Вкус мяты

Будильник заорал так резко, что казалось, стены дрогнули. Чуя зажмурился, уткнувшись лицом в подушку, пальцы нащупали телефон где-то сбоку. Экран светил прямо в глаза — 08:05. Сердце ухнуло в грудь, сознание медленно вставало на место. Он шумно выдохнул, плюхнулся обратно, уговаривая себя закрыть глаза ещё на минуту, но за стенкой уже слышался знакомый лай Баку, и по дому шаркали шаги. «Твою мать», — мысленно выругался он, сдёргивая с себя одеяло. Комната залита сероватым светом утреннего солнца, за шторой лениво скользят блики, все вокруг — знакомое до мелочей: полки с учебниками, куча раскиданной одежды, стопка бутсов у стены, фотографии на столе. Где-то на заднем плане — стена с вырезками из старых футбольных матчей и полароиды с командой. Сонное отражение в зеркале — рыжие, лезущие во все стороны волосы, глаза полуприкрыты, под скулой красный след от подушки. Щеки чуть припухшие, губы сухие. Он смотрит пару секунд, будто пытаясь понять, кто вообще этот помятый человек напротив. — Потрясающе выглядишь, — бурчит себе под нос, включая свет. Резко хватается за футболку, натягивает ее через голову, руки скользят по тканям — торопливо, но ловко. Из шкафа рубашка — мятая, как будто ею кто-то подтирался, — Чуя раздраженно дергает ее, бросает на кровать. Слишком поздно, чтобы перебирать. Школьный пиджак висит на спинке кресла — стандартный, темный, аккуратный, с гербом Академии на кармане. Все чисто, глажено — мать на такие вещи обращала внимание. Она и вечера тратила на то, чтобы форма выглядела идеально, даже если он потом все испортит за пять минут. Снизу, из кухни, доносится звон посуды и шаги — отец уже собрался. Обычный утренний распорядок. Баку скребет лапами по двери. — Сейчас, идиот, — Чуя подхватывает рюкзак, на ходу закидывает тетрадки, щелкает замком. Спустившись вниз, он встречает отца за столом — уже в костюме, галстук ровно, волосы приглажены, взгляд в ноутбук. На экране графики, цифры, документы. — Ты снова опаздываешь, — отец говорит безэмоционально, даже не смотрит. Чуя бросает взгляд на часы — 08:20, сердце сжимается неприятно, но привычно. — Доброе утро, — огрызается он. — Ты мог бы раньше вставать. Футбол — не оправдание для плохой дисциплины. — Спасибо за мотивацию, — сухо отзывается Чуя, наклоняется к Баку, который мечется у двери, виляя хвостом. Пес тычется в его ладонь влажным носом, шерсть мягкая, чуть пахнет улицей. У него глаза такие наивные, как будто весь этот дом — лучшее место в мире. Мать появляется на кухне с чашкой кофе, в домашней футболке, волосы заплетены. Она бросает взгляд на Чую: — Снова выглядишь, как будто всю ночь по крышам бегал. — Хотелось бы, — фыркает он, застегивая пиджак. Баку крутится под ногами, мешает. — Придурок, — ласково шепчет ему Чуя и чешет за ухом. В доме пахнет кофе, свежим хлебом, мятой — мать недавно купила какой-то новый освежитель. Все вроде как спокойно, привычно, но внутри все ноет, раздражение закипает под кожей. — Ты должен собраться, — продолжает отец, не поднимая глаз, — твои оценки падают, я не собираюсь финансировать бездельника. — Я не бездельник, — Чуя сжимает зубы, бросая последний взгляд на часы. — И у меня футбол. — Футбол — не жизнь, — сухо подытожил отец. Мать ничего не говорит, только качает головой, отпивая кофе. Чуя стягивает рюкзак на плечо, хватает ключи, открывает дверь. Снаружи уже светло, асфальт блестит после ночного дождя. На соседних газонах — аккуратно подстриженные кусты, одинаковые фасады домов, витрины идеальной жизни. Здесь все вычищено, вылизано, будто для выставки. «Придурочное место», — думает Чуя, засовывая руки в карманы. Сквозь серые облака пробивается свет, воздух влажный, пахнет осенними листьями и дешевым кофе из ближайшего ларька. Школа уже рядом, через квартал — знакомый холодок раздражения: все эти лица, все эти люди. И, конечно, он — этот долбаный Дазай, наверняка уже там, как обычно. Сидит, ухмыляется, строит из себя короля мира. Чуя ускоряет шаг. *** Толпа у школы уже кишела. Студенты толпились у ворот, группировались по интересам, кто-то фоткал себя на фоне герба Академии, кто-то дымил за углом, пряча сигареты, надеясь, что преподы не увидят. Кто-то обсуждал контрольную по математике, кто-то — очередной футбольный матч. В воздухе смешивался запах кофе из автоматов, дешевых парфюмов и мокрого асфальта. Чуя шел быстро, злющий, как черт, пробивая путь сквозь шум и разговоры. — Эй, Накахара, ты точно в порядке? — окликнул его сзади Ширасэ из футбольной команды, но Чуя даже не обернулся. Внутри помещения прохладно, чуть пахнет краской и имульсией. Глаза сами выцепляли знакомые лица в школьном коридоре: Кенджи, таща огромный рюкзак, раздает конфеты, смеется громче всех. Акутагава идет мимо, хмурый, вечно как будто всем недоволен. Рядом — Хигучи, глаза горят, прячет телефон, судя по всему, опять его фоткала. Танизаки с Наоми что-то спорят, она возмущенно жестикулирует. Люси стоит в стороне, уткнувшись в телефон, взгляд скользит по толпе с раздражением. Ацуши, как обычно, мнется рядом, видно, что не знает, куда себя деть. И Достоевский — идеально выглаженная форма, книга в руках, холодный взгляд поверх очков. И, конечно, он. Дазай Осаму, сутуло прислонившись к перилам, расстегнутое пальто, в руках стакан кофе, волосы растрепаны, как всегда идеально. Глаза ленивые, губы тронула ухмылка, будто все происходящее его забавляет. Он говорил с Достоевским, изредка кивая, рядом маячил Николай, размахивая руками и несущую какую-то ахинею. Чуя ускорил шаг, намеренно задевая плечом кого-то из толпы. Столкновение. — С дороги, — выдохнул он сквозь зубы, проходя мимо. — Доброе утро, принцесса, — лениво, с идеально отточенной насмешкой бросил Дазай. Чуя остановился, резко обернулся, глаза прищурены, внутри закипает. — Повтори? — он приближается, в голосе льдинки. Дазай, не спеша, глотает кофе, смотрит сверху вниз, будто рассматривает какое-то редкое, но странное животное: — Ты выглядишь, как принцесса, которая проспала бал и забыла посмотреть в зеркало, прежде чем выйти к народу. Толпа замерла, кто-то прыснул от смеха, кто-то вытащил телефон, ожидая продолжения. Чуя одним движением хватает его за лацкан пальто, притягивает к шкафчикам, злобно смотрит в упор: — Эта принцесса может прописать тебе так, что не соберешь челюсть с пола, — шипит он, пальцы сжимают ткань. Дазай все такой же спокойный, глаза лукавые: — Я тронут твоей заботой, Чуя-кун, — нарочно выделяет имя, знает, как это раздражает. — Но тебе еще расти и расти, прежде чем меня достать. Чуя сжимает кулаки, челюсть ходит. В толпе смешки, кто-то шепчет о споре, о том, что опять сцена. — Не зли меня, — коротко бросает Чуя, но пальцы разжимаются. Дазай чуть склоняет голову: — А ты не пробовал начинать утро без истерик? — Иди нахуй, — зло отвечает Чуя, разворачиваясь. Где-то рядом послышался голос Куникиды: — В класс. Живо. Толпа резко шевелится, кто-то убирает телефоны, все направляются внутрь. Чуя бросает последний взгляд на Дазая — тот всё так же ухмыляется, будто развлекается происходящим. «Придушу когда-нибудь», — зло думает Чуя, прорываясь в коридор. *** Класс гудел, как улей. Открытые окна пропускали свежий воздух, пахло мелом, стертыми маркерами и еще чем-то — стандартной смесью дорогого кондиционера и усталости. На стенах — постеры с формулами, таблицы успеваемости, расписание. Все места заняты, кто-то дописывает домашку на коленке, кто-то играет в телефоне, кто-то спорит о чем-то в полголоса. Чуя плюхается за свою парту, кидает рюкзак под ноги. Щека еще горит от злости, внутри все кипит. Дазай занимает свое место в конце зала, кивает кому-то, с ленивой усмешкой кидает взгляд на Чую — тот хмурится, отвернувшись. В класс входит Куникида — идеально выглаженная рубашка, строгий пиджак, стопка тетрадей под мышкой, за ним — сразу наступает тишина. — Так, — он ставит вещи на стол, поправляет очки. — Прежде чем разойдетесь на каникулы, подведем итоги. Класс затаился. — Оценки, — Куникида разворачивает журнал, взгляд строгий. — Некоторые из вас все еще считают, что учебный год — это шутка. Он бросает взгляд на Ацуши — тот виновато опускает глаза. Люси хмыкает, пряча улыбку. — Дазай, — продолжает Куникида. — Химия — три с минусом. Как объяснишь? — Я практикуюсь в философии — ищу смысл жизни между формулами, — лениво отвечает Дазай, откинувшись на спинку стула. Класс смеется, Куникида закатывает глаза: — Смешно. В следующий раз этот смысл жизни будет искать твой отец, когда я вызову его в школу. Дазай лишь расплывается в ленивой ухмылке. Куникида листает дальше: — Ацуши — подтянул литературу. Молодец. Люси — стабильна. Чуя... Чуя выпрямляется. — Физика хромает, остальное — стабильно. Но твое поведение оставляет желать лучшего. Чуя стискивает кулаки под столом. — Поэтому, — продолжает Куникида, — на каникулах у вас будет проект. Пары выбираете сами. За исключением... — он делает паузу, взгляд острый, — двух персон, чьи конфликты я больше терпеть не намерен. Взгляд Куникиды — сначала на Дазая, потом на Чую. В классе смешки, кто-то шепчет: «Опять они». — Вы работаете вместе, — жестко говорит Куникида. — Проект по математике. Если завалите — пересдача летом. И никакой свободы выбора. Понятно? — Серьезно? — сквозь зубы шипит Чуя. Дазай лениво поднимает руку: — Куникида-сан, а если у нас несовместимость темпераментов? — Пересдача, — отрезает Куникида. Класс заливается смехом. Кто-то кидает в сторону Чуи подначки, кто-то смотрит на Дазая с интересом. Чуя хочет выругаться, но сдерживается, пальцы дрожат под столом. «Вот дерьмо», — пронеслось в голове. *** Шум в столовой стоял привычный — звон подносов, разговоры, смех, кто-то перебрасывался едой, официантки за стойкой выкладывали макароны, котлеты и странного вида булочки. Команда по футболу сидела у окна: Ширасэ развалился на стуле, уплетая пиццу, кто-то спорил о тренировках, девчонки из группы поддержки щебетали за соседним столом. Чуя шлепнул поднос на стол, садясь рядом. Пахло жареным, кофе из автомата, и какой-то сладкой дрянью — наверное, Юан опять тащит свой десерт. — Ты вечно как в окопах, — фыркнул Ширасэ, бросая мяч под стол. — Расслабься, капитан, каникулы же скоро. Юан появилась рядом, сияя, как обычно: волосы завязаны в хвост, форма идеально сидит, на щеках лёгкий румянец. — Чуя, — протянула она, опускаясь рядом. — Что будем делать? Давай устроим что-нибудь крутое, вечеринку, ну, или хотя бы съездим куда-то. Она смотрит, глаза горят, подружки сзади перешептываются. Чуя кидает взгляд, раздражение поднимается к горлу. Весь день в коме нервов, еще и эта тема. — Не хочу я никуда, — буркнул он, ковыряя еду. Юан не отстает: — Ну правда, Чуя, ты все время ноешь. Каникулы! Можно весело провести время. Поехали в парк аттракционов, ну? Или вечеринку у бассейна? У нас же связи, договоримся... Ширасэ смеется, кто-то поддакивает. Чуя сжимает вилку: — Господи, Юан, ты можешь хотя бы раз перестать липнуть? Мне плевать на ваши бассейны и вечеринки. За столом наступает пауза. Юан замолкает, лицо меняется, губы поджимаются, глаза опускаются. За ее спиной подружки косо смотрят на Чую. Она встает, без слов, разворачивается, уходит, подружки за ней, каблуки цокают по полу. Ширасэ качает головой: — Бля, ну ты и козел, — с ухмылкой говорит он. — Она тебе же ничего плохого не сказала. — Отъебись, — огрызнулся Чуя, хватая рюкзак. Напряжение за столом повисло. Кто-то из соседних столов косится, слышны перешептывания. Чуя вскакивает, пальцы белеют на ремешке сумки. Ширасэ, не особо обижаясь, показывает ему средний палец: — Не забывай, что ты на нас в футболе завязан, капитан команды, блядь. Чуя отвечает тем же жестом, разворачивается, уходит. За спиной шепот, кто-то что-то говорит о том, что снова ссорится с Юан, кто-то — о проекте с Дазаем. Ему плевать. *** Путь домой растянулся. Тротуары блестят после дождя, воздух прохладный, пахнет листьями, мокрым асфальтом. Сумка тянет плечо, мысли как туман: злость, раздражение, ощущение, что все лезут, достают, мешают дышать. Дома никого — отец на работе, мать на встрече. Пес Баку носится по коридору, радостно виляя хвостом. Чуя плюхается на диван. «Ты мудак», — мысленно повторяет себе. Мысли роятся: про школу, Дазая, Юан, все остальное. В груди неприятно давит. Пес приносит мяч — сует под ноги. Чуя фыркает: — Идиот ты, Баку, — но все равно чешет его за ухом. *** Засветло возвращаться домой Дазай не спешил. На мосту почти никого. Город под ним жил своей отдельной жизнью — машины неслись по шоссе, где-то вдалеке слышались сирены, а вода под мостом текла мутно, серо, отражая редкие фонари. Дазай остановился у перил, закинул руки, склонившись вперед. Ветер тянул за ворот пальто, лез в волосы. Сигареты давно кончились, а идти за новыми было лень. Он смотрел на реку, мысли текли примерно так же: вязко, медленно, с изломами. Проект с Чуей — подарок судьбы или очередное развлечение, посмотрим. Юан со своими приставаниями — комедия для наблюдений. Академия — витрина, как и дом. "Дом", — почти усмехнулся он про себя. Солнце давно село, серый асфальт блестел после дневного дождя. Светофоры моргали на пустом перекрестке, чья-то машина промчалась, музыка вырывалась сквозь закрытые окна — что-то модное, бессмысленное. Он знал, что дома ждет пустота. Но возвращаться все равно придется. В коттеджном городке все дома как под копирку. Дорогие, аккуратные, с ухоженными газонами, одинаковыми фасадами. Только люди внутри разные — кто-то прячется за витриной благополучия, кто-то сам витриной и является. У дома Дазая — машина отца, значит, тот вернулся. Свет в гостиной горит. Он заходит, стягивая шарф, хлопает дверью. Гостиная, как обычно, в идеальном порядке: бокалы, дорогие бутылки вина, мать смеется, рядом две ее подруги, глянцевые улыбки, украшения, обсуждают очередные покупки, платья, то, где какой ресторан открылся. Воздух пропитан духами, дорогим алкоголем и фальшью. — Осаму, — мать кивает, на лице улыбка, неестественная, как всегда. — Ты поздно. — Прогулка, — коротко отвечает он. — Как учеба? — подруга матери качает бокал, смотрит на него, как на предмет мебели. — Как обычно, — Дазай легко улыбается, привычно, без участия. Отец мелькает за дверью кабинета — телефон в руке, строгий костюм, лицо, как у куклы, ни единой эмоции. Он поднимается наверх, оставляя позади эту комедию из благополучия. Комната — единственное место, где хоть какая-то тень свободы. На полке книги, на столе — ноутбук, папки с бумагами. Сигарет нет — забыл купить, надо будет исправить. Он выходит на балкон, опирается о перила. Ночь окончательно вступила в права, свет фонарей заливает улицу. В кармане пусто, только ключи и телефон. "Надо бы покурить", — думает он, но лень идти до магазина. Зрачки скользят по окнам напротив. Там — знакомый силуэт. *** У Чуи свет в комнате. Он сидит на кровати, уткнувшись в телефон, губы поджаты. Дома уже вернулись родители — отец, как обычно, что-то обсуждает по телефону, мать хлопочет на кухне. Баку дремлет у двери. Чуя мотает в голове все за день: раздражение, Юан, ее вечные вопросы, сама школа, этот чертов Дазай с его ухмылками. Он долго смотрит в экран, потом печатает: "Прости за грубость. Не сдержался." Отправляет, откидывает телефон. Он хмыкает, перекатываясь на бок.Пальцы нащупывают пачку сигарет в ящике стола — красные Marlboro, чуть мятая коробка, почти новые. — Черт, хоть что-то приятное за день, — бормочет себе под нос. Подходит к окну, отдергивает штору — и, конечно, как по заказу, на балконе напротив стоит этот ублюдок. Второй этаж, расстояние — смешное, можно перекинуться словом, можно и пеплом швырнуть, если прицелиться. Дазай. Облокотился на перила, лениво смотрит в темноту двора, вытянутый силуэт, волосы чуть растрепал ветер, сигарет у него нет. Чуя усмехается. «Вот оно, воздаяние», — думает, выскальзывает из комнаты на собственный балкон. Ночной воздух свежий, пахнет дождем и мокрым асфальтом. Он легко, нарочито демонстративно достает сигарету, закуривает, выдыхает медленно, с особенным наслаждением, смотря прямо на Дазая. Тот замечает, глаза чуть прищуривает, хищный прищур сменяется ироничной ленцой. — Чуя-кун, ты так безжалостен, — протягивает он тихо, голос перелетает через расстояние. — У тебя, похоже, сегодня хороший вечер, а меня лишили последнего удовольствия. Чуя затягивается, дым клубится в свете фонаря. — Последнего удовольствия? — хмыкает он. — Надо же, какое горе. — Поделись, — Дазай поднимает бровь, жестом протягивает руку. — Буду должен. Или нет… я всегда расплачиваюсь интереснее. Чуя молчит секунду, затягивается глубже, наклоняется через перила, смотрит прямо на него и с широкой ухмылкой, не сводя глаз, показывает ему средний палец. Дазай смеется, качает головой. — Зло, — протягивает он с театральным драматизмом, но уголки губ все равно подергиваются от ухмылки. Чуя молча до конца докуривает, стряхивает пепел, кидает окурок в пепельницу и с явным удовлетворением разворачивается, заходя обратно в комнату. Дверь балкона закрывается с легким щелчком. Этой ночью ему, кажется, впервые за долгое время удается уснуть с маленькой победой на душе.