Выбираю боль

***

Эдам толкнул полуоткрытую дверь кабинета. — Вот это да… — выдохнул он потрясенно. Все вокруг было перевернуто вверх дном, и лишь багровые лучи заката, пробиваясь сквозь хаос, освещали комнату. Резкая боль, словно лезвие, пронзила спину и горло, а в ушах раздался оглушительный грохот, смешанный со звоном в ушах и хриплым голосом Эрнеста. — Как тебе увеселительная посиделка? — прошипел тот прямо над ухом. Эрнест впечатал Эдама в стену, сдавливая горло железной хваткой. Сопротивляться не было сил. Лишь застилаемая болью пелена перед глазами, тупая агония, расползающаяся по телу. Он тяжело вдохнул, но не шелохнулся. Внезапно пальцы разжались, и Эдам безвольно рухнул на пол, судорожно откашливаясь. — Я не знал, что он явится, — прохрипел парень, тяжело дыша. Эдам попытался подняться, но ноги не слушались. Он оперся о ближайший шкаф, чувствуя, как тот шатается под его весом. В глазах все еще плыло, и определить, где верх, а где низ, было непросто. Эрнест стоял над ним, как каменная статуя, в багровом свете заката казавшийся еще более угрожающим. — Зачем он пришел? — выдавил из себя Эдам, стараясь отдышаться. Эрнест молчал, лишь злобно сверкал глазами. Вдруг он резко развернулся и подошел к разбитому столу, где валялись бумаги и перевернутый настольный светильник. Подняв с пола какой-то предмет, он швырнул его в Эдама. Тот едва успел увернуться, и предмет с глухим стуком ударился о стену. Это был штамп. — Он… знает, что это я поделал документ. Эдам с трудом выпрямил ноги. Боль в спине и горле немного утихла, но слабость никуда не делась. Он окинул взглядом разгромленную комнату. Ясно было одно — Эрнест в ярости. — Что он хочет за молчание? — прозвучал сдавленный вопрос Эдама. — А тут куда интереснее: Авила или… звание. Занятный выбор, не находишь? — усмехнулся тот. — Он не сможет это доказать! — в голосе Эдама прорвалось отчаяние. — Доказывать и не потребуется. Отцу достаточно лишь намека, красной тряпки, чтобы кому-нибудь перегрызть глотку. И не важно, кто подвернется под руку. — Так и, что ты решил? — не унимался Эдам, чувствуя, как надежда тает с каждой секундой. — Авилу я не отдам, не думаю, что она такая уж ценность. Но и Эдмунт, не успокоится получив ее. — А кто этот мужик, что пришёл с ним? — Это… очередной отцовский «подарок», мой советник, — процедил Эрнест. — Хочет схватить меня за глотку и покрепче. Эта ночь казалась чудовищно бесконечной. Эрнест заперся в своем кабинете, словно в склепе, отгородившись от мира. Эдам, в свою очередь, зализывал раны — багровые царапины на шее, пульсирующую боль в затылке. Кровь вампира, что была в его теле, замедляла старение, но, увы, не способствовала регенерации. Впрочем, был и свой мрачный бонус: умереть с вампирской кровью означало переродиться, обрести бессмертие. Дар, к которому Эдам никогда не стремился, считая его тяжким проклятием. Когда они жили под крылом Раяны, все казалось радужным, и Эдам не замечал, насколько они разные. Тогда им грезилось светлое будущее. Но годы шли, мальчишки взрослели, пока однажды Ифит не вспомнил о существовании сына и не решил заняться его воспитанием. Его внезапный визит поверг Раяну в ужас, но пути назад не было. Вампир явился за своим отпрыском. Поначалу все шло на удивление гладко — подобие семейного ужина, за которым каждый чувствовал себя не в своей тарелке. Ифит озвучил свои намерения забрать Эрнеста с собой, но при этом Раяна должна была остаться. Эрнест пытался уговорить отца взять и ее, едва не проговорившись об Эдаме, прятавшемся в соседней комнате. Слово за слово — и разразилась яростная схватка. Раяна, умоляя прекратить насилие, попыталась вмешаться и получила увечье — страшную рану, рассекающую ее красоту. Эдам слышал звуки борьбы, крики, рвался помочь, но Раяна благоразумно заперла его. И когда рука Ифита вновь занеслась над Раяной, Эрнест сдался. Он провел долгие годы рядом с отцом, занял его место здесь, а затем забрал с собой Эдама и Раяну. Но все это время он оставался лишь бледной тенью того, кем был прежде. Эдам помнил тот день, словно кошмарный сон. Он никогда не забудет лицо Раяны, изуродованные, залитое кровью, и полный отчаяния взгляд Эрнеста. С тех пор их жизнь превратилась в подобие скитания, вечного бегства от прошлого и самих себя. Эрнест, обремененный властью и виной, пытался создать для них иллюзию нормальной жизни, но тщетно. Тень Ифита постоянно висела над ними, напоминая о тот кем он является. Эдам не винил Эрнеста. Он понимал, что тот поступил так, как должен был, защитив Раяну. Но эта жертва сломала их всех. Раяна замкнулась в себе, потяряв его окончательно, ведь он был её сыном, хоть и не по крови. Эрнест, погруженный в дела отца становился все более отстраненным, агрессивным. А Эдам… Эдам просто пытался выжить, найти хоть какой-то смысл в своем существовании. Годы, проведенные бок о бок с вампирами, вытравили из него всякое желание жить, превратив существование в бессмысленную череду дней. Он часто бродил по ночным улицам, наблюдая за жизнью других. Их радости и печали казались такими мимолетными, такими настоящими. Он тосковал по тому времени, когда был подростком, когда его жизнь имела цель. Но теперь он был лишь тенью, призраком, обреченным вечно скитаться в компании вампиров жаждущих крови и власти, люди, стремящиеся к бессмертию, и он, Эдам, застрявший между двумя мирами, не принадлежащий ни одному из них. Единственное, что поддерживало его на плаву, — это смутная надежда, что однажды он сможет обрести покой, освободиться и воссоединиться с сестрой. Но он не искал смерти, страшась не ее, а того, что сестра никогда не простит его. Ведь когда-то она отдала жизнь за него, а он… он всего лишь скиталец, бесцельно бороздящий просторы земли, словно тень, лишенная смысла. Возможно, поэтому его мысли и кружат неустанно вокруг Авилы: она потеряла смысл, якорь своего существования, подобно ему самому. Может быть, дело в жертве, принесенной ради брата, зеркально отражающей его собственную. Не исключено, что в ее чертах он видит отголоски Эрнеста из далекого прошлого. А может, впервые за долгие годы его сердце робко коснулась любовь. Эдам тряхнул головой, пытаясь отогнать глупые, как ему казалось, мысли, но они уже пустили корни, глубоко проникнув в сознание. Отмахнуться от них, словно от назойливого насекомого, не выйдет. Остается лишь одно: либо поддаться им и расцвести, либо вырывать с корнем, как сорняк, который будет вновь и вновь прорастать на еще не тронутом месте, отравляя душу. Хуже всего было осознание, что она принадлежит Эрнесту, и не по своей воле. Видеть, как он смотрит на нее… с заинтересованостью. Пусть он говорил о ней всего однажды, на его лице читалось лишь хладнокровие, но Эдам знал эти глаза. Таким взглядом он смотрел лишь на то, чем хотел обладать. Наигравшись он скорее всего забудет о ней, но вот только он не хотел делится. Сначала Эдам удивлялся, что Эрнест избегает встреч с ней, но позже понял: ему просто некогда, он решает вопросы не подвластные ему. Эдам лёг на кровать с тяжёлым грузом на сердце. Но тогда же Эрнест возник на пороге гарема, словно тень, отбрасываемая луной. Девушки встрепенулись, защебетали, каждая жаждала завладеть хотя бы искрой его внимания. Но он пришел с единственной, выжженной целью. В комнате Авилы лился вальс — хрупкий осколок прежней жизни, едва ли не единственное сокровище, найденное ею в этой золотой клетке. Когда-то ее жизнь искрилась всеми цветами радуги — безудержное веселье, верные друзья, калейдоскоп увлечений. Она хваталась за все, словно мотылек, стремящийся к свету: гимнастика, бокс, пение, рисование, вышивание, народные танцы, классика… Отовсюду она выносила лишь крупицы знаний, но была хороша во многом. И лишь восточные танцы пленили ее целиком, стали ее страстью, ее дыханием. Она не раз блистала на сцене, купалась в аплодисментах побед. Но все ее мечты, словно хрустальный замок, были разбиты вдребезги. Она кружилась в танце, ведомая мелодией вальса, пока воспоминание не опалило ее, словно клеймом — потные руки Эдмунда на талии, липкий ужас, пронзающий насквозь. С содроганием она поспешила выключить музыку. — Авила, — донеслось у нее за спиной. Она замерла, не смея ни обернуться, ни поднять головы. — Ты хорошо танцуешь, подаришь мне танец, — прозвучал его голос. Он приблизился к проигрывателю, чтобы включить с начала и протянул руку. Она вложила свою ладонь в его, как будто и не могло быть иначе. Эрнест вел ее легко и непринужденно, едва касаясь талии кончиками пальцев. Он кружил ее в головокружительном ритме вальса. Ее платье закручивалось вокруг ног, словно облако, а свет люстры играл в его складках. Она чувствовала его взгляд, что непристанно следил за нею. Комната словно исчезла, остался лишь он и она, музыка и этот завораживающий танец. Музыка стихла. Эрнест отпустил ее руку, но не отступил. Они стояли в тишине, прерывисто дыша, и она заглянула в его глаза. В их глубине она прочла нечто новое, сокрытое доселе под черной пеленой. Казалось, там, внутри, таились глаза человека, исполненные непостижимой боли и страхов, обид и робких надежд. — Ты ведь знаешь, что ты моя? — спросил он тихо, с обманчивой легкостью. — Да… — прошептала она робко. — Но… почему я? — Видно, сама судьба так распорядилась, — ответил он, легонько коснувшись ее подбородка, приподнимая лицо. Он приблизился, и она зажмурилась, в ожидании, ощутив его дыхание на своих губах. — В следующий раз, — прошептал он и вышел. Авила открыла глаза лишь когда дверь ее комнаты бесшумно закрылась. Сердце бешено колотилось, словно готово было вырваться из груди. Она коснулась пальцами своих губ, все еще ощущая фантомное прикосновение его дыхания. «В следующий раз…» Что это значило? Игра? Уловка? Или обещание, закончить начатое? Она не понимала, но одно знала наверняка — ее жизнь продолжает переворачиваться с ног на голову. День прошла в беспокойных грезах. Образ его глаз, этих темных омутов, наполненных страданием и скрытой надеждой, преследовал ее. Ночь принесла лишь новую порцию неопределенности. Он не появился. Ни слова, ни знака. Авила бродила по комнате, ощущая себя тенью, призраком, затерянным в лабиринтах его владений. Она пыталась отвлечься, занимаясь привычными делами, но мысли постоянно возвращались к нему, к его словам, к мгновению их близости. В ожидание не избежности. Эрнесту же ещё предстояло постичь тайну собственного влечения к ней. В тот день взгляд его зацепился за белоснежную прядь, манившую своей загадочностью. Слова ведьмы, твердившей о её обычности и отсутствии родовой связи, должны были развеять наваждение, но… Вопреки собственным бедам и тревогам, он ежедневно ловил себя на мысли о ней, о незнакомке, чья жизнь была для него ничем.