Sixteen

Еле перебирая онемевшими ногами, Ваня вдруг подскальзывается. Резкий, сокрушительный удар о землю, и он не собирается вставать. Он вообще ничего больше не собирается делать. Лежит, запрокинув голову, и смотрит в чёрное, как уголь, небо, где еле заметные звёзды угасают Он чувствует, как ледяная вода, пропитавшая одежду, проникает сквозь кожу, обволакивая мышцы. Холод становится не просто неприятным, он превращается в жгучую, острую боль, которая заставляет его вздрогнуть. Приходится подняться. Ваня, шатаясь, бредёт по двору, словно призрак, совершенно не замечая редких прохожих. Как вдруг его слуха касается говор, вновь доносящийся из-за той самой стены. Он слышит знакомый, резкий голос и узнаёт: это же Арина. Та самая, что встречается с Давидом. — Я с ним ездила на днях к тем мужикам, — голос Арины дрожит от ярости, — ну, которые расправляются с денежными должниками, и, в общем... узнала, что учительницу из вашей 21-й школы, Арину Балтику, она у них долг взяла, и её порубили. На дискотеке умолчали, но это не так важно, как то, что он вновь мне изменил! Очередная шлюха к нему полезла, а он трахнул! Скотина! Ваня в эту ночь узнаёт слишком много, слишком резко. Во-первых, что значит его подругу-учительницу убили? Порубили? Во-вторых, он изменил Арине? Они же были в счастливых отношениях, разве нет? Бастриков немного ещё послушал их яростный говор, но ничего особо важного, кроме проклятий, больше не было. Но парня мучили мысли, тяжёлые, как мокрый камень: неужели все, кто его окружает, — мрази? Давид — изменник, и, судя по всему, не единожды. Коля — тут уже ясно, какой он человек, гнилой до мозга костей. Паша вроде бы нормальный, но он скользкий, словно лис, Ваня слишком мало знает о его истинном лице. Слава тот, кто не собирается разбираться, лишь делает всё, не думая, напролом. Какой-то там Вася Рыжий, что накормил Диану надеждами и любовью, а потом просто выплюнул. Рустам тоже придурок, который упивается чужими страданиями. Ксюша... она вроде хорошая, но её Ваня не знает совсем, она чистый лист, который может скрывать что угодно. А какие-то там Илья и Руслан... до них вообще дела нет. С ними Ваня почти не контактировал. Тело начинает мёрзнуть. Лёгкие штаны, полностью промокшие, вызывают неприятное, колючее ощущение на ногах. Куртка не защищает ни капли, и кофта на спине уже холодной тряпкой прилипла к коже. Ветер, как назло, именно сейчас решает пролететь мимо, залетая под одежду, обходя руки, тело, ноги и шею, заставляя толпу ледяных мурашек пробежаться по всему телу, словно по электрическим проводам. Ванька поднимается и начинает отряхиваться. Руки трясутся то ли от пронизывающего мороза, то ли это нервный тремор. И вновь перед ним стоит задача найти выход. И тут приходит к Ване «умная» мысль: купить водку, чтобы напиться, согреться и, если повезёт, забыться. Дойдя до круглосуточного магазина, он берёт всего одну бутыль и направляется обратно в подъезд. Родные места, как-никак; сколько он в них провёл за свою жизнь, сколько раз здесь прятался. Сев между этажами, прямо на холодные ступени, Бастриков открывает напиток. Поднимает к носу, и сразу чувствует удар спирта, резкий, едкий, как удар хлыстом. Но, зажмурив глаза, он делает резкий глоток. Горечь, густая и маслянистая, проходит по горлу, обжигая его изнутри. И закусить нечем, и смешать не с чем, только чистый, ядовитый огонь. И если бы она вызывала хоть что-то, как случалось раньше... Но нет. Лишь пустота, которая теперь заполняется этим злосчастным напитком и жгучей ненавистью к себе за враньё. Враньё себе. Враньё окружающим. Он всё равно остался один, как бы ни пытался убежать от этого. Он вновь изгой этого мира, очередной наркоман, которого все презирают. И он презирает их в ответ. Но они все лишь могут насмехаться и бить его. А он знает, что будет сильнее всех. И он сделает вещи страшнее. Ваня вновь вливает жидкость в себя, и спирт обжигает его горло, словно раскаленный металл. Он умер морально уже в сотый раз, и теперь, кажется, пора бы сделать это физически. Но не просто умереть, нет. Он сделает благое дело для окружающих, вернёт хотя бы тень справедливости в этот прогнивший мир. Голова гудит, словно в ней заперт рой ос, и Ваня не может справиться с этим вибрирующим хаосом. Скоро конец, он это знает. Его шестнадцатый год — самый сложный, самый тягучий и липкий, особенно под конец. А ведь осталось пережить всего лишь эту ночь и следующий день, а дальше 31 декабря. Новый год, который он, возможно, встретит уже в новом, очищенном состоянии. Внутри него бьются два зверя. Один, гордый и упрямый, не хочет признавать себя беспомощным. Он цепляется за остатки воли, за желание вырваться из этой трясины зависимости. Но второй, усталый и измученный, шепчет: выхода нет. Есть только эта бутылка, этот холод за которым прячется горькая правда о тех, кого он считал друзьями. Он чувствует, как алкоголь, вместо обещанного тепла, лишь замораживает его изнутри, превращая кровь в ледяную патоку. Это не согревание, а анестезия. Он пьет не для удовольствия, а чтобы заглушить скрежет собственных мыслей, чтобы превратить боль в тупое, терпимое оцепенение. Вновь прошла ночь — тяжелая, как чугунная плита. Мысли смешались в одну липкую, отвратительную помойку, из которой невозможно было выловить ни одного чистого зерна. Ваня вылетает из подъезда, сдерживая спазм тошноты, но не успевает сделать и шага. Секунда и он сгибается пополам, его тело выталкивает из себя остатки ночи. Он блюёт в сугроб, оставляя за собой грязное, бурлящее пятно, состоящее из едкого желудочного сока, капелек крови, что явно не норма, и непереваренного спирта. С ободранным, ноющим горлом Ваня, шатаясь, идет по району, ищет хоть кого-то знакомого. «Где же смерть с косой? — думает он с горькой усмешкой. — Почему она ищет всех, кроме меня?» Он уходит с родного района, его ноги сами несут его к Коле. «Спустя день возвращается как собачка))),» — противно от этого сравнения, но оно, как кислота, разъедает изнутри. По-другому не скажешь. Дорога была долгой, через глубокие сугробы, сквозь толщу усталости. К счастью, железная дверь в подъезд была приоткрыта. Вокруг ни души, лишь мертвая тишина спального района. Стены, как и всегда, расписаны. Странно, что Ваня раньше не обращал должного внимания на этот музей грязного искусства. «Лиза проститутка, за час косарь +8 345...» Ваня проходит мимо, но в его воспаленном мозгу рождается ядовитая идея: нужно заменить «Лиза» на «Ваня», номер телефона другой, и вместо «за час косарь» написать «даёт за просто так». Рядом «Вернись», «Цой жив», знак хиппи и прочие крики отчаяния на стенах. Штукатурка ссыпалась, оставляя голые, серые, словно мертвые, стены. Лампочки на первом этаже выбиты, и мрак здесь густой, осязаемый. Ваня начинает подниматься. Всё выше и выше, всё ближе к знакомой двери. Нужно извиниться. Нужно унизиться. Нужно попросить наркотики. Мозг не думает о том, насколько это неэтично, он думает только о нестерпимом зуде внутри. Но, подходя к желанной квартире, он слышит женский голос, громкий и недовольный: — И ты меня просто выгонишь? Нет, это, конечно, моя работа обслужить и уйти, но не рано утром! Ты сам меня вызвал и со своей злостью выебал, причём я тебе слова не сказала, что ты меня вообще мужским именем называл! И так просто выгоняешь? — Недовольные возгласы, пропитанные запахом дешевого парфюма и усталости, доносились из-за двери. Ваня, прижимаясь к стене, поднимается на ещё один этаж, чтобы подслушать. — Съеби уже, заебала! — Голос Коли был хриплым и пропитанным желчью. Его нежелание видеть проституток было столь сильным, что казалось, он готов был вышвырнуть её через окно. Дверь распахивается с резким, металлическим скрипом. Девушка, одетая в абсурдно короткую юбку и топик без лифчика, поверх которого наброшена куртка-косуха, еще не застегнутая, вылетает из квартиры. Она цокает каблуками по бетонным ступеням, и этот звук, резкий и пустой, постепенно стихает. Ваня дожидается, когда шаги становятся почти неразличимы, и только тогда подходит к двери. Аккуратно стучит — тихий, неуверенный стук, который кажется оглушительным в этой тишине. Слышится тяжелое, ленивое копошение за дверью. Коля, сжимая в руке рюмку с коньяком, отставляет ее в сторону. Сквозь пелену усталости после бессонной ночи он подходит к двери. Открывает, ожидая увидеть возмущенное лицо «ночной бабочки», которая, мол, что-то забыла. — Что ты забыла, Ли... — Коля замирает. Его глаза, мутные от алкоголя и недосыпа, резко распахиваются. В этот момент, в пьяном угаре и после всей этой мерзости, он, кажется, меньше всего хотел увидеть именно Ваню. — Послушай, нам нужно поговорить! — Говорит Ваня, и его голос звучит слишком резко, слишком высоко. Он судорожно хватается рукой за дверной косяк, чтобы Коля не захлопнул дверь перед его носом. — У тебя минута, — цедит Коля. Он, кажется, хотел добавить что-то едкое, но проглотил слова, оставив их гореть на языке. — Я не хотел тебе изменять! Пойми, меня Паша накачал наркотой, а потом отправил работать в клубе у туалета, а там вечно хватают девок и ебут... Я под воздействием дури повёлся на долбоёба, сам к нему лез, потому что я не в разуме был! Прости, что я умолчал про работу, я боялся, что ты разозлишься! Сейчас ситуация не лучше, но я не хотел играть на твоих чувствах! Ваня замолкает. Внутри у него всё сжимается, ожидая удара. Он ищет в глазах Коли хоть песчинку прощения, хоть намёк на сочувствие. Ему нужно остаться здесь. Ему нужно раствориться в Коле, чтобы не остаться одному. — Я, конечно, в тебе разочарован. Снова. Но... — Коля делает паузу, его взгляд скользит по Ване, оценивая его промокшую одежду и отчаяние. — Но я сейчас пьян, и я тебя хочу. Посмотрим, что я решу на трезвую голову. А сейчас — проходи. Ваня входит, ощущая, как холодный воздух подъезда сменяется душным, пропитанным коньяком теплом квартиры. Он едва успевает скинуть мокрую куртку, когда Коля, не дав ему пройти дальше, притягивает его и холодно, быстро целует в щеку. — Будешь героин? — Коля не ждёт ответа, его голос звучит механически. — Ай, ладно, знаю, что будешь. Он достает свой привычный, потёртый набор. Механические, отработанные движения: расплавляет соль в ложке, мутный дымок поднимается к потолку, набирает в шприц. Ваня, не говоря ни слова, садится на пол. Рука, которую он перевязывает грязным жгутом, не дрожит. Шприц входит в вену с едва слышным, но решающим щелчком. Коля продолжает заливать в себя алкоголь, а Ваня, ощущая, как теплая, вязкая волна забвения накрывает его с головой, уже не сопротивляется. Всё вновь скатывается к сексу. Грубому, неразумному, лишённому нежности, но отчаянно желанному для Коли. Он всю ночь мечтал о Ване, и теперь, когда Ваня, накачанный и покорный, здесь, Коля забирает своё. К их извращённому счастью, день пролетел, словно его и не было. Здравствуй, конец месяца. Ваня сделал это только ради одного. Ощущения были мерзкими, но он убеждал себя: не зря. Сейчас он валялся уже одетый — Коля не любил видеть его обнажённым вне секса. Голое тело Вани было для него лишь инструментом, а не зрелищем. Ваня тихонько привстал. Его движения были призрачными, словно он не касался пола. Руки легли на шею Коли — грубую, холодную, но странно изящную в этот момент. Ваня начал сжимать, нагнетая давление. Коля приоткрыл глаза, его взгляд был затуманен. Он увидел над собой Бастрикова, склонившегося, словно палач. Коля медленно сфокусировался на руках, которые впивались в его трахею. В ответ Ваня сжал шею ещё сильнее, не давая Коле даже запросить воздух. Ромадов не испугался, а растерялся, а затем вскипел от ярости. Сначала раскаивается, а потом душит? Он рванул руки Вани и с силой отбросил их, а затем и самого Ваню, мгновенно принимая сидячее положение. – Вот так ты со мной, значит? — Голос Коли был пугающе ровным, словно его не душили, а просто прервали скучный разговор. — Ах ты, сука, — прошипел он, и в этом шипении не было пьяной злости, только холодная, мгновенная ненависть. Ваня не успевает осознать, что делает. Коля быстрее. Он хватает Ваню и швыряет его назад, на спину. Бастриков пытается подняться, но тут же летит обратно. Удар — стальной кулак в грудь. Дыхание исчезает, лёгкие сжимаются в сухой комок. Второй удар — в живот. Ваня знает: от этих синяков он не избавится никогда. Подросток отталкивает Колю, вскакивая. Взглядом он цепляется за настольную лампу, стоящую за спиной Коли. Ваня кидается вперёд, прямо на Колю, и они оба рушатся на пол. Ваня, используя вес, поднимается над Колей, вытягивая руку к лампе, второй рукой удерживая Колю. Ромадов, в свою очередь, тянет Ваню за футболку, пытаясь сбросить. Но Ваня хватает лампу и всем весом падает на Колю. Звук разрывающегося покоя: лампочка взрывается, рассыпая искрящиеся осколки по полу; тканевый абажур рвётся с сухим треском, и фарфоровый корпус ломается, издавая хрустящий, высокий звук. Ваня выхватывает из обломков острую, ещё не до конца сломанную ножку лампы. Он размахивается. Острая грань прилетает Коле в шею, не впиваясь глубоко, но оставляя знатную, кровавую борозду. Коля мгновенно бледнеет, его глаза расширяются. Младший, не останавливаясь, вновь поднимает руку с осколком и вбивает его в шею Коли. — С... стой, — выдыхает Коля, его голос обрывается, превращаясь в хриплый, рваный звук. Он не в силах закричать; страх и эта неожиданная, жгучая боль блокируют горло, словно ледяной ком. Он пытается схватить Ваню за руку или шею, но Бастриков уже поднимается. Он дрожит всем телом, отходя, и смотрит на Колю, который пытается встать, прижимая ладонь к ране. Ваня, шатаясь, направляется на кухню, почти падая от пульсирующей мании и выброса адреналина. Вся кухня кажется ему замороженной, ледяной. Обычный свет из окна сменился мертвенно-белым сиянием, словно солнце превратилось в ледяной круг. Деревья за окном покрыты инеем, небо стало неестественно синим, а холодный, пронизывающий ветер ощущается даже здесь, в душной квартире. Ваня хватает старый, заточенный до бритвенной остроты нож и возвращается. Коля сидит, придерживая шею, из которой сочится тёмная, густая кровь. Он поднимает взгляд, и в этот момент Ваня, быстрыми, неотвратимыми шагами подходит к нему. Он убирает руку Коли с шеи и впивает туда нож. Глаза Ромадова расширяются до предела, и он начинает чихать, выплёвывая кровь. Ваня резким движением выдёргивает нож и снова ударяет Колю в горло. Тот кашляет всё сильнее, кровь фонтаном брызжет, оставляя на штанах Ванечки тёплые, липкие капли. Оторвавшись от шеи, Ваня падает на колени между телом Коли и полом. Он толкает его на спину. Двумя руками, словно совершая ритуал, он берёт нож и со всей силы бьёт Коленьку в грудь. Поднимает — ударяет. Снова. Снова. Коля уже мертвенно бледный, в его глазах больше нет жизни, только стеклянный, пустой ужас. Ваня бьёт в живот, попадая по почкам, по желудку, по кишкам. Коля уже не дышит, пульса нет, но Ваня продолжает бить его, вымещая всю боль, все свои унижения, все свои чувства. Слёзы, горячие и жгучие, подступают, прорываются сквозь пелену, начиная скатываться по щекам. Ваня наносит последний, сокрушительный удар, и тут же опускает руки, отпуская нож. Он смотрит на свои ладони, которые полностью, до локтей, залиты кровью. Одежда грязная, липкая. Противно. Ваня сидит ещё пару минут, неподвижный, как статуя, возле тела Коли. Затем, словно сработавший механизм, он срывается. С цепи сорванный, он начинает лихорадочно искать дурь по всей квартире. Он распахивает все ящики, выворачивает шкафы, шарит по карманам одежды. Он переворачивает половину квартиры, пока, наконец, не находит заветный пакетик. Парень тут же хватает свою иглу и, не задумываясь, вводит её в вену, совершенно забивая на то, что шприц уже был использован. Он заходит в ванную. Резкий, шипящий звук включённого душа. Ваня садится в ванну, прижимая колени к груди. Кровь, густая и липкая, стекает с его лица и рук, смешиваясь с водой. Грязная, пропитанная чужой жизнью одежда валяется рядом, воняя спиртом, кровью и страхом. И тут, в этом белом, залитом паром пространстве, появляется Андрей. Галлюцинация, которую Ваня не видел уже давно. Его голос, такой знакомый и пронзительно-чистый, проходит по всему телу, словно ледяной ветерок. — Неужели ты сделал это? — Голос Андрея звучит с трагическим, осуждающим эхом. — Ты такое ничтожество... Я же говорил тебе уйти давно, говорил сдаться. А ты... Теперь ты точно ублюдок. Голос Андрея завораживает и парализует, заставляя Ваню дрожать ещё сильнее. Он убийца. Чем Ваня теперь отличается от Коли? Ничем. Он стал тем, кого ненавидел. Ваня зажмуривает глаза, закрывает ладонями уши, пытаясь отрезать себя от звука. Но он всё равно слышит Абдрашитова. Его голос становится строже, злее, громче, проникая сквозь кости и плоть. — Замолчи! Замолчи! Тебя не существует! Ты умер уже! — Кричит Ваня, его голос срывается в истерический вой. Он не в силах совладать с собой. Становится всё хуже и хуже. Голова давит на тело, словно свинцовый шлем, приковывая его к кафелю.