Sixteen

— И что теперь? Как выруливать будешь? — голос Андрея вяз в монотонном шуме воды, просачиваясь в череп вместе с холодной сыростью. — Его псы пронюхают, Ваня. Они тебя из-под земли достанут и заживо обглодают. Ваня зажмурился так, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Он боялся даже дышать — казалось, кислород в этой ванной пропитан смертью. — Я… я перетру с Пашей, — прохрипел он. — Паша ровный, он выкупит ситуацию. Поможет… Слова упали на кафель и разбились. Ваня сам чувствовал, какой вонью и ложью несет от этой надежды, но признать это — значило сразу шагнуть в петлю. — Ну да, конечно, — Андрей (или то, что осталось от него в гниющем мозгу Вани) зашелся хриплым, лающим смехом. — Ты хочешь завалиться к человеку, который с Колей с одной кормушки ел? Коля был «весом», Ваня. А ты кто? Пыль. Фраер до сих пор при делах, потому что умеет считать, а ты уже труп, просто еще ходишь. Рассказать Паше, что ты вспорол его начальника? Гениально. Можешь сразу мыло купить. — Да заткнись ты! Что мне делать?! Объясни, раз ты такой умный, сука! — Ваня сорвался на крик, перекрывая гул старых труб. — А всё. В этом городе тебе пиздец. В других… вспомни Сашу. Дружки Паши везде. Они тебя из бетонного пола выковыряют, — голос в голове стал тише, вкрадчивее, как шелест змеиной кожи. — Смирись, торчок. Финиш. Либо пуля в затылок, либо менты на кукане. Коля не выйдет на связь, и через пару часов в эту дверь вломятся. Увидят мясо в комнате — увидят твой приговор. Доживай последние часы, Ваня. Часики-то… тик-так. Ваня рывком выключил воду. Тишина ударила по ушам. Он натянул на себя облезлое, пахнущее плесенью полотенце. Вышел, стараясь не смотреть под ноги, но взгляд сам прилип к телу. Ему пришлось перешагнуть через Колю, чтобы прости в комнату. Труп казался неестественно огромным, заполнившим собой всё пространство. Ваня начал лихорадочно натягивать на себя чужие шмотки — вещи убитого. Они пахли чужим парфюмом и чем-то металлическим. Прятать улики? Смысла не было. Когда ты уже в аду, глупо бояться чертей. Выскочив на улицу, он захлебнулся морозным воздухом. Город казался серым склепом. Денег — ноль, бежать некуда. Ноги сами несли его в никуда, пока он не врезался в чью-то грудь. — О, гляди-ка. Ваня, так? Который с Ромадовым трется, — лицо Ильи выплыло из тумана. Серьезный, холодный взгляд. Человек-скала. — Да… привет, — Ваня едва сдерживал дрожь. Ему казалось, что от него за версту несет разлагающимся Колей. — Мы сегодня к Давиду на хату валим всем коллективом. Праздник, все дела. Подтягивайся, ты же тоже вроде в теме, — Илья похлопал его по плечу. Ваня едва не рухнул. — Короче, за Колей вечером заедем, часов в семь. Будь у него, окей? Вместе и двинем. Мир вокруг Вани перекосился. «Будь у него». Ага. В семь вечера они зайдут, увидят Колю с распоротым брюхом и Ваню, который послушно ждет их в его куртке. — Хорошо… во сколько? — выдохнул Ваня, чувствуя, как петля затягивается на горле. — В семь. Возьми бухла. Бывай. Илья ушел, растворился в серости, а Ваня остался стоять, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Ну ты и кретин, — Андрей снова ожил, сочась ядом. — Решил прямо в пасть к волкам прыгнуть? Приедут Давид и Слава. Они знают, что Коля тебе только что морду чистил. Зайдут — а там Коля мертвый, а тебя нет. Или ты сидишь в его шмотках? Жди нож в спину, Ванечка. Медленный такой нож. — Заткнись! Заткнись, мразь! Тебя нет! — Ваня закричал на всю улицу, обхватив голову руками. Ранние прохожие в ужасе ускоряли шаг. — Как тебя выключить, сучара?! — Закинься, — голос вдруг изменился. Стал тяжелым, чужим, ледяным. Он больше не насмехался. Он приказывал. — Что? — Ваня замер. В голове зашумело. — Закинься! — голос Андрея сорвался на визг. — Стафф, гера, кокс, марки... Жри всё, Ваня! Вливай в себя смерть, пока кровь не закипела и не вышибла тебе мозги изнутри! Бастриков уже не шел — он почти бежал, спотыкаясь о собственные тени. Ему нужно было «поставиться» немедленно, пока реальность не сожрала его заживо. Он влетел в тихий, мертвый дворик, зажатый между желто-бледными домами. Эти стены выглядели как оскаленная челюсть: окна заколочены досками, штукатурка осыпается пластами, обнажая гнилой кирпич. Ваня забился в узкую щель между стенами. Здесь было темно и тихо, лишь редкие хлопья снега медленно опускались на мусор под ногами. Дрожащими руками он извлек «родной» набор. Скрежет зажигалки, шипение плавящейся соли — звук, ставший для него священным. Он вогнал иглу в вену. Ему было плевать, что рука уже давно напоминает кусок гнилого дерева, покрытый язвами, что нос проваливается внутрь, превращая лицо в маску смерти. Плевать на всё. Волна жгучего, ядовитого спокойствия ударила в голову, растворяя липкий страх. Мир вокруг поплыл, расфокусировался. Убогие стены превратились в зыбкие мазки охры и серости. Голос Андрея… он не исчез. Он просто мутировал. Из ядовитого крика он превратился в тягучий, сладкий шепот, обволакивающий мозг, как теплая смола. — Вот так… видишь, Ванюша? Видишь, как всё просто? — голос Андрея теперь вибрировал прямо в черепной коробке. — Теперь ты можешь дышать. Теперь ты — бог этого помойного царства. Ваня откинул голову на холодный, шершавый бетон. Рука, изуродованная уколом, ныла приятным онемением. Гниющие куски его тела больше не кричали о боли. Наркотик заставил их замолчать, подарив короткую, иллюзорную тишину. Ваня медленно поднял веки. Солнце за горизонтом истекало кровью, раскрашивая небо рваными, багряными полосами. Это выглядело как открытая рана на теле мира. Семь вечера. Точка невозврата. — Нет… — прохрипел Ваня. Его собственный голос казался ему чужим, доносящимся из глубокого колодца. — Нет. Я не буду сидеть и ждать. Андрей рассмеялся. Это был не человеческий смех — это был звук лопающихся пузырей в выгребной яме, темный и зловонный. — О-о-о, неужели у нашего торчка прорезался голос? У нашего ходячего мертвеца выросли яйца? И что ты сделаешь, герой? Сбежишь в лес к волкам? Станешь королем бомжей на вокзале? Или выродишь какой-то гениальный план в своем проваренном мозгу? Ваня сжал кулаки так, что из язв на руке выступила сукровица. В голове, сквозь наркотический туман, начала кристаллизоваться одна-единственная мысль. Безумная, кровавая, окончательная. — Я не побегу, — прошептал он, и в его глазах, отражающих багровый закат, вспыхнуло что-то по-настоящему жуткое. — Если они хотят шоу, они его получат. Раз уж мне всё равно пиздец… я сделаю так, чтобы они запомнили этот вечер до конца своей короткой жизни. — Ого, — Андрей замолчал на секунду, а потом его шепот стал почти восторженным. — Покажи им, Ваня. Покажи им всё мясо. Сделай так, чтобы даже черти в аду перекрестились. У нас есть пара часов. Пошли… нам нужно подготовить «сцену». Ваня рванулся вверх, как марионетка, которой резко дернули за оборванные нити. Движения были ломаными, дерганными, неестественными. Мозг лихорадочно выплевывал одну очевидную истину за другой: бежать некуда. В карманах — лишь сквозняк и прах, из документов — только клеймо торчка, а впереди — ледяная пустота. Эти псы найдут его под любым слоем бетона. Вся его никчемная жизнь была лишь затянувшимся прологом к этой охоте. И тут, сквозь ядовитый, соленый туман в голове, проросла мысль. Уродливая, извращенная, пахнущая гнилью и отчаянием, но в этот миг она показалась ему единственно верным спасением. Если его судьба — быть принесенным в жертву, то он сам выберет алтарь. Если его должны сожрать — пускай подавятся его костями. — Я вернусь, — выхаркнул Ваня вместе с горькой слюной. Внутри заворочалось что-то новое — холодное, как могильная плита. Голос Андрея подавился собственной иронией и замолк, опешив от такой суицидальной наглости. — Я вернусь в квартиру. И я их встречу. — Встретишь? — голос Андрея вернулся, теперь он сочился зловещим, хищным любопытством. — И как же? Расставишь свечи? Приготовишь праздничный ужин из того, что осталось от Коли? Или будешь стоять в дверях с окровавленным ножом, как дешевый актер из хоррора? Ваня не ответил. Он уже видел эту картину. Если ему суждено стать последним звеном в этой цепочке дерьма, он сделает финал незабываемым. Дрожащими пальцами он выудил из кармана Колиной куртки зажигалку и пачку сигарет. Щелчок, вспышка, и едкий дым ударил по легким, заставляя внутренности сжаться в спазме. Дым проходил сквозь сгнившую носоглотку, обжигая оголенные нервы. Ваня затянулся глубже, представляя лица Давида и Славы. Их холеный шок. Их породистую ярость. Он не станет прятаться в щелях. Он превратит место преступления в декорацию для своего последнего акта. Он должен оставить им не просто труп — он оставит им послание, которое будет сниться им до самой смерти. Не словами — слова для таких, как они, ничего не значат. Он расскажет им всё… на их языке. И у него было всего несколько часов, чтобы поставить этот спектакль. — Нужно было с самого начала всё выложить, — прошептал Ваня, обращаясь не то к Андрею, не то к кровавому закату, который уже начал пожирать горизонт. — Теперь я им не просто расскажу. Я им покажу. Он двинулся в путь. Ботинки шаркали по обледенелым тротуарам, и каждый шаг отдавался в затылке тяжелым, костяным стуком. Город превратился в однородную серую жижу: дома скалились выбитыми окнами, силуэты голых деревьев тянулись к небу, как руки мертвецов из братской могилы. Наркотик не принес облегчения, он лишь стер границы реальности. Мир стал зыбким, тревожным и липким. Голова налилась свинцом, глаза жгло, будто в них насыпали битого стекла. Ване казалось, что он отделился от собственного тела: он парил где-то сверху, наблюдая, как его собственные ноги, словно чужие конечности, волочатся по грязному снегу, выписывая кривую дорожку к эпицентру его личного ада. — Гляди-ка, — снова вкрадчиво шепнул Андрей, — твои ноги уже знают дорогу на эшафот. Поторопись, Ванечка. Зрители не любят ждать, когда начинается самое интересное мясо. — Красиво идешь, Ванюша, — прошелестел Андрей. Его голос теперь не просто звучал в голове, он стал частью этого морозного тумана, поднимающегося из канализационных люков. — Маршируешь прямо к финишу. К собственной яме. Или к камере, что еще хуже. Представь: холодные стены, бетон, идеальная, стерильная чистота… и тишина. Знаешь, как быстро ты там сдохнешь без дозы? Твои вены просто схлопнутся от скуки. Слова Андрея липли к сознанию, как паутина к лицу в темном подвале. Сил сопротивляться не было. Ваня лишь вяло кивал, и каждый этот жест отдавался в висках вспышкой тупой, пульсирующей боли. Семь вечера. Эта цифра висела над городом, как гильотина. Время растянулось, превратившись в вязкий кисель, где каждый шаг стоил титанических усилий, но при этом неумолимо сокращал дистанцию до катастрофы. Двор, в который он забрел, обернулся капканом. Ржавые качели, покосившийся сарай, куча старых шин, напоминающая хребет доисторического зверя. Всё здесь было враждебным. Каждый куст казался затаившимся хищником, каждая тень — свидетелем. Ноги сами несли его по привычному маршруту, к родному подъезду, хотя разум вопил: «Нельзя!». Там, за этой дверью — квартира Коли. Там — его конец. — Чего замер? — Андрей стал настойчивее, его голос теперь вибрировал где-то в зубах. — Может, в бак мусорный нырнешь? Или в коллектор зароешься? Хотя нет, там ты загнешься слишком быстро, неинтересно. Давай, заходи к Кольке. Прямо так. В обнимку с мертвецом посидите, подождете гостей. Ваня замер перед подъездом. Тяжелая стальная дверь, изрытая матерными надписями и шрамами от ключей, смотрела на него в упор. Прямо за ней — лестница в ад. Он простоял так вечность. Мимо проползла машина, на секунду ослепив его фарами, высветив его жалкую, дрожащую фигуру. Воздух пробирал до костей, высасывая последние остатки тепла. Наркотик держал разум в плену, но тело уже начинало бунтовать, требуя новой порции яда, чтобы заглушить нарастающий вой внутри. Ваня опустился на разбитую скамейку за углом. Рядом, вмерзнув в лед, валялась пустая бутылка. Он вытянул онемевшие, посиневшие пальцы из рукавов куртки Коли. Нащупал «бычок» — остатки сигареты, которую нашел в кармане. Зажигалка чиркнула раз, другой… Пламя наконец лизнуло табак, обжигая кожу пальцев. Ваня затянулся. Едкий, дешевый дым заполнил легкие, принося призрачное успокоение. — Глупо, — выдохнул Андрей. — Глупо даже дергаться. Ты мертв, Ваня. Твое сердце просто еще не в курсе. У тебя пара часов, чтобы это переварить. Мог бы забиться в какой-нибудь подвал и просто не проснуться. Но нет. Ты сидишь тут. Ждешь выхода на сцену. Финальный акт, Ванюша. Тот самый, где главного героя разрывают на куски. Ваня выронил окурок. Зажигалка со звоном упала в снег. Он поднял голову и посмотрел на окна второго этажа. В квартире Коли было темно. Гробовая тишина сочилась сквозь щели оконных рам. Оттуда веяло холодом и чем-то тягучим, парализующим. «Нет», — вдруг ударило в мозг. Резко, больно, как вспышка магния. — «Не сожрут. Если мне суждено сдохнуть здесь, я не уйду просто так. Я оставлю им подарок. Что-то, от чего они захлебнутся собственной желчью. Что-то, что заставит их страдать так, как страдал я всю свою гребаную жизнь». Эта мысль была как ледяная игла, пробившая наркотический туман. Ваня вскочил, едва не рухнув от внезапного головокружения. В глазах вспыхнул нездоровый, лихорадочный огонь. Безумие наконец-то обрело форму. — О-о-о! — Андрей зашелся в восторженном лае. — Ну наконец-то! Просветление у торчка! Решил не быть просто тушей? Великолепно! Давай, Ванюша, покажи им дно этой ямы! Покажи, во что они тебя превратили! Ваня не слушал. Он уже рвал на себя дверь подъезда. Руки ходили ходуном, когда он вставлял ключ в замок. Щелчок. Дверь захлопнулась, отрезая его от мира. В нос ударил густой, смрадный запах: кошачья моча, дешевый табак и тонкий, едва уловимый аромат сырого мяса, ползущий сверху. Он шел наверх, и каждый его шаг по бетонным ступеням звучал как приговор. Но теперь ему не было страшно. Теперь он был режиссером своего собственного кошмара. Он поднимался вверх, впиваясь пальцами в ледяные перила, будто это были кости гигантского зверя. Каждый шаг давался с хрустом в коленях, но внутри жгла новая, черная решимость — она толкала его вперед, не давая рухнуть. На лестничной клетке, перед дверью квартиры, Ваня замер. За тонким деревом царило безмолвие. Глухая, вакуумная тишина, пропитанная железом и разложением. Он повернул ключ, вошел и закрыл дверь, погружаясь в абсолютную, липкую тьму. Щелчок выключателя резанул по глазам. Тусклая, испускающая предсмертный гул лампочка в прихожей выхватила из мрака бардак. Запаха крови в привычном смысле еще не было, но Ваня чувствовал его кожей — тяжелый, сладковато-металлический дух смерти уже заполнил легкие, становясь частью его самого. Он двинулся прямо в комнату. Коля лежал там же. Его поза была изломанной, карикатурной, будто его швырнули на пол, как тряпичную куклу. Стеклянные глаза, лишенные всякой искры, уставились в облупившийся потолок, а на животе… Ваня дернул головой, отводя взгляд. Желудок скрутило в тугой, болезненный узел, к горлу подкатила едкая желчь. Андрей не врал. Всё было именно так. — Ну что, художник, пришел за вдохновением? — голос Андрея вкрадчиво зашептал над самым ухом, его слова ощущались как ледяной пар, обжигающий ноздри. — Что ты им покажешь, Ванечка? Еще одну лужу? Еще немного боли? Или просто усядешься рядом, как верная шавка, и будешь ждать, пока они придут тебя усыплять? Ваня начал медленно раздеваться. Сбросил Колину куртку, содрал свитер. Он остался в своей грязной, пропитанной потом, страхом и дешевым табаком футболке. Это принесло странное, почти физическое облегчение. Он швырнул вещи Коли на пол, прямо рядом с его телом, будто сдирал с себя чужую, мертвую кожу. Затем он начал снимать остальное. Всю свою одежду, пронумерованную пятнами его падения и зависимости, он аккуратно, почти нежно разложил вокруг трупа. Это не было уборкой. Это был ритуал. Он обкладывал Колю своими лохмотьями, как подношениями — не богам, а самым темным демонам, что ждали его в углах комнаты. Взгляд Вани упал на пол, где в пыли блестел изогнутый осколок стекла — кусок лопнувшей лампочки. Он поднял его. Отражение в мутной грани было уродливым: пожелтевшее, отекшее лицо, глаза, в которых не осталось ничего человеческого, только лихорадочный блеск. Нос гнил, рука ныла, покрытая язвами. В этот момент его окончательно накрыло. Экстаз безумия. Он подошел к стене, не обращая внимания на то, что босые ноги хлюпают в липкой луже под Колей. Занес руку с зажатым в пальцах стеклом и резким, коротким движением полоснул по предплечью — прямо по свежей, вздувшейся дорожке от укола. Боль была острой, электрической, но Ваня лишь оскалился. Темная, густая кровь, смешанная с сукровицей и гноем из незаживающих ран, тут же поползла по коже. Он не дрогнул. Окунув пальцы в собственную теплую рану, он начал мазать по светлым обоям. Его движения были быстрыми, дергаными. Буквы выходили корявыми, уродливыми, они стекали вниз кровавыми слезами, но смысл их вибрировал от ненависти. Каждое движение пальца по стене отдавалось в его голове торжествующим воплем. «ЭТО ВАША РАБОТА, СУКИ» Ваня отступил на шаг, тяжело дыша. Кровь продолжала капать с его локтя на пол, выстукивая ритм его последних часов. Он смотрел на плод своих трудов и чувствовал, как внутри него что-то окончательно ломается, освобождая место для абсолютного, черного покоя. Теперь они увидят. Теперь они поймут. Почти семь вечера. Шоу должно начаться. Ваня отступил на шаг, едва не поскользнувшись на липком полу. Дыхание вырывалось из груди хриплым, рваным свистом. В горле стоял вкус железа и дешевого табака, но в глазах горело дикое, торжествующее удовлетворение. Он оглядел плоды своих трудов: сцена была закончена. Его собственное тряпье, пропитанное потом и гнилью, лежало вокруг трупа Коли, как саван для проклятых. Его кровь, медленно подсыхая на обоях, превратилась в чернильный манифест. Это было всё. Его последний плевок в лицо миру, который его выплюнул. — Браво, Ванюша! — Голос Андрея теперь не просто шептал, он гремел, отражаясь от стен, ликующий и безумный. — Шедевр! Просто вышка! Теперь им будет о чем попиздеть над трупами. Теперь-то они выкупят, кто тут главный режиссер! А тебе… тебе остался только финальный шаг. И не через дверь, Ваня. Двери — это для живых. Ваня замер, прикрыв глаза. Он ждал. Ждал, что тишина наконец-то станет абсолютной, что сердце сделает последний, натруженный толчок и остановится. Но конец не наступал. Смерть, которую он так тщательно звал, брезгливо отвернулась, словно не желая мараться об него. Сил, чтобы доползти до подоконника и сигануть вниз, не было. Словно какое-то злое божество, в которое Ваня никогда не верил, держало его за шиворот, заставляя дышать этим смрадом. — Что, не берет? — Андрей снова зашелся в издевательском хохоте. — Конца не будет? Ты посмотри на себя, ты же бессмертный! Здоровье наркоманов — это же анекдот, да? Ты пришел сюда, расписал стены собственной юшкой, а сдохнуть сил не хватило? Ну ты и смельчак! Сейчас соседи учуют, как Коля начинает «подходить», и финал будет совсем не такой пафосный. Придут менты, закроют в дурку или в СИЗО — и вот там начнется настоящий цирк! Ваня ненавидел. В этот момент он ненавидел каждую клетку своего гниющего тела, ненавидел голос в голове и сильнее всего — свою зависимость, которая сделала его неуязвимым для быстрого конца, но открытым для бесконечной агонии. Он рывком поднялся, шатаясь от приступа тошноты. Нужно было хоть как-то прикрыть рану. Он нашел какие-то серые тряпки, кажется, старые кухонные полотенца, и туго обмотал ими руку. Кровь тут же пропитала ткань уродливым пятном. — И на хрена ты вернулся, если всё равно не можешь дожать? — Андрей продолжал давить, голос его теперь напоминал скрип ржавых качелей. — Ну давай, усиль приход. Закинься конфеткой. Сделай этот вечер ярче. — Ты вроде сдох давно, а всё смердишь у меня в черепе. Под землю иди, заебал… — огрызнулся Ваня. Его руки сами потянулись к одежде, к заветному тайнику. Таблетки. Разноцветные, яркие, как леденцы из детского сна. В этой грязной, пахнущей смертью квартире они выглядели как инопланетные артефакты. — А ты почему еще не там? — в голосе Андрея прорезалась ледяная серьезность. — Я тебя жду, вообще-то. Там прохладно, Ваня. Там черви. Хотелось вырвать себе уши вместе с кусками мяса, лишь бы не слышать этого. Андрей не ждал. Андрей разлагался в сырой земле, его уже доедали личинки, и скоро та же участь ждала Ваню. Но пока… пока он был здесь. Закинув сразу две таблетки, Ваня обессиленно сполз по стене. — И что мне делать? Сука, я даже сдохнуть по-человечески не могу… Действие химии накрыло его не мягким забвением, а резким, как удар током, разрядом. Мозг словно прошили раскаленной иглой. Ледяное оцепенение испарилось, уступив место зудящему, лихорадочному беспокойству. Ваня вскочил. Мир вокруг приобрел пугающую, жгучую четкость. Боль в руке исчезла, холод больше не кусал кожу. Осталась только вибрация — бешеная, животная энергия. — Ну вот, ожил покойничек! — Андрей теперь не шептал, он каркал, наслаждаясь моментом. — Передумал в яму? Жить захотелось? Мать твою вспомни… она бы тебя не убила из жалости. Она бы тебя, выродка, в больничку сдала, под замки. Она бы смотрела, как ты на вязках корчишься. Ты сам себя сдаешь, Ваня. С потрохами. — Заткнись! — выплюнул Ваня, вываливаясь из комнаты в коридор. Его обнаженное тело, худое и бледное, казалось фосфоресцирующим в густом полумраке прихожей. Кожа была неестественно белой, как у утопленника, вытащенного на берег. Здесь, среди брошенных вещей Коли, среди пыли и вони, он чувствовал себя абсолютно голым — не просто без одежды, а без кожи. Уязвимый, содранный до мяса младенец, брошенный в этот грязный, беспощадный мир, где до семи вечера оставались считанные мгновения. — Голый… — протянул Андрей, и в его голосе прорезалась склизкая, паскудная усмешка. — Посмотри на себя, Ванюша. Бледный, тощий, в язвах. Иди, оденься. Найди что-нибудь в его шкафу. В чем гостей встречать будешь? В чём труп собственный принимать изволишь? Негоже подыхать в таком непотребном виде. Мысль об одежде прошила мозг, как раскаленная игла. Остро и внезапно. Ваня почувствовал, как по коже пробежал мороз — он не мог больше оставаться беззащитно голым в этой квартире, пропитанной запахом железа. Свои вещи он демонстративно бросил в ванной, превратив их в часть кровавого алтаря, в часть своего финального «простите». Теперь ему нужно было стать кем-то другим. Он рванул к шкафу Коли. Дверца жалобно скрипнула. На полках аккуратными стопками лежали футболки, джинсы, свитеры — всё пахло затхлостью, пылью и приторно-сладким, дешевым одеколоном, который теперь навсегда будет ассоциироваться у Вани со смертью. Он схватил первые попавшиеся джинсы и колючий шерстяной свитер. Надевая их, он чувствовал, как чужая ткань кусает его кожу, как она пропитывается его лихорадочным потом. И тут пальцы, нашарившие потайной карман в тяжелой кожаной куртке, наткнулись на что-то твердое. Не пресс купюр, не заветный сверток с дозой. Это был старый, потертый кнопочный телефон. Ваня вытащил его, и экран, к его удивлению, ожил тусклым синим светом. Батарея была почти полной. Список контактов заставил сердце Вани сделать кульбит. Имена замелькали перед глазами, вызывая приступ паранойи: Давид, Слава, Паша… И рядом с ними — «Ювелир», «Крот», «Шустрый». И безликие столбики цифр, за которыми явно скрывались те, чьи имена вслух не произносят. — О-о-о! Что это у нас тут? — Голос Андрея взорвался в ушах фосфорным снарядом. — Неужели золотой ключик? Коля-то, оказывается, был не просто куском мяса, да? Что там, Ванёк? Список смертников или расписание рейсов в ад? Ваня лихорадочно листал сообщения. Короткие, рубленые фразы били наотмашь. «Товар», «перевес», «срок». Но последние СМС от адресата «Б.» заставили его волосы на затылке зашевелиться: «Проблемы с Шустрым. Он мутит». «Б., нужно поговорить срочно. Дело пахнет палёным». «БЛЯТЬ, ОНИ ВСЕХ КИНУЛИ! Я В КУРСЕ ВСЕГО! Б. НЕ ПОКУПАЙ! ЭТО ПОДСТАВА!» И финальный аккорд, отправленный всего день назад: «Меня скоро возьмут. Ты следующий». Сердце Вани, разогнанное таблетками до предела, забилось в ребра, как пойманная крыса. Всё встало на свои места. Коля не был королем этой помойки. Он был жертвой. Расходным материалом. Его уже приговорили те, кто стоял выше. А Давид и Слава… они не просто едут «потусить». Они едут зачищать концы. И Колю, и его самого. — Вот оно, Ваня! — Андрей ликовал, его голос вибрировал в каждой щели комнаты. — Проклятое наследство! Теперь ты не просто случайный убийца. Ты — свидетель. Ты носитель секрета, за который вырывают языки вместе с гортанью. Этот телефон — твой билет в один конец. Вопрос только — успеешь ли ты его закомпостировать? Ваня сжал телефон так, что побелели костяшки. Семь вечера. Они придут. Они увидят «работу сук» на стене, увидят труп и его, Ваню. Но теперь правила игры изменились. У него в руках был детонатор, способный разнести весь этот лживый мир к чертям собачьим. Или превратить его последние минуты в бесконечную пытку. Кровавая надпись на стене уже подсохла, став темно-коричневой, почти черной. Теперь эти слова звучали иначе. Это был не просто крик отчаяния — это был вызов. — Что думаешь, смертник? — Андрей зашипел, как змея. — Хочешь маме позвонить? Покаяться, что сыночек стал мясником? Или в скорую, чтобы тебя упаковали в мягкую палату? Ваня молчал. Его взгляд прилип к экрану. Один номер. Старый, выжженный в памяти, как клеймо. Диана. Она ненавидела его. Она презирала то, во что он превратился. Они расстались врагами, и она ясно дала понять: если он сдохнет в канаве, она даже не плюнет в ту сторону. Но она была единственным человеком «снаружи». Единственной, кто был честен до хруста костей перед ним. Она не поверит звонку. Но у него был козырь. У него была правда, от которой невозможно отвернуться. Правда, запечатленная в памяти этого телефона. Дрожащими пальцами Ваня начал набирать сообщение. Он знал: это либо его последний шанс на спасение, либо он просто тянет Диану за собой в эту воронку, из которой нет выхода. — Диана… — сорвалось с губ Вани. Он не знал почему она, но после их первой прогулки, когда она раскрылась ему.. Это имя прозвучало в застоявшемся, пропахшем кровью воздухе квартиры как нелепая, чистая нота в какофонии морга. Оно было слишком живым, слишком необычным для этого места. Ваня замер, прислушиваясь к эху собственного шепота, и на мгновение ему показалось, что за слоями наркотического бреда и запахом смерти еще осталось что-то человеческое. — Диана? Серьезно? — Андрей материализовался из тени дверного проема, его голос теперь сочился не просто насмешкой, а концентрированным ядом. — Ты еще вспомни, как она тебя позорила на весь класс, дебил. Ваня вздрогнул. Образ Дианы — светлый, размытый, как старое фото — начал искажаться под весом слов Андрея. — Она тебя ненавидит, Ваня. Ты для нее — гнилое воспоминание, которое хочется вырезать из памяти хирургическим путем, — Андрей подошел ближе, его невидимое присутствие давило на плечи, заставляя Ваню сжаться. — Она теперь «пострадавшая». Глупая сплетница, которая только и умеет, что перемывать кости бывшим, а теперь еще и залетевшая. У нее там внутри новая жизнь, Ваня. Понимаешь? Жизнь! А у тебя здесь — только гора холодного мяса в комнате и дырявые вены. Ваня судорожно вздохнул, чувствуя, как в груди разрастается холодная пустота. — Она забыла тебя, ты просто пидор одноклассник, — продолжал Андрей, его голос вибрировал прямо в черепе. — И если ты, в своем безумии, решишь ей звякнуть, знаешь, что будет? Она не станет тебя спасать. Она не расплачется. Она просто окончательно убедится, что ты — конченый, потерянный наркоман. Живой труп, который зачем-то еще подает голос. Она сдаст тебя ментам быстрее, чем ты успеешь сказать «привет». Для нее это будет просто еще один повод для сплетен: «Представляете, этот торчок мне позвонил перед тем, как его повязали!». Андрей зашелся в лающем, сухом кашле, который перешел в смех. — Ты для нее — мусор, Ваня. А мусор выбрасывают. Не вздумай марать ее своими кровавыми пальцами. Она — часть мира, где всходит солнце. А твой мир… твой мир заканчивается здесь. Ваня опустил голову, глядя на свои бледные, дрожащие руки. Тряпки на ране уже полностью потемнели от крови. Андрей был прав. Диана была его последней ниточкой к свету, но эта ниточка давно превратилась в удавку. Она ждет ребенка, она строит жизнь, в которой до старого одноклассника уже нет дела. — Я просто… — выдохнул Ваня, но слова застряли в горле, превратившись в горький ком. — Ты просто никто, — отрезал Андрей. — Оставь её в покое. Сдыхай в одиночестве, как и полагается псам. У тебя есть еще дела поважнее, чем пускать сопли по беременной однокласснице. Помнишь? Семь. Вечера. Грядут великие дела, Ванюша. Но у него был козырь. У него была правда, от которой невозможно отвернуться. Правда, запечатленная в памяти этого телефона. — Нет, — выдохнул Ваня, и этот звук был похож на хруст сухого льда. — Ей я не позвоню. Я отправлю ей… приговор. Руки ходили ходуном, но внутри него работал холодный, расчетливый механизм безумия. Камера аппарата, мутная и слабая, едва цеплялась за реальность. Ваня был методичен, как патологоанатом. Сначала — макросъемка кровавых букв на обоях: «ЭТО ВАША РАБОТА, СУКИ». Каждая буква в объективе казалась глубокой раной на теле самой комнаты. Затем — его собственные тряпки, разбросанные вокруг Коли, как объедки на пиру. Потом — общий план ванной: кафель, залитый темным железом, и то, что осталось от человека. В конце он развернул камеру на себя. Экран высветил его лицо: ввалившиеся щеки, почерневший, гниющий нос и глаза — два черных провала, в которых плескался первобытный хаос. Он оскалился в подобии усмешки, обнажая десны. — Смеёшься, Ваня? — Голос Андрея стал тонким, нитевидным, он гас, как затухающий уголек. — Над тем, что ты пробил последнее дно? Думаешь, она увидит в этом крик о помощи? Нет. Она увидит монстра. И она окончательно тебя похоронит. — Пусть. — Палец Вани нажал кнопку «Отправить». Серия снимков ушла в пустоту, на старый номер Дианы. Ваня чувствовал, как с каждым байтом информации из него уходят последние капли жизни. — Пусть увидит. Она не промолчит. Она не такая, как эти крысы. Она вскроет этот гнойник. На мгновение в квартире воцарилась звенящая, вакуумная тишина. Андрей исчез. Его больше не было. Ваня остался один, слыша лишь свист собственного рваного дыхания. Но тишина не была пустой. Она была живой. Из глубины квартиры, из самого чрева комнаты, донесся новый звук. Это был не Андрей. Это был голос, похожий на скрежет сухих костей о ржавый металл. Глухой, безликий, бесконечно древний. — Глупец… — прошелестело из темноты. — Думаешь, ты особенный? Думаешь, твоя Диана вытащит тебя из этой воронки? Ты не оставил ей доказательство, Ваня. Ты отправил ей приглашение на собственные поминки. Теперь она — часть этой цепи. Ты втянул её в мясорубку. Ваня похолодел. Этот голос не звучал в голове — он вибрировал в стенах, в полу, в его собственной гниющей руке. Это был голос самой Смерти, которая устала ждать за дверью и вошла без стука. Глухой удар. Где-то в глубине коридора что-то тяжелое сдвинулось с места. Ваня замер, вцепившись в телефон так, что костяшки побелели. Источник звука был расплывчатым, он доносился отовсюду сразу. Ш-ш-ш-х-х-х… Словно кто-то тащил по линолеуму тяжелый, мокрый мешок. Медленно. С остановками. Страх, который наркотики до этого превращали в туман, внезапно кристаллизовался в острый, как бритва, ужас. Это не были менты. Это не были Давид и Слава. Это было что-то, что не должно было двигаться. То, что должно было лежать неподвижно в луже собственной крови. Ваня попятился, спиной вжимаясь в стену за собой. Телефон в руке тускло светился. Шорох повторился. Теперь к нему добавился металлический скрежет — резкий, противный, будто кто-то проводит ножом по радиатору отопления. Звук приближался со стороны коридора, медленно выплывая из густой тьмы прихожей. — Кто здесь?! — выкрикнул Ваня, но голос сорвался на жалкий сип. Он хотел бежать, но ноги превратились в вату. Перед глазами всё плыло: багровые пятна на стенах начали шевелиться, буквы его послания запульсировали, как живые вены. В проёме коридора показалось нечто. Тень, более густая, чем сам мрак. Она была изломанной, низкой, и она двигалась рывками, волоча за собой что-то длинное и блестящее. — Семь вечера… — прохрипел невидимый голос. — Время собирать долги, Ванюша. Телефон в руке Вани внезапно завибрировал. Пришло СМС. От Дианы. Один короткий текст, который окончательно выбил почву у него из-под ног: «Ваня, ты больной? Кто это на фото? ПОЧЕМУ ОН ШЕВЕЛИТСЯ?!» Ваня медленно перевел взгляд с экрана на дверной проем. Тень замерла. В наступившей тишине он услышал отчетливый, влажный хруст выворачиваемого сустава. Тело рядом издало долгий, булькающий вздох. Тень выросла из дверного проема спальни, как маслянистое пятно, пожирающее свет. Она была размытой, зыбкой, но в её движениях сквозила изломанная, хищная грация. Она не шла — она скользила по полу, и этот скребущий шорох её когтей отдавался прямо в зубах Вани. — Это… — Ваня попытался вскрикнуть, но легкие будто забило мокрым песком. Из горла вырвался лишь жалкий, захлебывающийся хрип. Он узнал её. Эту тварь он видел в самые черные ночи ломки, когда стены начинали дышать, а реальность расползалась по швам. Это было само Воплощение его страха, нечто, что днями грызло его разум, высасывая остатки воли. Существо приблизилось. В тусклом свете прихожей Ваня разглядел иссушенный остов, обтянутый серой, пергаментной кожей. Длинные, неестественные пальцы скребли по линолеуму, оставляя глубокие борозды. Лица не было — только пустые, бездонные глазницы, черные дыры, всасывающие в себя всё: свет, надежду, саму жизнь. — Ты… ты настоящий? — прошептал Ваня, чувствуя, как сознание окончательно тонет в ядовитом коктейле из соли, страха и безумия. Тварь замерла в шаге от него. Она не дышала. От неё веяло не просто холодом — это был холод космической пустоты, замораживающий душу до хруста. Она медленно склонила безликую голову набок, словно прислушиваясь к агонии его сердца. — Слишком поздно, — голос раздался не из пасти твари, а прямо из стен, из половиц, из самой пустоты. Сухой, скребущий, как наждак по кости. — Ты уже здесь. И твои гости уже на пороге. Скоро придут все. Ваня почувствовал, как мир переворачивается. Он рухнул на пол, и тьма сомкнулась над ним. Он чувствовал, как существо вгрызается в него — не зубами, а тысячами острых игл. Оно рвало плоть, выматывало кишки, высасывало его изнутри. Ему было жарко от собственной крови и невыносимо холодно от этого инфернального касания. …Бастриков очнулся рывком, захлебываясь собственным криком, который так и не вырвался наружу. Перед лицом — мобильник. Он схватил его онемевшими пальцами. Ответа от Дианы не было. «Сообщение не доставлено». Ни связи, ни интернета, ни спасения. — Блять! — Ваня вскочил, едва не вывернув суставы. Он рванул из квартиры, не разбирая дороги. Плевать на кошмар за спиной, плевать на труп в комнате. Он вылетел в подъезд, оставив дверь в квартиру Коли распахнутой настежь — как приглашение в ад, как раскрытую пасть. Он бежал домой. Обещал не возвращаться, клялся, что не подставит мать, но ноги сами несли его в единственное место, которое когда-то было безопасным. Он пролетел пролет, взлетел на свой этаж, едва не выломав перила. Ваня забарабанил в свою дверь, сдирая кожу на кулаках об оббитый дерматин. — Мам! Открой! Мам, это я! Пожалуйста! — вопил он, прижимаясь лбом к холодной поверхности. Тишина. Глухая, ватная тишина в ответ. Он прильнул к замочной скважине, надеясь услышать хотя бы шаги, хотя бы ворчание телевизора. Но из квартиры не доносилось ни звука. Словно там, за дверью, мир перестал существовать. Он обернулся. В подъезде было так же тихо. Только этот мертвый, убивающий вакуум. Ваня сполз по двери, чувствуя, как тишина начинает давить на барабанные перепонки, превращаясь в ультразвуковой свист. Везде тишина. Оглушительная, финальная тишина. И где-то далеко, в открытой квартире Коли, его ждет то, что он сам туда впустил. Дверная ручка поддалась с тихим, предательским всхлипом. Дверь, которая раньше была защитой, теперь впустила Ваню в очередной филиал ада. В нос тут же ударил тяжелый, сладковатый запах — тот самый, что преследовал его в квартире Коли. Неужели смерть теперь ходит за ним по пятам, помечая каждое место, где он пытается скрыться? — Мам? — позвал он в пустоту, но ответом была лишь ватная, удушливая тишина. Он нашел её в ванной. Свет там горел — резкий, желтый, выхватывающий каждую деталь кошмара. Ваня инстинктивно зажал рот ладонью, подавляя крик, который застрял в горле комом ржавой проволоки. Его мать была там. Неподвижная. Чужая. В раковине, среди капель застывшей воды, белел листок. Ваня подошел, чувствуя, как ноги становятся ватными. Пальцы, испачканные в крови Коли и собственной сукровице, дрожали так, что бумага едва не порвалась. «Сергей мёртв, Ваня ушёл из дома, Рустам украл все деньги и ушёл. Я больше не вижу смысла жить. Кто найдет записку – извинитесь перед Ваней, сыночком моим. Я была ужасной матерью, алкоголичкой и шлюхой. Прости меня, сынок. Я не хотела, чтобы всё было так. Я люблю тебя, Ванюша. Нет, если ты умрёшь как отец, я не буду счастлива!» Мир вокруг Вани окончательно рассыпался в серый пепел. Слез не было — глаза выгорели изнутри еще в квартире Коли. Осталась только выжженная пустыня и ледяная ясность. — Прости меня тоже… я столько лишнего наговорил, — прошептал он трупу. Вызывать полицию? Глупо. Его скрутят на пороге, и всё, что он задумал, превратится в ничто. Теперь он остался один. Абсолютно. Свободный от будущего, от надежд, от жизни. Но остался долг. Единственная вещь, которая еще удерживала его дух в этом гниющем теле. Рассказать Насте. Оставить след. Ваня вышел на улицу. Город под наркотическим бредом казался декорацией к фильму ужасов. Свет фонарей резал глаза, снег под ногами ощущался как битое стекло. Время потеряло смысл. Он шел к дому подруги, преодолевая сугробы, как полосу препятствий, чувствуя, как рука под грязными тряпками начинает гореть живым огнем. Когда Настя открыла дверь, она отшатнулась. Перед ней стояло нечто — бледное, с безумными глазами и запахом морга. — Ваня? Что с тобой? — она схватила его за ледяные, дрожащие руки. — Я моральный урод, Насть. Я тебе лгал. Всё это время, — Ваня говорил быстро, захлебываясь словами, боясь, что сердце остановится раньше, чем он закончит. — Андрея убил мой бывший. Коля. А я… я убил его сегодня. Вскрыл как консервную банку. Настя замерла, её глаза расширились от ужаса и отвращения. — Не сдавай меня сразу, умоляю. Меня и так скоро прихлопнут. Вот, держи телефон, — он всунул ей в руку старую «звонилку» Коли. — Это твой билет к правде. Сдай его ментам. Там всё: дилеры, поставки, номера тех, кто превратил наш город в могилу. Расскажи про Лилю, у которой сестра загнулась из-за этой швали. Сделай то, что я не смог. Моя мать… она повесилась. Мне больше некуда идти и нечего терять. — Ты под наркотой? — прошептала Настя, глядя на его зрачки, расширенные до самых краев радужки. — Да! Да, сука, я под всем сразу! — выкрикнул Ваня. — Просто возьми этот телефон и спаси хоть кого-то, кто еще чист! — Уйди. Просто уйди, пожалуйста, — Настя почти вырвала телефон, её лицо исказилось от боли и брезгливости. Она захлопнула дверь, отрезав его от мира живых. Ваня поплелся вниз. Сил больше не было. Каждый вдох давался с трудом, рука пульсировала, посылая волны боли прямо в мозг. Он вышел на улицу и направился к своему любимому круглосуточному магазину. Купил пару пачек «шипучек» — те самые конфеты из детства, которые щелкали на языке. Сел на обледенелый бордюр прямо у входа. Единственное желание — почувствовать хоть что-то знакомое, прежде чем тьма окончательно закроет глаза. — Шестнадцатый год жизни… — пробормотал он, закидывая в рот конфету. Шипение на языке на мгновение заглушило шум в голове. — Сдохнуть так рано… весело, наверное. Он ухмыльнулся, и эта гримаса на его изможденном лице выглядела жутко. Небо окончательно почернело. Под наркотиками день пролетел как одна вспышка молнии. Еще вчера он был просто торчком, а теперь — убийца, сирота и свидетель. Ваня достал оставшиеся таблетки. Горсть цветных «конфеток» легла на ладонь. Он закинул их все разом. Но вместо ожидаемого спокойствия тело прошила острая, режущая боль. Желудок скрутило, в венах словно потекло раскаленное олово. — Опять боль… — прохрипел он. — В который раз… одна только боль. Он смотрел на тусклую вывеску магазина, чувствуя, как холод снега становится единственным утешением. Он сделал всё, что мог. Шоу подошло к концу. Остался только последний титр — черная, бесконечная тишина. А ведь всё могло быть иначе. Если бы в тот проклятый день он просто прошел мимо дома Андрея. Не поднялся бы, не заговорил с Пашей, не взял бы ту первую таблетку из его рук… Не было бы Фраера с его ледяным взглядом, не было бы вспоротого живота Коли, не было бы матери в ванной. Вся его жизнь могла бы пойти по другой колее, но он сам выбрал этот путь в никуда. Оставшееся время Ваня просто мерил шагами дворы. Мыслей не осталось — только белые пятна перед глазами и пульсирующий шум в ушах. Ноги едва слушались, каждый шаг по сугробам давался с боем. Мимо прошел мужчина, на шее у него сидела маленькая дочка, а вторая бегала кругами, закидывая их снежками. От них пахло теплом, домом и мандаринами. Ваня замер, глядя на эту картинку из другого, недосягаемого мира. — Извините… — голос Вани прозвучал как шелест сухой листвы. — Не подскажете, сколько времени? Мужчина вздрогнул, увидев перед собой живого мертвеца с почерневшим лицом и безумным взглядом. Он инстинктивно прижал дочерей к себе, глядя на Ваню с нескрываемым презрением. — Без сорока одиннадцать, — бросил он, быстро отходя в сторону. Уже так поздно... Наркотики умеют скоротать время — Спасибо… С наступающим, — пробормотал Ваня вслед. Ему не было места в этом празднике. Он был лишним на этом празднике жизни. Он шел дальше, оглядываясь на каждую тень. Паранойя шептала, что за каждым углом его ждут. И она не врала. На повороте он снова в кого-то врезался. Поднял глаза — Арина. Девушка Давида. — Тихо ты, — шикнула она, испуганно оглядываясь. — Там Давид, они тебя ищут по всем районам. Слушай, затаись где-нибудь. В любом подвале, в подъезде… Пережди ночь. Может, проживешь подольше. Ваня смотрел на неё, не веря. — Зачем ты мне помогаешь? — Мы вроде в нормальных отношениях были… — Арина отвела взгляд. — Давид кабель, я его ненавижу, но уйти не могу — люблю, дура. Помогу хоть кому-то, кого он хочет закопать. Ты их знатно разозлил. Оставил слишком много следов, Ваня. Кровавых следов. Ваня почувствовал укол благодарности, но наркотический мозг выдал ответ быстрее, чем он успел подумать. — Я отдал телефон Коли Насте. Там все номера: дилеры, поставщики, всё дерьмо. Скоро их всех прихлопнут. Прячься лучше сама. Глаза Арины, только что полные сочувствия, мгновенно налились яростью и ледяным ужасом. — Что ты сделал, сучёныш?! — её голос сорвался на визг. — Ты всех нас подставил! Быстро съебал отсюда, пока я тебя сама не придушила! Тварь! Ваня попятился. Он снова всё испортил. Одно его слово — и единственный союзник превратился во врага. Теперь она побежит к Давиду, они успеют всё скрыть или подкупить кого надо. Он снова проиграл. Он забился в первый попавшийся подъезд, сел на ступеньки и прислонился затылком к ледяной стене. Горсть таблеток отправилась в рот. Сознание начало уплывать. Клонило в сон, но он знал: если он уснет здесь, то больше не проснется. — Нужно… взбодриться, — прохрипел он и вывалился обратно в темноту улицы. Тишина. Мертвая, морозная тишина. Ваня брел вдоль дома, когда услышал шаги за спиной. Быстрые, уверенные, хрустящие по насту. Он попытался ускориться, но тело было как чужое. Чья-то рука рванула его за плечо, разворачивая. — Ну привет, — Паша смотрел на него в упор. Его глаза в свете фонаря казались глазами хищника, который настиг раненую добычу. — Паша… — в голосе Вани затеплилась жалкая надежда. — Ты ведь поможешь? Мы же… друзья? Паша усмехнулся, и эта усмешка была страшнее удара. — Друзья? Ваня, ты серьезно? Мы паразиты. Такие, как я, пользуются такими, как ты, и выбрасывают, когда от вас начинает вонять. Как Коля и собирался. Ваня сжался. Волк в овечьей шкуре наконец-то показал клыки. — Но знаешь, я дам тебе шанс, — Паша отошел на шаг, возвышаясь над Ваней. — Ты сделал за меня всю грязную работу. Я давно хотел занять место Коли, но кишка была тонка его вальнуть — свои бы не поняли. А тут ты — обдолбанный псих со стекляшкой. Идеально. Ваня слушал, и холод пробирал его до самого сердца. — Давид и остальные на другом районе, — продолжал Паша. — Мне дали приказ: найти тебя и привести. Или кончить на месте. Я выбрал второй вариант. Я скажу им, что ты сопротивлялся, а за твою голову получу повышение. Ты — моя награда, Ваня. Мой лотерейный билет. — Я дам тебе фору. Беги. Это будет весело — охота в новогоднюю ночь. У тебя есть пара минут. Беги, нарколыга. Это не было фильмом. Здесь не было героя, который спасется в последний момент. Были только двое: безжалостный хищник и сломленная, умирающая жертва. Ваня развернулся и, спотыкаясь, бросился в темноту, слышимый лишь своим хриплым дыханием и издевательским смехом Паши за спиной. Ваня рванулся вперед, но ноги, ватные и непослушные, зарывались в глубокий снег. За спиной слышался уверенный, ритмичный хруст — Паша не бежал, он преследовал, наслаждаясь каждым мгновением этой агонии. — А ты молодец, Ванёк! — крик Паши разрезал морозный воздух, как скальпель. — Ты же не просто так Колю вскрыл, ты за всех отомстил! За девок его, за батю своего дохлого! Ваня споткнулся, легкие горели, будто он наглотался битого стекла. Слова Паши ударили в спину сильнее пули. — Что ты несешь?! — прохрипел он, оборачиваясь на бегу. — А то! — Паша сокращал дистанцию, его лицо в свете редких фонарей сияло безумным восторгом. — Это же Колина бригада его порешила! Мне пацаны рассказывали. Батя твой задолжал за товар, а отдавать нечем было. Его в переулке зажали и горло вскрыли, как свинье. Ты пошел по его стопам, Ваня! Яблочко от яблони! Мир вокруг Вани окончательно треснул. Значит, всё это время он варился в том же котле, который сожрал его отца. Он стал тем же, кем был тот — ничтожным торчком, чья жизнь стоит меньше грамма дешевой соли. Круг замкнулся. Грязь к грязи. — Мать-то твоя не знала, да? — Паша уже был совсем рядом, его дыхание обжигало затылок. — Думала, несчастный случай, горе запивала, никогда не узнает, что её сыночек сдохнет точно так же. В грязи, в крови, под кайфом! Ваня остановился. Сил больше не было. Не было страха, не было желания бороться. Вся его жизнь — шестнадцать лет боли, лжи и распада — пронеслась перед глазами и показалась ему абсолютно бессмысленной шуткой. Паша налетел на него, сбивая с ног. Они рухнули в сугроб. Ваня почувствовал холодное лезвие ножа, прижатое к горлу, и инстинктивно схватился за руку Паши. Но в этот миг в голове что-то щелкнуло. «Убийцы должны умирать». Он сам стал тем, кого ненавидел. Он запачкал руки кровью, которую уже не смыть. Впереди его ждали либо нары с их вечной ломкой, либо нож Паши, либо медленное гниение заживо. Ваня посмотрел в глаза Паши. В них не было ничего человеческого — только расчет и голод хищника. Ваня медленно разжал пальцы. Он просто отпустил руку убийцы. — Ну, с Новым годом, выродок, — прошипел Паша. Первый удар пришелся в горло. Ваня услышал странный звук — хлюпающий, свистящий. Это выходил воздух вместе с его жизнью. Паша бил снова и снова. Нож входил в плоть легко, как в масло. Порез по шее, еще один, в грудь, в живот... Ваня упал навзничь. Снег под головой мгновенно стал горячим и липким. Он смотрел в небо. Там, над крышами серых домов, начали расцветать первые фейерверки. Оранжевые, зеленые, красные огни рассыпались искрами, отражаясь в его расширенных, остекленевших зрачках. Бум. Бум. Бум. Праздничные залпы смешивались с бульканьем крови в его разорванном горле. Вот так и закончился его шестнадцатый год. Последний год. — Весело… — пронеслось в угасающем мозгу. Фейерверки продолжали греметь, празднуя начало новой жизни для города, который даже не заметил исчезновения еще одной «пыли». А потом звуки начали отдаляться. Яркие вспышки померкли, превращаясь в тусклые точки. Холод снега и тепло крови слились в одно безразличное «ничто». Наступила тишина. Оглушительная, вечная тишина, в которой больше не было ни голоса Андрея, ни боли, ни страха. Только тьма. И долгожданный покой.