Семнадцать

Когда они играют последний совместный спектакль в сезоне, они не думают — чувствуют. Непроизвольно считают секунды до того, как закроется занавес. Улыбаются друг другу и тут же разбегаются по своим гримеркам. Для каждого там проходит свой собственный ритуал выхода из роли и окончания трудного дня, ритуал прощания с единственным местом, где они чувствуют себя настоящими. Смывая грим, идя до метро или залезая в машину, они не думают — им не даёт спертый июльской жарой и пропахший нагретым металлом воздух. Мысли приходят к ним позже: когда она стоит в пробке в паре километров от дома, а он трясётся в вагоне, гипнотизируя взглядом афишу нового спектакля. Такого чужого спектакля на родной сцене. Их двоих там уже не будет — будут молодые и талантливые, готовые биться головой об пол ради аплодисментов зрителей. Старые спектакли со старыми артистами пока останутся, но надолго ли? Игорь хмурится не в силах без очков разглядеть состав артистов не афише. Старый вагон всё сильнее трясёт, всё сильнее ощущается неестественно сладкий аромат букета в руках, смешивающийся с запахом чужого пота. Тошнотворное чувство поступает прямо к горлу. Лера выключает радио в машине, когда слышит, как ведущий в динамике начинает расспрашивать гостя с подозрительно знакомым голосом о театре нового поколения. Но блаженной тишины не наступает, да и глупо надеяться на неё в вечерней Москве. Город гудит яростными голосами несчастных, застрявших в пробке, и низкочастотными стонами перегретых двигателей, готовых сорваться в клин. Игорь отказывается об этом думать, Лера просто не хочет признавать. Больше общих ролей не будет. Не будет общих читок, генеральных репетиций, общего банкета после премьеры. Не будет общего волнения, общей радости после успешно сыгранного спектакля. Общей печали от того, что эмоции от новых образов стихли, превращаясь в привычку. Потом исчезнут нынешние спектакли. И что тогда? Игорь смотрит на своё отражение в окнах вагона, ему кажется, что за последний сезон на его голове значительно увеличилось число седых волос. Морщины стали глубже, глаза — мертвее. Когда он приедет домой и запрется в ванной наедине с зеркалом, поймёт: ему не кажется. Лера открывает почту, пытаясь разглядеть среди входящих письмо о результатах кастинга. Времени у неё много, пробка даже не думает рассасываться. Сердце уже давно не разгорается, не ускоряет ритм в ожидании новой роли, а пальцы не дрожат, когда она открывает письмо. Длинное. До зуда вежливое. Значит, отказ. Она отбрасывает телефон на сидение — уже представляет, что там будет. Простите, но мы ищем кого-то помоложе. Вы больше не героиня. Вот если бы пару-тройку лет назад. Она получает такие письма последний год. Почти привыкла. Когда Игорь идёт от метро до дома, начинает моросить дождь. Ещё пару дней назад москвичи страдали от потопов. Сегодня хотя бы капелька влаги кажется не наказанием, а скорее, благословением свыше. Лера, подъезжая к дому, обнаруживает у дверей подъезда лужи. Не находит ничего лучше, кроме как припарковаться прям на одной из них. Одновременно вылезти и уберечь каблуки от воды не получится точно. Сумка оттягивает ему плечо. Она ругается, когда чуть не подскальзывается у своего почтового ящика. У обоих возникает чувство, что совсем скоро у них уже не будет ничего общего. Время идёт, быстро и неотвратимо. Они медленно спускаются за ним в ад. Игорь вваливается в квартиру уже за полночь хотя точно помнит, что сегодня вышел из театра пораньше. Вокруг тишина. Домашние привыкли не ждать его, а он привык всегда на цыпочках ходить по собственной квартире. Он ложится сразу при выходе из ванной, но не спит, пытаясь вспомнить очертания букв на сегодняшней афише. Не может. Поэтому встаёт и тянется к пачке сигарет в комоде. Лера поднимается в лифте с одной только розой в руках. Та пахнет замечательно, несмотря на то, что ее подарили ей ещё на дневном спектакле. «Передарили,» — поправляет себя Лера, вспоминая руку Игоря, аккуратно вкладывающую в её ладонь завернутый в целлофан цветок. Стоит ей войти в квартиру и, наконец, поставить розу в воду, как её прошибает. Телефон с занудным письмом от кастинг-директора остался в машине. Может, там ему самое место? Хватит? Игорь выходит на балкон, крутя пачку сигарет в руках. Дождь всё ещё моросит, не расходясь и не прекращаясь. Ночь тихо выдыхает скопившийся за день жар. Лето в своей кульминационной точке. Кажется, что так будет всегда, но он знает: Москве дальше будет легче. А ему сложнее. Когда Лера снова выходит на улицу, ей кажется, что она гадко припарковалась. Что сейчас вдруг снова вольет дождь, она расплачется вместе с потемневшим в ночной печали небом и так и останется стоять перед машиной, корча рот в немом крике бессилия. Что как-то так вышло, что она осталась совсем одна. Не на улице перед домом. Везде, куда бы она ни пошла. Когда она вернётся в квартиру, рядом не будет никого, кроме мирно спящего у себя в комнате сына. Так было давно, но сейчас, при маслянистом свете фонарей во дворе, среди перегревшихся за день железных чудовищ это почему-то ощущается во сто крат острее. Она чувствует, что лето кончается, хотя впереди ещё целый август, полный новых идей. Мыслей. Радостей. Начинается отпуск. Лера вдыхает всё ещё горячий воздух, впитывая чувство свободы, которое наскучит ей уже в первые несколько дней. Игорь на другом конце города выпускает облачко дыма, оседающего на перилах балкона. Он не курит. Он так дышит, когда по-другому не получается. По крайней мере так он объясняет всем, кто впервые видит курево в его руках. Так он объяснил себе, когда в сорок лет впервые поднёс к губам сигарету. Лера открывает дверцу автомобиля, и в ту же минуту на сидении загорается телефон. Она не берет трубку — садится в машину, прислоняясь лбом ко стеклу, и отсчитывает гудки. Ровно семнадцать, — по числу шагов в разделяющей их пропасти и по количеству возможностей, которые они упустили, — и звонок сбрасывается, оставляя за собой только противный звук пришедшего уведомления о пропущенном. Лера берет телефон и ещё минуту смотрит на высветившийся на экране контакт, прежде чем перезвонить. Игорь отвечает тут же; мобильный неудобно устраивается между его щекой и плечом, пока дрожащие руки зажигают новую сигарету. Впервые он не здоровается, просто спрашивает: — Ты дома? — Да, — отвечает она, оглядывая салон машины, в котором сама себя заперла. — У вас дождь? — Прошёл. — У меня моросит. Лера откидывается на сидение, внутри тихо смеётся едкий голосок. Родная ей и привычная ему Москва в очередной раз предала их своими размерами. — Помнишь гастроли в Питере? — неожиданно произносит он, будто старается унести её мысли дальше от столичной погоды. Лера долго молчит, через телефонную сеть вбирая в себя его редкий кашель и неровные выдохи. Они вместе были в Петербурге в начале июня на гастролях «Романова», но она как-то понимает, что он говорит совсем не об этом. — Когда ты сразу после спектакля уснул в автобусе? Смех в трубке смешивается с рокотом въезжающей во двор машины. — Если б не ты, уснул бы раньше. Она не спрашивает, что это значит, наблюдая, как из машины выходит мужчина со скромным букетом в руках. Рутинно достаёт сигарету из одного кармана и зажигалку из другого. Будто делал это уже сотни раз на этом же самом месте. Гвоздики, явно купленные в ближайшем ларьке, оказываются у него подмышкой стеблями вверх. Ни дать ни взять, как пакет с продуктами. Мужчина топчется на месте, изредка поглядывая на свою давно не мытую машину. Лере кажется, что она очень хорошо его знает. — Ты опять куришь? В трубке снова затягиваются. Она видит впереди исходящий от сигареты дым. Слышит едкий запах и дыхание Игоря за несколько десятков километров от неё. Лера знает, хриплое на пылающем воздухе балкона и слишком громкое на телефонной линии. Игорь молчит. Она слышит, как он хрустит пальцами. — Ты куришь, когда что-то происходит. Мужчина с букетом с привычной небрежностью москвича выбрасывает выкуренную сигарету на дорогу и идёт в сторону её подъезда. Когда он достаёт ключи, Лера вспоминает его. Они с женой часто и громко ссорятся по мелочам, а потом так же громко мирятся у неё за стеной. Обычно стабильно по воскресеньям и четвергам. — Лер, премьеру помнишь? Её почти бесит, что она даже не думает уточнить у него, какую именно премьеру, а сразу отвечает: — Помню. — Я прятал от тебя все плохие отзывы, которые видел в газетах — Я читала их в интернете, — Лера вылезает из машины и идёт к дому, пока дверь не захлопнулась, отрезая её от духоты подъезда. Она только сейчас понимает, что забыла ключи в замочной скважине. Память в последнее время начинает нещално её подводить. — Поверь, там было хуже. — Сильно переживала? Игорь кашляет, и Лера думает, что его попытка соврать ей о том, что их самый первый дуэт покорил Москву была плохой идеей. Тогда она играла ужасно. — Сильно. — Ты не заслужила. Она почти смеётся в трубку, заходя в лифт следом за соседом. — Критики? — Осуждения. Это разное. — Может быть. Мужчина рядом оглядывается на Леру и крепче прижимает к себе букет. Что-то бормочет себе под нос и закрывает глаза. Она виделась с ним всего пару раз после того, как переехала. Куда привычнее было видеть его маленькую, вечно куда-то спешащую жену, которая не скупилась ни на оскорбления во время очередного скандала, ни на протяжные стоны среди ночи. Когда лифт останавливается, Лера улыбается соседу и проскальзывает к своей двери, прежде чем сказать: — Зато когда критикуют тебя, ты всегда соглашаешься. Игорь что-то мычит в трубку, даже не пытаясь отрицать. — И соглашаешься чаще всего с бредом. — Когда говорят, что я уже не гожусь на Монте-кристо, это тоже бред? Лера молчит, пока поворачивает ключи в замочной скважине. Когда дверь закрывается, она, не сбрасывая туфли, идёт прямо к зеркалу в прихожей. — Тоже. — Я старик, Лер. Она знает, что он улыбается, как улыбается всегда, когда говорит какую-то глупость, в которую искренне верит. Знает и слышит, как он переступает с места на место, разминая затекшую спину. — Ты не доживёшь до старости, Игорь, — говорит она, разглядывая морщинки, уже начавшие собираться у её глаз. — С твоим стилем жизни точно нет. — А что с ним? Он смеётся, как будто не понимает, что работа уже давно превратилась для него в зависимость. Если, конечно, изначально ей не была. — Ты помнишь, сколько спектаклей отыграл за месяц? — Мало. — А репетиции, читки? Игорь угрюмо замолкает, а Лера вздыхает, натягивая рубашку у себя на талии. Да. Всё-таки она не героиня. Больше нет. — Какой из тебя старик, когда ты работаешь как лошадь? — Ты не лучше. — Я хуже. Они определённо друг друга стоят. Как минимум своими сожалениями. Это было понятно с первой совместной сцены. Лера знает, что он хочет сказать. Чтобы она меньше работала. Что Темка наверняка скучает. Что её таланту не страшен возраст. Но Игорь молчит, потому что знает, что она может и ответит ему то же самое. И это единственное, в чем они вправе упрекнуть друг друга. — Ты пойдешь в пятницу? Конец сезона отмечать ещё рано, — она проходит вглубь квартиры и останавливается взглядом на цветке в целлофане. Роза только недавно распустилась, но листья кажутся уже немного потемневшими по краям после целого дня без воды в душной гримерке. Стебель чуть надломлен там, где она слишком крепко сжимала его на поклонах. — У меня спектакль. Слышно, как Игорь выстукивает пальцами какой-то ритм по перилам балкона. — У меня читка. — Тогда к чему. ? — Просто. Лера выключает свет и падает на кровать. Ничего не мешает, и ничего не в праве помешать. Она лежит, слушая тишину на другом конце провода, больше ей слышать не надо. Зачем, когда она может так явственно видеть пустоту глухой квартиры его глазами? Игорь тушит сигарету, но ещё долго стоит с ней в руках. Смотрит на набережную. Время позднее, людей мало, а те, что есть, кажутся не более, чем тёмными пятнышками на освещенной улице. Ещё десять лет назад он мог отличить сгорбленного офисного червя от невыспавшегося старшекурсника. Сейчас он не различает даже мужчину и женщину. — Мы не увидимся до сентября, да? Игорь утвердительно мычит. Он даже не слышит её вопроса, вглядываясь в двух человек, гуляющих по набережной. Это парочка или друзья? Это же невозможно. Где-то в спальне, кажется, лежали очки. Или они в театре? — У меня тогда премьера на Трубной. — Могу поздравить заранее? Лера закатывает глаза и мысленно хмыкает. Обычно он звонит или пишет ей после каждой премьеры. Даже не видя спектакль, даже не зная содержания роли. Она любит эти звонки, абсолютно бессмысленные, но сама не знает, за что. — Может, ты придёшь? Лера знает, что он не согласится. Никогда не соглашался, сколько бы она ни просила за семнадцать лет. — Тебе так важно моё мнение? — Как и тебе моё. Он не может это отрицать. Она помнит, с какой затаенной страстью он каждый раз спрашивает, понравилось ли ей. И каждый раз упрекает, когда она говорит, что опять плакала. Лера часто ходит на его спектакли. По крайней мере чаще, чем на чьи-либо другие. — Лучше не стоит. Он возвращается в квартиру, чуть не натыкаясь в темноте на угол тумбочки. К чему вообще был весь этот разговор? Почему теперь? «Потому что вы не встретитесь ближайший месяц,» — услужливо подсказывает ему внутренний голос. Сознание подкидывает поклоны сегодняшнего спектакля. За ними следуют все остальные за почти двадцать лет. Спектакли мешаются с праздниками, с интервью, с корпоративами, создавая в голове коктейль из оваций и следующего за ними опустошения и тихого крика перед зеркалом в гримерке. О чем он хотел поговорить? — Помнишь новогодний банкет в две тысячи девятом? Мне все ещё кажется, что ты тогда выпила лишнего. — Помню, — отвечает она, прежде чем успевает понять, что говорила ему тогда. Игорь молчит секунд десять, сигарета летит в урну. Какая это за сегодня? Семнадцатая? — Останься ты ещё хотя бы на пару минут, я бы сказал «да». Он бросает трубку, как будто боится, что она на самом деле вспомнит. Лера ещё долго не спит, слушая приторный хохот соседки за стенкой и пытаясь воссоздать в памяти тот диалог, который за почти шестнадцать лет уже начал казаться иллюзией. Она тогда правда выпила. Может быть, действительно слишком много. И сказала слишком много. Наверняка лишнего, но такого нужного. Желанного. Но Лера не помнит всего, в сознании остались только обрывки того самого разговора и всё ещё алеющий на щеках стыд. Подробности помнит только Игорь и стены театра оперетты, в которых она поймала его после банкета. Шутила с ним. Заигрывала, зная, что ничем не обязана ни ему, ни бокалу шампанского в её руках. Так ему казалось, и так он обманывал себя все эти годы. — Неужели ты не видишь, что что-то происходит? — О, вижу, Лер, даже слишком хорошо. Она стояла перед ним, даже слишком близко, явно выпившая. Он пытался улыбаться ей, как будто был готов к этому разговору, но рука непроизвольно тянулась к воротнику слишком тесной рубашки. Ни виси на его крючке в гримерной врученный ею шарф, он решил бы, что вместо подарка на Новый год ей просто захотелось порадовать его несколькими минутами неловкости. — В чём тогда дело? — Я всё ещё женат. Чьё-то громкое поздравление со сцены заглушило его слова, но она поняла. Не отступила, не отвела глаз, только чуть улыбнулась. Вцепилась в него каким-то чужим, не похожим ни на что взглядом. Румянец на щеках проступил ещё явственнее. — Я помню. Тишина стала неловкой, когда она допила бокал шампанского, не зная, куда его деть. Игорь хотел забрать бокал, уйти, закончить этот разговор, но она остановила его едва заметным движением чуть трясущейся руки. — Сейчас, может быть, бред скажу, но вот если бы можно было щелкнуть, начать заново, отказаться от всего, ты бы щелкнул? Он покачал головой и посмотрел на неё с улыбкой, прислушиваясь к крикам коллег со сцены. — Если бы всё было так просто. Она почти обиженно вскинула подбородок. — А если бы прямо сейчас я спросила, любишь ли ты меня, что бы ты ответил? Первая мысль была крикнуть «нет», но он никогда не умел по-настоящему врать ей. Она увидела панику в его глазах. Убежала. «Что бы ты всё-таки ответил?» Да, — выдыхает он и не спит ещё пару часов в попытках понять, почему говорит это только сейчас. Семнадцать раз, не зная, зачем, он повторяет это «да». Семнадцать раз — по одному на каждый год, когда он мог это сказать и не сказал, думая, что у них ещё будет время. Но только время идёт, быстро и неотвратимо. А они всё так же медленно спускаются за ним в ад.