Hidden magic

Свет и тьма, жизнь и смерть, правое и левое — братья друг другу. Их нельзя отделить друг от друга.

(Евангелие от Филлипа.

Изречение 10)

2 мая 1998 год В ушах стоит противный звон, а мысли путаются с воспоминаниями. Вот перед ним маячат трое гриффиндорцев, обращающихся к профессору, а вот другие трое гриффиндорцев смеются над ним, повисшем вниз головой. Вот он влетает в кабинет, раздавая задания на ходу, а вот он сидит на месте студента, слушая преподавателя. Вот он, ужасно размыто, видит девушку, которая заливается слезами, глядя на него. Не рыжую, шатенку…Шатенку? — Я справлюсь!— девичий голос, отдающийся в голове неприятным эхо, звонкий и нервный, дыхание у его обладательницы рваное: как у загнанного в угол зверя.— Идите! Северус этот голос помнит даже в забытье. Он шесть лет слушал подробнейшие пересказы многотомных научных трудов именно от владелицы этого голоса. Гермиона Грейнджер держит его голову на своих коленях, руками зажимая рану, из которой при каждом вдохе исходит противный свист; кажется, гортань повреждена. Она то кричит куда-то в сторону, то понижает голос до жалостливого шепота, захлебываясь словами, тараторя что-то вроде «и так потеряли многих» или «я вас догоню», но тон сохраняет командный, так что сомнений в личностях ее собеседников не возникает.  Почему эти дети все еще здесь? Раздается скрип старых прогнивших от времени и дождей дощатых полов, а потом все на некоторое время стихает и темнеет. Северус подозревает, что это не мир встал на паузу, а он сам отключился.  Однако мозгами пользоваться на данный момент стоит непомерных затрат энергии, поэтому он решает, что и мир иногда может остановиться. — Вот так, профессор,— ее волосы щекочут лицо, когда девушка склоняется над ним, выливая на шею какую-то жидкость: Снейп едва не заходится смехом, потому что гриффиндорка отчаянно заливает укус обычным маггловским йодом.— Отставить умирать. Он буквально кожей ощущает, как девушка храбрится. Тон притворно уверенный, она убеждает, что все будет хорошо. Но руки-то у нее дрожат, как у последнего торчка. Девочка боится. Какой бы храброй она ни была, оправдывая факультет, смерть всегда видеть сложно. Особенно тех людей, с которыми ты знаком. Северус знает. Ему тоже сложно видеть смерти: знакомых и незнакомых. А еще сложнее было поднимать палочку. Сколько раз он корил за свое положение трио Мародеров, вытирающих о него ноги, сколько раз крыл последними словами Лорда, помешанного на насилии, заставляющего «подданных» убивать, сколько раз он рычал на Дамблдора, ненавидя его за смерть Поттеров, за то, что этот великий маг, знающий все на свете, не остановил глупого мальчишку от вступления в ряды Пожирателей, в угоду светлому будущему, о котором так любил мечтать. Но в конечном итоге единственный, на ком лежит вина, это он сам, и… И что она там ему сует? Минуту назад Грейнджер усиленно обматывала его шею банальной марлевой повязкой и пихала ему в рот безоар, приправляя это зельями; наверное, со стороны до слез забавно выглядели ее попытки заставить его разомкнуть губы — не выдержала в итоге и за щеки схватила. А это новое нечто, вливаемое ему в глотку, теплое и пахнет премерзко, — огненными семенами и веретенницей — но Северус все равно принюхивается, мало ли, чем она его накачает. Находясь в подобной ситуации, и так униженный своим положением, он мысленно признает, что вливать в него противоядие от магических ядов вполне верный вариант, который имеет место. Возможно, он бы накинул ей баллов за это.  — Да твою-то мать!— звонко выругивается гриффиндорка, дернувшись так, что у Снейпа голова подскакивает: он слышит звон бьющейся склянки, но сил открыть глаза снова больше нет, поэтому ориентируется на звуки.— Дерьмо. Она принимается рыться в своей сумочке, судя по звону - перебирает зелья. Выуживает две разные склянки, болтает их нервными движениями: одна почти полная, у другой едва ли миллилитра три-четыре. А потом он чувствует, как Грейнджер оттягивает марлю на его шее, и, безо всякой брезгливости, дрожащей от напряжения рукой, прямо пальцем собирает кровь у границ разорванной кожи — спустя секунду раздается странный звук, и Северус заставляет себя открыть глаза, несмотря на то, что веки тяжелеют, а дышать становится нестерпимо больно. Гермиона-невыносимая-всезнайка-Грейнджер, держа на весу пузырьки, заливает содержимое в три глубоких миски, — видимо, трансфигурированных из найденного мусора — по отдельности, оставляя одну пустой. Она опирается на руку за спиной, чтобы не спихивать голову Снейпа с импровизированной подушки, и работает одной рукой. По капле крови с пальца в каждую из двух наполненных мисочек и пристальное наблюдение за реакцией. Девушка закусывает губу, шепчет «не подведи, Голпалотт», доставая из все той же сумочки новый бутылек — по запаху явно гной бубонтюбера; а потом потихоньку, хирургически плавно смешивает по капле в третьей миске. Северус через силу хмурится: он знать не знает, что у нее в оставшемся пузырьке. И у него даже хватает сил дернуть рукой, чтобы привлечь ее внимание. Но сил хватает исключительно на это – они заканчиваются мгновенно, и Снейп закашливается и хрипит, даже не пытаясь хвататься за шанс. — Я украла его у целителя Сметвика,— безошибочно отвечает она на неозвученный вопрос: этим зельем когда-то спасли Артура Уизли.— Не могла же я пойти на эту бойню без зелий, сэр. Пейте.  В момент, когда Гермиона чуть сгибает в колене правую ногу, тем самым приподнимая его голову, и двумя пальцами давит под кадыком, помогая проголотить. Нет, он точно бы накинул ей баллов, думает Северус. И в глазах окончательно темнеет. Лицо заливает слезами. Солоноватая вода стекает по щекам, промочив шиворот, и оседает физически ощутимой печалью на холодеющей коже, заставляя скривить губы от неприятного чувства. Через минуту, а может и того меньше, Северус Снейп осознает, что слёзы, стекающие по его лицу ему не принадлежат. — Вот девчонка… Гермиона вздрагивает, удивленная тем, что услышала его голос, и мгновенно хватает его за запястье, прощупывая пульс – минуту назад его не было. Вытянула. Слава Богу, вытащила. Шмыгает носом, улыбаясь, а после — честно, неожиданно — начинает реветь в голос, бормоча что-то бессвязное. Снейп подозревает, что это просто накопительная реакция на весь этот сильный стресс, девушка просто сбрасывает лишние эмоции, но…. Северус ненавидит женские слёзы, потому что чувствует себя совершенно беспомощным в такие моменты. Он не умеет утешать и успокаивать, а уж тем более – женщин. — Развела тут…сырость,— хрипит Снейп, сглатывая, и машинально слизывает с губ оставшиеся капли зелья: на вкус как дерьмо. — Извините, профессор,— все так же в нос скулит девушка, шмыгая, и вытирает слезы грязным рукавом, оставляя следы на светлом лице: выглядит так, словно какой-то вандал посмел запачкать пристально охраняемый подлинник полотна, где каждая линия любовно выведена дотошным художником – слишком нелепо это смотрится на ней, всегда дотошной и аккуратной. Но от того, чтобы проплакаться, это ее не останавливает. Гермиона все так же плачет, всхлипывая, и тяжело выдыхает, но умудряется, как бы между делом, потуже перетянуть его повязку.  — Мисс Грейнджер,— продолжает Северус, совершенно не обращая внимания на боль в горле: он все равно не знает, что говорить, но оставить девочку вот так ревущей и проигнорировать – даже для него слишком, особенно после того, что она только что умудрилась вытворить.— Хватит хлюпать. — Извините, сэр,— снова повторяет она, закрывая лицо ладонями, шмыгая, и глубоко вдыхает, чтобы успокоиться, но в горле опять встает давящий ком. Крепко сдерживаемые все это время паника, страх, нервозность и все прилагающие к срыву прелести дают о себе знать. Гермиона ощущает, что ее прорывает от самого нутра, дает себе жалкие пару минут слез, что необходимо для того, чтобы встать и пойти сражаться дальше. — Я лишу Вас баллов,— угрожающе хрипит Снейп, выдавая первое, что показалось хорошей идеей его воспаленному уставшему мозгу. Гермиона на полсекунды замирает, а потом заходится смехом — опять же — сквозь слезы, и наклоняет голову, утыкаясь лбом ему в грудь. Северус позволяет ей сделать это только потому, что эта ненормальная вытащила его с того света. И потому что они оба, с таким приливом адреналина, находятся в состоянии аффекта. — Двадцать баллов с Гриффиндора. — Сомневаюсь, что они засчитаются,— бурчит Грейнджер, фыркнув, но прячет улыбку. Северус закатывает глаза, вздохнув. Ну, раз не засчитаются. — Сто баллов Гриффиндору.

***

Гарри задерживает дыхание на максимуме своих возможностей, стараясь даже шелестом листвы, от него не зависящим, не выдать себя. Он слышит этот мерзкий, хрипящий от довольства, голос: будто металлом по стеклу, и сдерживает себя, чтобы не скривиться. А единственное, что его волнует в данный момент — лежать неудобно, обломки в лопатку упираются. Народ узнал бы – засмеяли. Шаги. Тихие, словно крадущиеся. Нет, так не подкрадываются. Человек шагает легко, будто не весит ничего, но переступает с ноги на ногу быстро, однако шелест листвы под этими шагами тихий, сухие листья как будто сами подаются в сторону, давая пройти. Гарри знает всего одного человека, который ходит быстро, но настолько плавно и ровно, словно не ступает по земле, а грациозно плывет, создавая круги на воде. А сейчас над ним склоняется его мать.  — Он жив? Гарри едва сглатывает резко образовавшийся в горле ком. Голос у нее нежный и тихий, — но ровный и уверенный — словно музыка, а дыхание нервное. Присевшая рядом с ним женщина ощущается как ворох тревоги, но кажется, что секунда – сама бросится на Волдеморта. — Драко жив? Поттер почти незаметно кивает, а она в это время держит руку на его затылке, чтобы движение тела могло быть списано на то, что это она его тронула. Он буквально физически, до кончиков пальцев, ощущает окатившее Нарциссу облегчение. Она плавно, по-матерински, в последний раз касается его затылка, а после листва снова шуршит — женщина поднимается на ноги. Если бы Драко был мертв, ей бы нечего было защищать, а значит и нечего терять. Гарри уверен, что тогда бы все вышло иначе. Нарцисса или сдала бы его Волдеморту, преподнеся на блюде этому психу возможность добить Поттера, или умерла бы сама, в бессмысленной и заранее провальной попытке отомстить за сына — потому что сестрица Белла наградила бы ее Авадой раньше, чем Нарцисса смогла бы даже сделать шаг. — Мертв. Тогда Гарри окончательно понимает, что имел в виду Дамблдор, говоря о силе любви, защитившей его. В мире видов любви существует бесчисленное множество, но материнская любовь и есть мир. Ее не нужно завоевывать, ее не нужно заслуживать. Мама любит своего ребенка безусловно, а сражается за него безжалостно, потому что для матери мир начинается и заканчивается там, где ее находится дитя.  Гарри не помнит свою маму, он боится ее помнить, потому что ему кажется, что образы в его голове — иллюзия. Мечтает, чтобы мама была рядом, но не знает, кто его мама, какая она — мама? Какой ее видели не все те люди, для которых она была подругой, сестрой, дочерью, соседкой или любимой женщиной; Гарри хочет знать какой мамой была мама, как бы иррационально это желание не звучало. Он придумал себе образ матери, основываясь на рассказах других о Лили, наложил единственное воспоминание на чужие истории о ее храбрости, стойком характере и этой большой, героической любви. Потому что нет в мире героизма большего, чем героизм матери.  «Матери не спят,— сказала во время одного из собраний Ордена миссис Уизли.— Они просто волнуются с закрытыми глазами»  Для матери так же свойственно переживать, ругать, учить и воспитывать, — порой, строго — как и любить своего ребенка в любой момент жизни, несмотря ни на что. Любить чисто и самоотверженно, неугасаемым пламенем. Давать надежду в темные времена, помогать пережить и дарить радость. Мама прощает, мама понимает, мама заботится и наполняет сердце своим присутствием. Мама приносит себя в жертву.  Иногда сила материнства мощнее, чем законы природы. Его во второй раз спасла материнская любовь. Все с нее началось, и ею все закончится. Шум шагов большого количества людей, их сбившееся дыхание и большие руки Хагрида становятся его спутниками в пути до ставшего домом замка. Голоса, зовущие Драко Малфоя, звенят с одной стороны: там, где стоят Пожиратели, во главе с уже пирующим раньше времени Волдемортом. А плавные — плывущие — шаги раздаются совсем с другой. Драко был тут, со студентами, на их стороне. Гарри почему-то вспоминает, как Малфой плакал тогда. Тогда, когда Поттер крупно облажался с этим заклинанием. Теперь ему известно, по какой причине. Он был на их стороне. Драко Малфой не был убийцей, и до слез не хотел им становиться. Даже чужими руками. В поместье, пока Люциус и Беллатриса словесно сражаются за право позвать на эту пирушку Лорда, Драко мнется.  «Я…не уверен,— сказал Драко, глядя ему в глаза.— Я не знаю» Гарри был близко к нему, их лица находились едва ли в паре дюймов, а взгляд покрытых серебром глаз, полных ужаса и узнавания, упирался в него.  Он слышит надрывающийся голос Невилла, нервный и охрипший; гриффиндорец срывается на кашель, но продолжает говорить во весь голос. Вокруг тишина, словно под куполом, и ее прерывают только тяжелые выдохи и тихие-претихие шепотки, полные ужаса.  А потом Гарри резко дергается, скатываясь с больших рук великана, и… — Поттер! Сорвавшийся с места Драко Малфой бросается к нему; большие, блестяще-белые, посеребренные глаза упираются в него, пробивая до самых легких. Поттер ловит палочку. Ровно десять дюймов, из крепкого боярышника. Краем глаза замечает, как следом за Драко, в сторону учеников, кидается Нарцисса, оставляя растерянного Люциуса в гордом одиночестве. Они выбрали. Гарри, прямо на бегу, мысленно обещает себе сказать «спасибо», если выживет.