Hidden magic

Не говори: «отчего это прежние дни были лучше нынешних?», потому что не от мудрости ты спрашиваешь об этом

(Книга Екклезиаста

Стих 7:10)

30 мая 2005 год Понедельник. Министерство Магии набито людьми до отказа, как обычно и бывает в начале недели. А работником приходится пробиваться через толпу народу в атриуме, чтобы добраться до лифта и попасть в свой кабинет без опозданий. Гарри Поттер терпеть не может понедельники. Не только по причине того, что в здании слишком много людей, но и потому что все эти люди жаждут с ним пообщаться. Война закончилась шесть лет назад, — второго числа этого месяца отмечали годовщину — но волнения в обществе, возникающие каждый раз, стоит людям заметить знаменитого Гарри Поттера, достойно держатся на том же уровне восторга, что и в первый год после победы. И это если не учитывать, что Гарри всего за три года занял пост Главного Аврора, а потом еще полтора учился руководить, хотя до сих пор выходило из рук вон плохо — было неловко командовать своими же бывшими сокурсниками. Единственным спасением в этом хаосе было извечное присутствие Гермионы где-то рядом с ним, которую он традиционно посещал каждый день их работы, чтобы вместе пообедать и поболтать. Гермиона Джин Грейнджер, которая была рядом уже долгие годы, начиная с одиннадцати лет, бескорыстно любила, поддерживала, утешала в теплых объятиях и никогда не предавала, сейчас была самым молодым заместителем Министра Магии за всю историю существования этой должности. И самым успешным, как подметил однажды Гарри. Его милая Гермиона смогла добиться множества изменений в обществе, которые поныне функционировали без сучка и без задоринки, хотя инициативы этих реформ не были встречены уж очень оптимистично. Однако Гермиона умудрялась контролировать миллионы процессов одновременно, при этом улыбаясь в камеру, держа под руку Кингсли, и раздавая новые поручения — все это в рамках получаса. А еще Гермиона оказалась успешной не только как карьеристка, но и как мать и жена, хотя некоторые осуждали ее за отказ сменить фамилию. Когда-то они говорили о семье, и девушка сильно сомневалась, что в принципе хочет становиться матерью, переживая, что ребенок на руках похоронит и ее великие амбиции, и насколько же великие цели. Однако на практике выяснилось, что у нее в сутках явно больше общепринятых двадцати четырех часов, потому что успевала она совершенно все, при этом хорошо высыпалась, выглядеть умудрялась сногсшибательно, а дочь учила совершенно правильным и важным вещам, пока та по уму и развитию превосходила даже мать. Этаж, предназначенный для Министра и его заместителя теперь был совсем отдельный — кабинеты расширили путем избавления от не несущих конструкций и малость поменяли планировку, а так же поставили отдельный лифт, чтобы эти двое могли добираться к себе без приключений. Поэтому здесь было зачастую намного тише, чем во всем остальном здании, а людей таскалось в разы меньше, да и чаще всего это были знакомые лица. Именно поэтому Поттер искренне удивился, заметив среди десятка знакомых людей совершенно неизвестного ребенка, который, однако, даже притаившись в самом уголке невольно привлекал к себе внимание тем, как достойно держится. — Привет? — почему-то выходит вопросительно.— Ты потерялся? Где твои родители? Мальчик, — на шее которого болтается искусно выполненный серебряный кулон из янтаря, выделяясь на фоне темной одежды ярким пятном — едва ли лет четырех, пристроившись на стульчике в углу коридора, поднимает на него глаза, и Гарри замирает. Такие большие и такие зеленые, что его собственные, цвета свежескошенное травы с изумрудным отливом, кажутся позорно бледными. — Папа запрещает мне разговаривать с незнакомыми людьми, — ребенок прелестно хмурится, сжав губы в тонкую полоску — знакомая привычка ножом по сердцу. Гарри сглатывает, мотнув головой, потому что старые воспоминания словно накладываются на лицо мальчика. Поттер принимает это за совершенно мнимое узнавание, и улыбается ребенку, протягивая руку. — О, ты точно знаешь, кто я. Меня зовут Гарри Поттер, — представляется он, наверное, впервые благодарно отнесясь к своей бешеной популярности.— Мне можно доверять. Что-то мелькает в ярких глазах мальчика всего на секунду, и он тут же пожимает ему руку в ответ: Поттер чуть ли не пищит от умиления, сравнив их ладони. Мальчик же не держит его руку долее положенного при приветствии, мгновенно отнимая ладонь, и руки прилично складывает на коленях — он так мал, но очень изящен. — Приятно познакомиться, мистер Поттер, — максимально вежливо отвечает мальчик.— Мой папа учился вместе с Вами в школе. Он многое рассказывал. Гарри задерживает дыхание, пораженный своим же домыслом, насчет личности мальчика. Ребенок перед ним разговаривает негромко и плавно: букву «j» произносит с легким придыханием, а уже «r» он едва слышно глотает, касаясь кончиком языка неба аккурат за верхними зубами — такой истинно королевский акцент Гарри привык слышать по телевизору, включая BBC или слушая новости по центральному лондонскому радио. А реальных людей, разговаривающих так возвышенно, он лично знал всего двоих. — Меня зовут Орион Альтаис Малфой, — продолжает ребенок, который этими словами подтверждают худшую догадку Поттера. Гарри кажется, что у него из легких выбивают воздух окончательно. Поттер чувствует себя слишком пораженным, хотя самый яркий признак сходства был прямо перед ним — светлые, едва ли не цвета первого снега, волосы, малость вьющиеся на самых кончиках около ушей, которыми не обладают люди, кровно не связанные с Малфоями. Его взгляд судорожно скользит по лицу ребенка. Острые черты лица: даже в таком возрасте уже заметны очертания скуловых косточек и четко видна наточенная линия подбородка. Широкие и большие глаза, словно кукольные, с чуть приподнятыми вверх внешними уголками, обрамленные длинными, густыми и пушистыми ресницами. Ровный, без единого недостатка нос, аккуратно вздернутый вверх у самого кончика, словно любовно вылепленный скульптором. Спокойное, словно скучающее и незаинтересованное, но все такое же благородно-возвышенное выражение лица, и чуть вздернутые в улыбке уголки губ. Вылитый Драко Малфой. Драко Малфой, исчезнувший из-под его носа в этот же день шесть лет назад — 30 мая 1999 года. Драко Малфой, которого Гарри Поттер искал по всему миру, словно с цепи сорвавшись, на протяжении трех лет. Но Драко не было нигде. Люциус отказался с Героем контактировать по вопросу исчезновения единственного сына. Нарцисса только прятала глаза, и закашливалась, пытаясь сказать хоть что-то: Гарри оставил ее в покое, поняв, что та отчего-то связана Обетом. Ответа от четы Малфоев не смог добиться даже Снейп, а уж он угрожающим (читать — убедительным) быть умеет. Рон и Гермиона тоже искали, как и половина восьмого курса, включая представителей каждого из четырех факультетов — тогда они прочесали, наверное, весь земной шар. «Мы не можем даже схватиться за его магический след, — сказала как-то Гермиона, напряженно следя за другом.— Драко не хочет, чтобы мы его нашли.» И они не нашли. За все эти годы Драко Люциус Малфой, словно канув в Лету, не вышел на связь ни с единым знакомым ему человеком во всей Англии. Он просто испарился, да так внезапно, что Гарри в какой-то момент подумал, что существование Драко Малфоя было общей иллюзией. — Папа! Гарри отчаянно не хочет оборачиваться, понимая, кого приметил за его спиной ребенок: тело словно деревенеет, и он не может заставить себя пошевелиться. Он, будто через толщу воды, слышит приглушенные слова благодарности от Драко, за то, что нашел ребенка, и сказанные уже сыну журящим тоном наставления о том, что вот так убегать от него нехорошо. И в конце концов заставляет себя подняться с колен и повернуться. Драко беспомощно распахивает губы, узнав случайного благодетеля, зрачки его расширяются, покрывая благородное серебро чернотой. Но он мастерски ловко берет себя в руки, так знакомо и привычно приподнимая уголки губ, словно боль, радость, печаль и облегчение, смешавшиеся в его взгляде, были лишь иллюзией. И кивает в сторону — они отходят за поворот, в небольшую нишу, где стояла тумба со стационарным телефоном, чтобы не стоять вот так у кучи людей на глазах. А Гарри взгляда от него оторвать не может. Драко все еще красивый. Возраст ничуть его не испортил, а даже сделал в разы привлекательнее. Ушли юношеские черты, линии на лице заострились еще сильнее прежнего. Плечи стали шире, он чуть подрос, а взгляд, направленный на Гарри, теперь еще выразительнее. Нереального оттенка светлые отросшие волосы мягко лежали косой на плече, контрастируя с черным маггловским костюмом с жилетом и того же цвета рубашкой с пышными рукавами. Только вот эти глаза, в которых плескалось плавленное серебро, потухли, будто потемнев до скучного оттенка графита. — Поттер, — даже голос его стал ниже, и если раньше Драко мог согреть его своим голосом, сейчас он проникал под кожу, в кровь, циркулируя по телу.— Как…твои дела? Ох, как же нелепо это все выглядит. Они с Драко расстались…не лучшим образом. Справедливости ради, Драко со всеми друзьями расстался так себе — просто исчез, оставив записку на обрывке пергамента. Но только друзья, даже самые лучшие и самые близкие, не видели Драко таким, каким он был перед Гарри в те чудесные годы повторного курса в школе. Друзья не подтыкали Малфою одеяло, целуя в лоб, не пялились на него, глотая слюну, не таскали по темным нишам в коридорах, не выводили теплыми пальцами узоры на его бледных шрамах и не знали вкуса его губ. И сейчас Гарри нестерпимо хотелось вспомнить этот вкус, хотя вряд ли он смог бы действительно его забыть. Гарри думал, что отпустил. Думал, что смог оставить прошлое в прошлом и забыть. Гарри Поттер думал, что начал жить дальше. Но он врал: Рону, Гермионе, близким и родным. И себе тоже врал. Потому что образы того Драко, начавшего икать от смеха, когда Поттера цапнула почтовая сова, все еще были такими яркими и болезненно приятными, что он просто не мог за них не цепляться. Гарри признался себе, что невыносимо сильно скучал. — Порядок…да, я…ну, хорошо, — еле как выдавливает из себя Поттер, слишком нервно и часто облизывая губы.— Я очень…рад тебя видеть. Гарри не знает как вести себя и что делать. И говорить тоже. Потому что он просто изнывал в отсутствии Драко, выл от отчаяния, не в силах найти его, ревел, как детсадовец, и тихо умирал несколько лет к ряду. Но вот сам Малфой, похоже, не страдал тем же. Перед Гарри стоит живое зеленоглазое доказательство этого, прижимаясь к штанине отца, разглядывая нового знакомого. Гарри Поттер никогда не признается в этом, но на секунду, услышав представление Ориона, он возненавидел ребенка, отобравшего у него Драко. — Кольца нет, — голос Малфоя вырывает его из мыслей. — Прости? — Ты молча смотришь на мою руку уже две минуты, — осторожно сообщает Драко, и Гарри понимает, что его ступор затянулся.— Я не женился. Черт бы его побрал. Да, конечно, Гарри невыносимо интересно, кто эта женщина и какая она. Та, которая смогла прибрать к рукам такого стревеца, как Драко Малфой. Но неужели его интерес был настолько очевиден? — О…а, да, — все еще неловко кивает Поттер, переводя взгляд на малыша.— А…мама? Орион до боли похоже фыркает, надув губы так, что его маленький ровный носик забавно морщится, и Гарри едва сдерживает желание заскулить от отчаяния. Этот ребенок вызывает в нем просто бурю противоречивых чувств. Услышав его фамилию, Поттер едва подавил иррациональную волну гнева, но стоило мальчику изменить выражение лица, повторяя привычки отца, сердце Гарри в ту же секунду заволокло нежностью и теплом. Так вот что чувствовал Северус, думает Поттер. Смотреть на ребенка человека, которого ты любил, который был центром твоего мира, в глазах которого ты видел целую вселенную, который был дороже, чем все богатства мира. Гарри давным-давно простил Северуса за язвительные комментарии, оскорбления и его отношение в годы учебы, но теперь он отпустил это окончательно, потому что понял. Понял, какого это — видеть копию любимого человека, смотреть на доказательства разбитого сердца. — Ева Зонарас. Поттер непонимающе хмурится, глядя на Ориона, а тот закатывает глаза — что, простите? — и вздыхает, — это еще что такое? — прежде чем ответить. Да мальчишка же крошечный, а такие эмоции! — Ева — имя женщины, которая меня родила, — поясняет ему ребенок.— Гречанка, чистокровная, но разорившаяся. По ушам режет подобная формулировка, потому что маленький ребенок должен иметь маму. Такой крошечный мальчик должен хотеть иметь маму. Это же мама. По ней скучают, ее любят и ждут, как бы далеко она не была. Но тот холодный тон, который использует Орион обсуждению не подлежит — у него нет мамы, у него есть родившая его женщина. Женщина, ценность которой мальчик определил по трем параметрам: национальная принадлежность, происхождение по крови и уровень материального благосостояния. Поттер второй раз думает о вещи, в которой не признается. Ему радостно от того, что Малфой не любил эту женщину. — Папа говорит, что из хорошего у нее только глаза. Драко тут же шикает на него, поднимая на руки, машинально извиняется перед Гарри за длинный язык сына, и что-то уже шепотом быстро-быстро проговаривает Ориону, пока тот серьезно кивает. — Ну так, — начинает Драко, и Гарри знает этот тон: Малфой усиленно делает вид, что ему это не представляет интерес, выглядя скучающе.— Миссис Поттер с тобой? — Нет! Гарри выкрикивает это слишком резко и неожиданно, да так, что ребенок вздрагивает, уткнувшись в плечо отца; сердце ломит от картины, как Драко гладит сына по волосам. — Нет? — переспрашивает блондин, поднимая бровь в лучших традициях Снейпа. — Нет в тот смысле, что миссис Поттер не существует. Я не женат, — неловко тянет он, стараясь выглядеть непринужденно.— Скучный взрослый холостяк, из домашних только Кикимер, а из него жена такая себе. В этот момент он сам удивляется своей интонации, потому что это выглядит так, словно он оправдывается за измену. Хотя единственный, кому тут стоит оправдываться, это сам Драко, потому что у него — черт возьми — малолетний ребенок. И проведенные черт знает где шесть гребанных лет. — О, — тупо повторяет Малфой.— А крошка Уизли? — Драко, не глупи, — Гарри видит, что тот едва вздрагивает от звучания своего имени на чужих губах.— Она еще в школе встречалась с другим. И уже пять лет за ним замужем. Малфой только пожимает плечами, хмыкает и отворачивается. Поттер знает: так он дает себе время на перезагрузку. Сейчас Драко едва заметно передернет плечами, махнет головой влево, откидывая челку, и выпрямится, прикусив щеку. Гарри знает его лучше, чем самого себя. — Почему вернулся? — он спрашивает, и выходит грубее, чем хотелось.— В смысле, я очень рад этому, да…просто почему сейчас? — Вчера у Люциуса истек срок домашнего ареста, — говорит он так, словно это и правда объясняет все: начиная от исчезновения и заканчивая сыном.— И я тоже…рад видеть тебя, Гарри. Поттер задыхается. И, кажется, умирает. Только не знает: от гнева или счастья. Рад видеть? Драко мог бы сказать такое, если бы они разошлись на неделю, чтобы доделать дела. Или если бы кто-то из ездил в командировку. Или…да что угодно! Но он рад его видеть после того, как сбежал без объяснений ситуации и не давал о себе знать целых шесть лет! Он уже набирает воздух, чтобы возмутиться, но замечает крошечный отблик драгоценного камня. — Ты носишь его. Гарри говорит это совершенно невпопад. Но это действительно важно. Кулон из чистого серебра с александритом почти в семь карат все еще висит у Драко на шее. Тот, который сам Поттер подготовил для него годы назад. Тот, который был признанием в любви и обещанием. Их кулон. Гарри искал его долго и дотошно. Выбирал лучшее место добычи и самого честного поставщика. Ждал доставку камня аж из ЮАР, а потом несколько месяцев сидел над душой у лондонского ювелира, словно дамоклов меч, полностью контролируя процесс, чтобы получить идеальное во всех отношениях украшение. И сейчас этот камень на свету бликует, переливаясь, как хамелеон, десятком разных цветов. Камень, что может так изящно и подходяще носить лишь Драко Малфой, благородный и драгоценный александрит: двоякий, изменяющий оттенок в зависимости от освещения, сверкающий и неприлично дорогой. — Ты тоже, — резко отвечает Драко, словно огрызается: его извечная защитная реакция, чтобы не казаться уязвимым.— И что с того? Гарри машинально касается мочки правого уха, ощупывая серьгу. Перед Рождеством Поттер внезапно захотел проколоть ухо, и Драко подарил ему эту серьгу. С виду серьга как серьга, но Драко вложил в нее намного больше, чем в просто украшение. Золото 916 пробы, которую Малфой объяснил большей, в отличие от 999, устойчивостью к механическим повреждениям, что необходимо такому активному человеку, как Гарри Поттер. Замысловатый узор, явно выполненный мастером вручную, изображал оливковые ветви, переплетающие между собой, которые Драко назвал символом жизни и победы. А камень — натуральный желтый бриллиант — был символом солнца. — Ее ведь ты подарил, — находится Гарри и видит, как лицо Драко разглаживается, а напряжение уходит. — Прости. Поттер не знает, за что именно получил сейчас извинения. А судя по лицу Драко и он не знает, за что конкретно извинился. Но это неважно. Гарри ругает себя за слабость, потому что ему было выше крыши достаточно этого емкого «прости», чтобы быть готовым принять Малфоя. Изменившегося, отсутствовашего годы и с ребенком. — Вы к Гермионе? — меняет он тему, решив об остальном подумать потом: главное удостовериться, что Драко вернулся насовсем, потому что все остальное, кроме его отсутствия, поправимо. — Да, ждём очередь, — кивает ему Малфой, явно поддержав нейтральный разговор, и, одной рукой держа сына, другой достает платок, отработанным движением вытирая тому нос.— Я отошел свериться с ее расписанием, а этот беспокойный ребенок убежал, стоило отпустить его руку. — Но я тебя ждал! — возражает ему Орион, отпихивая руку отца с платком.— Все по технике безопасности! Гарри фыркает, сдерживая смех, потому что в такой вот момент этот ребенок выглядит просто невероятно мило. — Техника безопасности? — Да, — мальчик гордо задирает подбородок, и даже не нужно гадать, от кого у него такая привычка.— У нас с папой есть правила: если я один в незнакомом месте, то нельзя никуда ходить — нужно остаться на…орпе…опер… Орион хмурится, переводя взгляд с Гарри на отца, и выпячивает нижнюю губу. — Оставаться на определенной точке, — подсказывает ему Драко сложное для ребенка слово.— И ждать, пока папа тебя найдет и заберет. — Да, это! — тут же подтверждает Орион уже для Поттера.— А если будут подходить незнакомые люди, то с ними нельзя разговаривать и сообщать им любую информацию. Орион, очень довольный собой, кивает, складывая ручки на груди, и улыбается только одним уголком губ. — Но со мной же ты заговорил, — улыбается ему Гарри, прищурившись.— Даже представился и рассказал о папе. — Вы же Гарри Поттер, — говорит он так, словно произносит нечто слишком очевидное.— Вы знаете моего папу, а папа знает Вас. Значит, Вы хороший. Как Мушу! Драко с длинным страдальческим стоном откидывает голову назад и что-то шипит себе под нос. Но как только встает ровно, так сразу устало вздыхает, закатив глаза. — Мушу? — недоумевает Гарри. — Дракон из «Мулан», — совершенно обреченно объясняет Драко.— Мой сын просто в восторге от этого мультика. Поттер удивленно поднимает брови, присвистнув, и хмыкает, сдерживая улыбку. Наблюдает, потому что хмурый Малфой все еще прелестный. — Твой сын смотрит телевизор? — Если помнишь, то к ТВ меня приучил ты, — цыкает на него Драко.— А мне нужно было хоть чем-то занять этого тасманского дьявола, чтобы поработать. Теперь он помешан на мульфильмах. Мерлин, все вертикальные поверхности в моем доме были увешаны картинками оттуда. Конечно, Гарри помнит. Он помнит каждый, даже секундный момент времени, проведенного рядом с Драко. То, как они сидели плечом к плечу, то, как Малфой прижимался к нему, обнимая, то, как он любил засыпать рядом, под рассказы о приключениях. — И тебя совсем не смущает, что твой ребенок одержим маггловскими мультиками? — весело щурится Гарри, играюче толкнув его плечо. — За кого ты меня держишь? — фыркает ему в ответ Малфой, закатив глаза.— Меня смущает, что этот мультфильм Американский. Это же варварство! Поттер пару секунд молча смотрит на него, а потом взрывается смехом. О, у Драко всегда была особая ненависть к Штатам. Он уважал произведения, авторов и звезд английского, румынского, французского или русского происхождения. Любил культуру Италии, философские книги австрийцев и немцев, даже многие особенности турецкого менталитета. Но вот об Америке всегда отзывался максимально отрицательно, потому что считал, что они переврали весь язык, культуру, правила приличия и прочее. — Приятно знать, что ты все такой же сноб, — улыбается Гарри. — Возьми свои слова назад, — Малфой театрально открывает рот, словно пораженный его замечанием в самое сердце.— Я вовсе не сноб. — Драко, ты самый большой сноб в моей жизни, — смеется он в ответ, словно сбрасывая напряжение.— При этом твой сын одержим американскими мультфильмами! Чудеса! Драко только фыркает на это, закатив глаза, и поудобнее перехватывает ребенка на руках, максимально игнорируя то, как Орион копошится с лентой на его волосах. Он уже выработал иммунитет к любым раздражающим вещам и поймал дзен. — Одним конкретным мульфильмом, — поправляет его Малфой, корча страдальческое выражение лица.— Но «одержим» слово очень подходящее. Мерлин, я уже не могу слушать эти дурацкие мультяшные песни, а они играют двадцать четыре часа в сутки, Гарри. Пятьдесят процентов моего мозга занято этими мелодиями. — Они не дурацкие! — тут же возражает отцу Орион, и Драко вздыхает. — Конечно, они отличные, приятель, — просто соглашается он, и Поттер удивленно открывает рот: чтобы кто-то заставил Малфоя признать свою неправоту? — Просто их слишком много. Гарри уже собирается поддержать эти их переругивания, как за его спиной раздается громкое «Моргановы сиськи, да быть не может!». Он резко оборачивается, замечая подругу. Гермиона неверяще прикрывает рот ладонью, разглядывая Драко, и спустя секунду достает палочку, мгновенно отправляя Патронус — тут даже гадать не нужно, кому он предназначен. — А кто мне говорил, что нецензурно выражаться — плохо? — улыбается Малфой девушке, пока та все еще приходит в себя. Гермиона игнорирует его укол и бросается к ним через весь коридор, намереваясь броситься Драко на шею, как замечает ребенка на руках, и застывает. Она переводит взгляд, полный ужаса, на лучшего друга, а тот только обреченно-смиренно пожимает плечами. Этот ребенок уже существует, он уже здесь, в объятиях отца. — Орион, познакомься, это Гермиона Грейнджер, заместитель Министра, — зовет сына Малфой, заставляя того поднять глаза и отвлечься от игры с лентами.— Гермиона, это Орион, ему три года и у него пропеллер в одном месте. — Гер-ми-о-на Г-рей-н-д-жер, — по слогам повторяет мальчик, чуть хмурясь, а потом пожимает ей руку, кинув взгляд на обручальное кольцо.— Приятно познакомиться, мадам. Папа много рассказывал о Вас. Гермиона удивленно поднимает брови, проследив логику между его взглядом на кольцо и выбором правильного обращения к замужней женщине, но улыбается ребенку. — И что же папа обо мне говорил? — щурится она, кидая взгляд на Драко. — Что Вы очень умная, милая и нудная, — честно отвечает мальчик. Гарри прыскает в кулак. Вот значит как? А что же тогда Драко рассказал сыну о нем самом? Возможно, ограничился историей про спасение мира. Или вспоминал только годы вражды. Но, думается Поттеру, про их отношения на последнем курсе Малфой вряд ли бы заговорил, тем более с ребенком. — Серьезно, Драко? — совершенно без обиды фыркает девушка, посмотрев на него.— Чему ты учишь ребенка, бога ради? — Я и говорю — нудная, — хмыкает Малфой, словно возмущение Грейнджер полностью подтверждает его слова. Гермиона фыркает, отвесив ему щелбан, но делает это максимально аккуратно, учитывая ребенка на руках. Ориона это внезапно смешит, и он заливается чистым-чистым смехом, таким, на который способны именно дети. Дети, которые еще растут, которые не знают этого мира. И он доверчиво протягивает руки к девушке, что удивляет Драко. — Обычно он очень неохотно контактирует с другими, — объясняет Малфой, но сына передает.— Моих коллег он особенно не любил. Он плакал, прятался или злился, стоило к нему подойти… Орион сразу цепляется за Гермиону, прижимаясь к ее вьющимся пышным волосам, и принимается играться с ними, заливисто хохоча, потому что они щекочут лицо. — Приятель, что это с тобой? — уточняет у ребенка Драко, наклонившись к нему.— Я думал, ты не любишь чужих людей. — Те люди не нравились тебе, — поясняет мальчик совершенно легко, как что-то очевидное, указывая на Поттера и Грейнджер.— А они нравятся. Значит, и мне нравятся. Гарри отворачивает лицо, благодарный, что Драко в этот момент смотрит на сына, и не видит его замешательства. Гермиона, во время беременности, много изучала воспитание, психологию и тему детского восприятия. И даже на примере ее дочери они это подтвердили. Дети очень тонко чувствуют симпатии и антипатии людей в целом, а родителей в частности. Для них все эти эмоции на роде открытой книжки с разноцветными картинками, потому что в свои годы они еще не понимают, что иногда люди что-то скрывают или недоговаривают, что люди врут порой, что не все так просто с чувствами. «На самом деле все действительно просто, — сказала однажды Гермиона, когда дочке было около трех.— Дети видят все честнее, более настоящим. Все остальное усложняем уже мы сами, потому что вырастает, и думаем, что ребенок внутри нас не вернется.» И сейчас малыш Орион просто честно говорил то, что чувствует он сам, и то, что чувствует его любимый папа. Это ребенок; ребенок, делающий не со зла или во вред, он говорит что-то просто потому, что владеет этой информацией, не задумываясь о таких неизвестных для него вещах, как сокрытие, значимость или важность сказанного. Его спросили — он ответил. — О, нам тоже очень нравится твой папа, Орион, — быстро ориентируется Гермиона, ласково ткнув мальчика в нос кончиком пальца, что смешит его.— Мы очень рады его видеть. — Папа тоже! — продолжает ребенок, которого вывели на разговор о том, о чем он знает: имеет исходные данные, выдает ответ по алгоритму.— Он всегда смотрит альбом с фо-то-гра-фи-я-ми и улыбается, но грустит, потому что скучает. Ужас, вперемешку с отчаянием, отражающийся на лице Драко в эту секунду, дает Гарри и Гермионе знать, что все с его исчезновением было не так однозначно, как казалось им поначалу. Малфой, и без того светлокожий, ставится бледным, как полотно, и открывает рот, не издавая не звука, словно аквариумная рыбка. Поттер машинально придерживает его за плечо, когда тот пошатывается, и еле выдерживает тот беспомощный взгляд, который бросает на него Драко. Есть что-то там, о чем никто не должен знать. — Амариллис тоже обожает смотреть наши школьные фото, — мгновенно находится Гермиона, обращаясь как бы к ребенку.— Она всегда смеется над прической Гарри и моими свитерами. Говорит, в нас изящества как в сплохвостах…это у нее от отца. О, да. Сравнивать людей с премерзкими магическими тварями у нее совершенно точно от отца. — Амариллис? Ваша дочь, мадам? —склоняет голову вбок Орион, а потом переводит глаза на отца.— Хочу с ней познакомиться! Папуля, пожалуйста, можно? — Что думаешь, Драко? — улыбается ему Грейнджер, внимательно наблюдая, как дыхание того выравнивается, а цвет лица возвращается в норму: успокаивается.— Увидишь крестницу. Крестницу. Он увидит крестницу. Гермиона взяла с него искренне обещание быть крестным для ее дочери в начале мая 1999 года, как только узнала, что беременна. Вариант отдать эту роль Гарри не рассматривался, сказала, мол, ему и одного крестника хватит, но Снейп, даже при всем своем изменившемся отношении, ни за какие деньги не дал бы сделать крестным для дочери такого неугомонного и неуклюжего человека как Поттер. И, как сказала Грейнджер, к этому решению они с Северусом пришли единогласно, а Драко был безумно счастлив, согласившись. Но его не было рядом, в отличие от Гарри. Драко не увидел ни свадьбы дорогих ему людей, ни рождения всеми любимого ребенка. В это время он глотал рыдания, ругая судьбу-злодейку, и заливал свои эмоции бутылкой дрянного дешевого виски в захудалом румынском пабе на окраине неблагополучного маггловского района. Там его и «подобрала» Ева. А Драко потом был занят марш-бросками по судам и министерствам, держа на руках новорожденного сына, а еще позже — заботой о постоянно плачущем ребенке. Однако милая Гермиона все еще считает его крестным. Она все еще считает Драко подходящим вариантом для члена семьи. — Я был бы очень счастлив, — честно признается он девушке, не в силах не улыбаться в ответ на нее улыбку: уголки губ взлетают непроизвольно, а дышать становится легче. — У тебя нет срочных дел? — он качает головой.— Отлично. Тогда возьму на завтра выходной, и будем ждать вас к обеду, — улыбается она, попутно щекоча малыша на руках.— Учти, она ненавидит, когда люди сокращают ее имя. — О, правда? — фыркает Драко, поднимая бровь в явном намеке, но девушка только весело отмахивается. Орион возится на ее руках, потому что во время всего разговора Гарри корчит ему забавные рожицы. Мальчику становится интересно, и он деловито перебирается уже к Поттеру, тут же взяв в плен его очки. Гарри дает ему поиграться, но предусмотрительно перехватывает их, как только ребенок тянет в рот дужку. — Вы по делу пришли? — уточняет она.— Может пообедаем вместе? — Хотел получить разрешение на трансгрессию и образец документов на приобретение земли, — сообщает Драко, потерев переносицу.— Но с обедом сложнее. Этот дружок очень избирателен в еде, а уж накормить его в кафе — пытка; так что едим мы дома в гордом одиночестве. — О, правда? — возвращает ему укол Гермиона, улыбаясь.— Тогда сейчас быстро вам все выпишу и отпущу, заодно запишу тебе адрес. Грейнджер убегает обратно в кабинет, действительно планируя «быстренько» все сделать. И Драко переводит взгляд на Гарри, играющего с Орионом, оказываясь как под приворотом — глаз оторвать не может. Поттер совершенно искренне улыбается мальчику, рассказывая какую-то дурацкую скороговорку, которую Орион отчаянно пытается повторить, заливаясь смехом на собственных оговорках, и дергает Гарри за ворот аврорской мантии, намекая продолжать. — Держи, — он приходит в себя, только когда Гермиона отдает ему стопочку бумаг: и на какое время он так завис? — Тут все, что может пригодится. Драко заторможенно благодарит ее, еле как повернув голову, а Гермиона молча обнимает его, оставив поцелуй на скуле. Малфой держится всего пару секунд, прежде чем прижать ее к себе, прошептав в плечо, что ему жаль. — Идите, — улыбается она.— Завтра к часу. Я открою для вас камин.

***

Драко стоит перед большими резными дверьми некогда теплого и родного дома с таким выражением лица, с каким смертник просыпается в утро своей казни. Даже вокруг особняка атмосфера такая мрачная, что дышать тяжело. Люциус и Нарцисса встречают их сразу за дверью, у самого порога. Неудивительно, потому что сигнальные чары точно сообщили о прибытии. Сын крепче обнимает его за шею, а Драко пилит взглядом отца: тот, на удивление, посвежел. Может, он все эти года на расстоянии питался страданиями сына, испоганив ему жизнь? Если бы не Люциус, Драко сейчас, возможно, жил бы совершенно счастливо, не зная горя и сложностей в объятиях Героя. Но Люциус Малфой — предприниматель и приверженец традиций до мозга костей. Он был бы рад, если бы его наследник стал другом Поттера, его знакомым или товарищем. Таким человеком для Гарри, на которого можно положиться — попросить, к примеру, присмотреть за ребенком, или принять помощь на поприще ведения бизнеса. И отец был готов убить его, их обоих, когда узнал: он бы точно сделал это. Потому что Драко должен был стать тем, кто мелькал бы в газетных снимках рядом с Гарри в те моменты, когда нужна дружеская помощь. Драко должен был быть кем угодно, хоть снова врагом, но не возлюбленным; особенно, если для этого приносил в жертву род Малфоев, которым так гордился отец. Когда Драко сбежал, то отправил крошечную записку, где было всего пару предложение, потому что лично попрощаться он бы не смог. Стоило увидеть Гарри, он бы не смог уйти. «Я люблю тебя. Но пора закончить. Будь здоров и счастлив.» Он спрятался в маленьком городке, на границе Сербии и Румынии, в таком, который даже на картах не значится. Никакого магического района там не было и в помине, но ему и нужен был маггловский — там его точно не узнают. С собой он успел взять всего ничего: не очень много галеонов, пару комплектов одежды и обуви, первые попавшиеся книги, набор для зелий и фотоальбом. Такие альбомы Грейнджер на Рождество подарила всей их компании — там было около пары десятков совместных фотографий, а пустые ячейки каждый из них заполнял на свой вкус, тем, что считал важным и достойным запоминания. От альбома Драко даже на расстоянии мили просто фонило Поттером. Тогда он снял небольшую квартирку, не в самом перспективном районе, и долго учился пользоваться маггловскими приборами. У него был доступ к банковской ячейке семьи, но тогда отец по транзакциям определил бы его местоположение, а это был слишком бессмысленный риск. Мать успела вручить ему ключ от ее личного хранилища, куда Люциусу путь заказан, но это Драко решил оставить на крайний случай. Поэтому он нашел не самую лучшую, но все же работу, в крошечной больнице, единственной в городе. Там отчаянно не хватало рук, а его знания перевешивали отсутствие санитарного образования, поэтому приняли его быстро. И почти полтора года жизнь шла по одному сценарию: Драко набирал побольше ставок, чтобы умотаться до ватных ног при уходе за больными. Потом он, все еще в медицинском костюме, заваливался в дешевое кабаре с настолько же дешевым пойлом, и глотал эту гадость под аккомпанемент посредственных кабацких певичек, которые из достоинств имели только пышный бюст. Приходил домой ближе к рассвету, усаживался в одно единственное кресло, сиротливо поставленное в углу квартирки, и листал альбом, заливаясь слезами. Еву он встретил там же. Она выступала в этом кабаке каждую вторую пятницу, участвуя в специальном шоу — убогая пародия на бурлеск. Драко видел настоящий бурлеск, — гармонично звавшийся в Англии варьете-шоу — и то, что показывали там, сдирая с пьяных лысеющих местных тройную цену, было действительно пародией. Пару раз он сунул ей несколько леев, как чаевые, но не за фальшивое пение и едва закрывающие интимные места костюмы, а просто за темные волосы в сочетании с ярко-зелеными глазами. Она узнала его, прилипнув ради знакомства с новым клиентом, и сама оказалась ведьмой — из древнего, но обедневшего в поколении ее отца, рода. Ох, эта женщина не могла его знать, потому что тем человеком, который разрушил бизнес ее отца был Люциус-черт-бы-его-Малфой. Вот только когда Ева узнала, что с отцом Драко связи оборвал и живет тут самостоятельно, ей стало не так интересно. Они переодически здоровались, улыбались друг другу, выпивали после ее смены за счет заведения. Однажды они оба выпили столько, что не помнили прошлый вечер и половину следующего дня, и пару раз переспали, пытаясь закрыть дыре в душах друг друга, но разошлись на этой же ноте, поняв, что не смогут. Спустя время Драко, пройдя несколько курсов, получил повышение, начав варить зелья и продавать их под чужим именем, поэтому в кабак стал заглядывать куда реже, не так часто попадая на смены новой знакомой. Жизнь потекла своим чередом. А потом он увидел у себя на пороге Еву с грудничком на руках. Она долго истерила и плакала, говоря, что аборт ей был противопоказан по медицинским показаниям, поэтому пришлось родить и выносить. Драко усиленно не понимал, как она избежала его внимания, но оказалось, что девушка, только узнав о беременности, рванула в Грецию, к отцу, все это время пытаясь «решить проблему» под его присмотром. Ева попросила денег за молчание и ее рухнувшую карьеру и поставила ему ультиматум: либо она отдает ребенка в приют, либо переписывает сына на Драко, написав отказную, чтобы с дитем ее ничего не связывало. Говоря о нем, она произносила только «он» или «ребенок»; девушка не звала его своим сыном и даже не дала мальчику имя. Малфой тогда снял со счета матери запрошенную Евой баснословную сумму — 350000 галеонов явно не малые деньги — и подписал все документы. Она приняла деньги, поблагодарила и уехала, попросив не искать ее никогда, не встречаться больше даже случайно. Ребенка, названного Орионом, в честь созвездия, по традиции Блэков, пришлось брать с собой на работу, благо в госпитале было, где его оставить. Но про кабаки Драко забыл. Орион плакал двадцать четыре часа в сутки, не хотел есть, отпихивая бутылочку, спал очень беспокойно, открывая глаза, как только Малфой прекращал его укачивать, и снова начинал реветь. Драко принимал помощь от соседок-старушек чуть ли не со слезами, когда они давали ему полчасика на поспать или наконец нормально помыться, и советы их впитывал, как губка, потому что был в панике. Зельями заниматься больше времени не было, исчез источник дополнительного дохода, ставок в больнице пришлось брать больше, а денег на счету мамы оставалась не так много. Первый год был самым тяжелым, а после ребенок научился выражать свои эмоции конкретнее, а Драко стал понемногу учить его говорить и просить, потому что слушать крики сил уже не было. Телевизор оказался спасением, он гипнотизировал Ориона на пару часов так точно, и Малфой получал немного времени на себя самого или уборку за этим маленьким ураганом. К двум, плюс-минус пара месяцев, малыш уже спокойно разговаривал целыми предложениями и на двух языках: с окружающими на диалекте румынского, а дома с отцом на английском. За его английский Драко взялся основательно, прививая правильное и приятное произношение, которому его учила мама. Малфой планомерно растил из сына достойного Блэка. А к маю уже не было смысла прятаться. Арест отца заканчивался, теперь он мог покидать и особняк, и страну, поэтому нашел бы их очень быстро, учитывая его связи. Но возвращаться не хотелось. В Британии его ждут только печальные воспоминания и знакомые лица, при взгляде на которые, Малфой уверен, его сердце снова треснет. Кто будет доволен, увидев его с дитем на руках, так это Люциус. А его радовать не хочется. Нет, Драко безумно любит сына. Даже несмотря на то, как тяжело ему было все это время, он бы не отказался от ребенка. Сердце разбивало именно понимание того, что у него могла быть другая жизнь. — Вот теперь ты мой сын, — горделиво протягивает Люциус, осматривая ребенка пристальным взглядом, будто оценивая. Это именно то, чего он хотел. Чистокровный внук, достойный того, чтобы быть настоящим Малфоем. И именно то, чего не хотел Драко. Продолжения рода «настоящих» Малфоев. Поэтому он только качает головой и пихает отцу в руки пару бумаг: данные по Еве, медицинские показатели ребенка и его свидетельство о рождении. — Нет, сына ты потерял в этот же день шесть лет назад, — возражает он, понимая, что больше не боится Люциуса, сейчас тот не имеет власти и авторитета, просто старик с поганым характером.— Я всего лишь наследник. Вложение. Выгодная инвестиция. Это все, что он хотел сделать. Пора уходить. Поэтому Драко отвешивает поклон, криво улыбнувшись, и выходит за дверь.