с тем, что жизнь, возможно, и не стоит того, чтобы за нее бороться. Смирение с тем, что иногда проще отпустить все и просто исчезнуть. — Зачем ты здесь, Эдам? Приглядываешь по указке Эрнеста? — прошипела она, словно змея, готовая к броску. — Зачем мне твои советы? Чтобы выжить или выслужиться перед господином? Он не знал, что ответить. Он был рядом, потому что видел в ней человека, островок чистоты среди тех, кто добровольно преклонил колени. Она — самая юная, сломленный ребенок с погасшими глазами и речами, полными горечи. Девочка, потерявшая всякий смысл… Ему хотелось собрать ее по кусочкам, исцелить, но он знал: Эрнест сломает ее снова. Эдам почувствовал, как ее слова жалят, но не хуже, чем собственное бессилие. Он не приглядывал, нет. Он пытался уберечь, разве это так сложно понять? Он видел, как день за днем ее внутренний свет гаснет, уступая место тьме и отчаянию. Эрнест — искусный кукловод, он дергал за ниточки, превращая людей в марионеток, послушных и безвольных. И она… она бэего самая ценная игрушка, но она ещё об этом не знает. Самая яркая, которую он жаждал сломить. — Я здесь не из-за него, — наконец произнес Эдам, стараясь говорить спокойно, но в голосе сквозила мольба. — Я здесь, потому что мне не все равно. Ты заслуживаешь лучшего, чем это. Ты заслуживаешь свободы. Он видел, как в ее глазах мелькнула искра, тут же погасшая под гнетом привычного разочарования. Она усмехнулась, горько и презрительно. — Свобода? Ты смеешься? Здесь нет свободы. Есть только разные формы рабства, и Эрнест выбирает для каждого самую подходящую, — она отвернулась, словно не желая больше видеть его. Эдам сделал шаг вперед, пытаясь коснуться ее плеча, но тут же отдернул руку, словно обжегшись. Он понимал, что любое неосторожное движение может только навредить. Ей нужно было время, чтобы поверить. Время, чтобы снова начать видеть свет в конце туннеля. — Я не знаю, как помочь тебе сейчас, — признался он, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Но я обещаю, я буду рядом. Я не дам ему сломать тебя окончательно. — Зачем тебе это? — вопрос повис в воздухе, словно надломленная птица. — Меня когда-то тоже спасли. Это было давно… Сейчас то место кажется потерянным раем, по сравнению с этой дырой, где мы застряли. Он ушел, оставив ее одну в полумраке, но его слова эхом отдавались в комнате, словно слабая надежда, брошенная в густую тьму. Раяна же, словно запутавшаяся в собственных чувствах, отчитывалась перед Эрнестом, сама не вполне осознавая, почему защищает эту несносную девчонку, угодившую в переплёт. Она живописала картину травли, где Паула, казалось, ежедневно отравляла жизнь Зои, пересказывала эпизод их столкновения с Ави, подчеркивая, что та всего лишь вступилась за слабую. И, наконец, словно бросая последний камень, Раяна поведала о происхождении отпечатка на лице Паулы — сама нанесла, чтобы вызвать жалость и, что важнее, его гнев. Эрнест слушал, сцепив руки в замок. Его взгляд, обычно пронзительный и цепкий, был затуманен — то ли от гнева, то ли от разочарования. Он не перебивал, не задавал вопросов, лишь изредка кивал, давая понять, что следит за ходом мыслей Раяны. Когда она закончила свой сумбурный, эмоциональный рассказ, повисла тяжелая тишина. — И ты считаешь, что это оправдывает ее? — наконец, спросил Эрнест, его голос был ровным, но чувствовалась сталь. — Она участвовала в потасовке. Раяна вздрогнула. Она ожидала криков, упреков, чего угодно, только не этого спокойного, почти ледяного тона. — Я не говорю, что это оправдывает ее, Эрнест. Я говорю, что есть обстоятельства. Она сломлена, растеряна, и Паула этим воспользовалась. Она видет в ней конкурентку и хочет отвадит тебя от неё, — Раяна говорила быстро, почти захлебываясь словами, как будто боялась, что ее не услышат, не поймут. Эрнест откинулся на спинку кресла. — Ты слишком мягка, Раяна. Слишком сочувствующая. Мир жесток, и оправдания не имеют значения. Имеют значение поступки и их последствия, — Он снова взглянул на нее, и в его взгляде промелькнула усталость. — Ты теряешь своей авторитет в гареме, у них недолжно быть и мысли чтобы хоть как-то проявлять свою силу. Он замолчал, обдумывая что-то. Раяна замерла, ожидая приговора. Она знала, что от этого решения зависит многое, не только судьба Авилы, но и, возможно, ее собственная репутация. Она позволила эмоциям взять верх, и теперь ей предстояло расплачиваться. Но то лишь молча встал и вышел, Раяна же проследила куда он пошёл и почувствовала облегчение, когда он покинул гарем.