Хтонь

Юношеский голос заставляет всех птиц округи встрепенуться. Трещащий звук сломанной ветки не заставляет их долго думать, прежде чем упорхнуть с насиженного места, лишь рыжевато-бурый хвост успевает мелькнуть между кустов, прежде чем за ним бросается пацанёнок. Холодный ветер отчаянно бил мальчика его же нечесаными кудрями по лицу, словно подыгрывая воровке, тащащей в своей поганой пасти ягнёнка. Несмышленышу было лишь двадцать дней отроду, а тот уже был обречен подохнуть в пасти хищника. Погоня продолжалась недолго – сверкнув взглядом, будто убедившись, что преследователь не потерял след (какая глупость со стороны лисы!), та юркнула вниз, под лежавшее и полугнилое бревно. Наступив на него, мальчишка почти сразу упал, почувствовав, как тяжелая от сырости земля выбила дух из груди, а какая-то коряга рассекла бедро. Тело покатилось по глинистому склону, опустив его в воду, на самый краешек берега. В воздухе пахло тиной и дягилем. Дрожащими руками, – от азарта погони или от удара, тот схватился за первую попавшуюся ветвь, кажется, осины, и попытался подтянуться на ней, лишь ободрав листья. Ноги вновь повязли в иле, лишь издав чванькание при новой попытке двинуться. Лишь после этого звука мальчик понял: вокруг было ужасно тихо. Будто сами Боги заставили его поднять взгляд от собственных ног и содрогнуться. До сего обделенный вниманием островок земли, поросший травой и окутанный тиной, казался живым. Дышащим и наблюдающим за каждым движением. Юноша попытался попяться назад, схватиться за землю и рвануть куда подальше – даже родительские розги, ждавшие его за потерянного ягненка и оставленное стадо, сейчас казались не таким уж плохим исходом, как быть затянутым в болотную топь, в самую глубь, к чертям. Хтонь встала, показывая себя. Тощий, с дырами, заполненными мутью и гнилью вместо глаз, с выглядывающими и обнаженными от плоти костями, изо рта капала бледновато-желтая пена вперемешку с тиной. Точно говорят, болотяникамистановятся утопленники, да после те беснуют, утягивая еще живых. Мальчик шумно, будто со всхлипом, втянул воздух. Глаза отчаянно метались от начавшей наступатьтвари к веткам да берегу болота, ища спасения. Просто отступать нечисть бы не стала, – зачем, чего ему бояться? Самое страшное с ним уже случилось, умер.Теперь лишь тянуть за собой других, ища утешения. Или по приказам Богов? Тонкая, будто две берёзовые ветви, рука потянулась к нему. Из рта болотяника вырвался булькающий стон, скорее кажущийся чем-то похожим на рёв коровы, точно как тот, которым он заманивал ребяток вроде того мальчишки, что сейчас перед ним стоит. Ответно на возглас сорвался хлипкий возглас: — Поди прочь! — Прежде чем малец успел подумать, что открывать рта не стоило (Глаз-то у твари нет!), болото вновь забулькало и утопленник, шатаясь, будто пьяный, зашагал к нему, заливаясь рыком, желая запугать будущую добычу. Заставить вновь крикнуть, ужаснуться. До паренька оставалась пара локтей, как к нему пришла мысль. Всё ещё дрожащими руками, едва ли его слушающимися, он вынул из-под рубахи крест. Медяной, потемневший, от постоянного прикосновения к телу. Крестик был подарен батюшкой в церкви, когда он там помогал в один из сенокосов. Неудачно махнув косой, парниша едва не отсек себе ногу. Благо, зажило, но работать в поле он тогда не смог и родители его сбагрили. Церковь была не близко, аж в соседнем селе, и таскаться туда хромым было ужасно больно, но домой тунеядцем возвращаться было сродни смертного приговора. Крест в руках дрожал, а юноша спиной отчаянно льнул к глинистому берегу, будто защищаясь. Бежать было бы бесполезно, как и просить о помощи божьей, ведь для помощи от небес нужно самому попытаться спастись, но ноги не отпустит болотная вязь, а ежели и будет так, мокрая глина вернет обратно. Все мольбы, будто стая перепуганных птиц, вылетели из головы и парень начал читать первое, чтоподалось в голову. С губ, дрожащим от страха голосом, начала звучать молитва:

Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшагося раба Твоего, и яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи, и потребляяй неправды, ослаби,

остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечныя мукии огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих,

уготованных любящым Тя!

Он помнил и более, помнил молитву до конца, но прежде чем закончилась она, вместе с жизнью парня, хтонь вместо рыка, все это время звучавшего все громче и ближе, почти у самого уха, начала стихать. Рык, постепенно меняющийся на едва уловимый хрип, который издает тело умирающего, прощаясь с миром и родными, и телорухнуло в воду. Едва стоявший на ногах, мальчик заворожено на это смотрел. В душе, на пеплище из страха, загорелась сотня вопросов, но задать их было бы некому, на деревне лишь засмеют. Будто тощий и нескладный Федька мог отогнать Болотяника! Да тот и собак по деревне едва ли гонял. Мир крепких, здоровых и румяных юнцов обошёл его стороной, оставив лишь сожаления, а мать с батей лишь добавляли, лишний раз упоминая, что тому бы в монастырь, к книжкам, да прослыть кукушками не хотелось бы и ближайший монастырь находился черти-где. А теперь, косой и убогий для мира, он спас душу, дав ей упокоение, но признания не нашёл! Разве что, у самого почившего. Тело, постепенно уходившее в вязь, скрылось из виду. Пару мгновений назад лес бушевал, гудел, ожидая зрелища, новой твари – а теперь поник, точно замер. От наглости или восхищения?