Искренность

Розы всех оттенков, экзотичные орхидеи, пышные гортензии, пушистые пионы и пахнущие на весь участок лилии. Все цветы, оказываясь на димином рабочем столе, оказываются вслед за этим безжалостно раздаренными сотрудницам участка и прохожим девушкам. Те очарованно улыбаются. Игорь неприкрыто ржёт, отпуская едкие комментарии про электротехнику. Хольт, когда появляется в участке, застаёт Диму либо в процессе раздаривания, либо уже с пустой вазой на краю стола и в ворохе бумаг. Край своей тёмно-синей визитки в этом ворохе не видит, зато в мусорном ведре — каждый раз. Хольт хмурится, и в участке на секунду пропадает свет. Дима не отрывает взгляда от бумаг. Дима на цветы каждое утро смотрит устало и как-то тоскливо. Касается пальцами лепестков, вдыхает сладкий и иногда терпкий аромат. Крутит в руках тёмно-синий с золотыми витками латиницы картон. Сглатывает. Не смотря выкидывает всё-таки в корзину — и приступает к привычном ритуалу раздаривания. Хольт часто появляется в участке из-за сотрудничества с МВД: бесследное (если не считать яркого фингала Рубинштейна) исчезновение Разумовского из лечебницы убеждает Архипову в необходимости массовой закупки дронов, что, в свою очередь, вынуждает Хольта и его команду инженеров задержаться в Питере для решения технических и юридических дел, — и ловит его каждый раз. Даёт отмашку своей свите и обворожительно улыбается, оставаясь с Димой один на один. Хольт неприкрыто флиртует. Хольт заваливает комплиментами. Хольт тянется коснуться, ударить лёгким током, желая промурчать: «Кажет’ся, между нами пр’обежала искр’а». Хольт получает в ответ сухое «Мне нужно работать», ни единого прикосновения (Дима ускользает от каждого, будто неручной кот) и ни единого взгляда светлых глаз. Хольт хмурится — электричество пропадает. Гром хочет заявиться в науку с законом Дубина-Хольта. Дима — усиленно всех игнорирует. Дима возвращается домой поздно. Переработки-переработки-переработки. Загрузить себя работой кажется правильным. Всегда казалось: он не согласен со многим в законах, он зол на бездействующих и подкупленных коллег, он в отчаянии, когда видит беспредел. Он не согласен с методами Разумовского, но он понимает его. Поэтому, даже если он не может повлиять на всё, там, где его помощь что-то значит, — он готов пожертвовать многим: личным временем, увлечениями, здоровьем физическим и моральным. И потому в десятки разбросанных по разным документам и папкам показаний и зацепок о Разумовском он ныряет с головой — повторения хаоса Чумного Доктора не хочется совсем. Хольт — отвлекает. И это слишком большая проблема. Он торговец оружием. Он зарабатывает разрушением. Его миллиарды могли пойти на благое дело — а идут на войну. Вместе с тем Хольт незаконно обаятелен. Красив чертовски. И от природы, и стараниями — своими или стилистов, не важно. Но это поверхностно. Ко всему этому Хольт какого-то чёрта слишком внимателен. Убеждает Диму каждый раз, что тому стоит отдохнуть. Перестать пить кофе литрами. Не задерживаться в участке спустя несколько часов после окончания рабочего дня. И ненавязчиво предлагает прислать за ним машину после работы. Приглашает в Эрмитаж на новую экспозицию этим вечером. Упоминает хороший ресторан со столиком на двоих. Дима отвечает — мне надо работать. Действительно уходит к бумагам, но ещё минут десять собирается с мыслями, не сумев вникнуть в смысл первого же предложения. Потому что Хольт Диму отвлекает слишком. Все стадии принятия своей ориентации Дима проходит в академии, где оказывается каждодневно окружён слишком большим количеством привлекательных парней, и его ориентация не была проблемой никогда с момента её принятия. Но с Хольтом — становится проблемой большой. Во-первых, он чёртов торговец смертью. Дима — гуманист, и любая война ему претит, но Хольт никак не хочет вязаться с участием оружия его компании в войнах. Дима упрямо повторяет себе, чтобы изгнать красивое лицо Хольта из головы, — чёртов торговец смертью. Спойлер — безрезультатно. Дима этим фактом разочарован. Предположим пусть, компания Хольта занималась бы разработками мирных передовых технологий, но список первопричин проблемности Хольта продолжится, потому что — это во-вторых, — Хольт из другой вселенной. Его родина — свободные и далёкие Нидерланды. Его обыденная одежда — безупречные и дорогущие костюмы. Его привычные точки маршрута — элитные рестораны и отели. Все его подарки — сплошь роскошь пышных букетов, стоимость которых во много раз превышает сумму, которая не считалась бы взяткой. Дима не вписывается в это. И не хочет вписываться. В этой роскоши слишком много искуственного. Вся безупречность Хольта — маркетинговая. Все его улыбки — фальшивые насквозь. (Дима отгоняет-отгоняет-отгоняет от себя воспоминание — не воспоминание, иллюзия, фантазия, фантом, повторяет упрямо, — когда единственный раз посмотрел на Хольта, впервые поймавшего его в участке, приглашая на вечернюю — ср’азу по окончании вашего р’абочего дня, Дмит’рий — прогулку по Неве. И улыбался — совершенно искренне, что на щеке показалась трогательная ямочка). Дима не хочет в искуственность. Ещё больше он не хочет сломаться — а это случится обязательно при приближении к Хольту. Сотрудничество с МВД затянулось, да, но не будет же оно длиться вечно! Будет проведено обучение для технических сотрудников, Хольт с Архиповой подпишут какое-нибудь соглашение, регламентирующее использование дронов, и весь состав команды Хольта вместе с ним покинет Питер. А Дима, оказавшись спутником для развеяния скуки, нагнетаемой Россией на иностранца, останется здесь. Без объяснений. Купленный роскошными букетами и предложениями. Клюнувший на простое человеческое внимание. С использованными и выброшенными чувствами, которые обязательно крепко в нём засядут от проведённого времени вместе. Дима этого не хочет. Он хочет серьёзно, неискуственно, надолго. На всю жизнь.

***

Утром Дима темнее грозовой тучи. Он изнурён недельной — из-за монотонности кажется: минимум месячной — работой с бумагами. Он очень давно не спал нормально. Он очень давно не брал в руки скетчбук, чтобы отвлечься. Он устал от противного кофе в участке, но, кажется, тот отбил у него желание любого кофеина, потому что стаканчик из хорошей кофейни, которую Дима всегда любил, тоже хочет выбросить и впридачу отплеваться от напитка. Подходя к столу, Дима на пределе своих душевных сил. Дима думает ехидно, с каким удовольствием швырнёт в этот раз очередной дорогущий веник в мусорку, разорвёт визитку в клочья и зальет это всё отвратительным кофе. Да. О да, так он и сделает. Но Дима замирает у своего стола. Ваза на месте, как всегда. Только в вазе — ромашки. Без всякой пышной упаковки и атласных лент. Ромашки, как с той поляны из детских воспоминаний, когда Дима ездил к бабушке в деревню. Из таких ромашек его сестра плела венки, не умея, и получалось, ожидаемо, криво, косо и недолговечно. На таких ромашках они, смеясь, гадали на любовь, когда были подростками. Такие ромашки ассоциируются у Димы с самым светлым временем его жизни. Вся злость растворяется, и только усталость всё ещё даёт о себе знать тяжёлым туманом в голове. Дима подходит к цветам неуверенно. Пальцами касается аккуратно, словно одно резкое движение — и ромашки обратятся в пыль. Дима садится на стул, отодвигая по столу стаканчик с кофе, и смотрит-смотрит-смотрит на нежные ромашки. Спустя время понимает, что не видит привычной визитки. Просто ромашки. Ромашки — самоцель. Дима приступает к бумагам, но не перестает поглядывать на ромашки. Кажется, слышит шепотки и чувствует на себе слишком много взглядов. Но ромашки — они действуют терапевтически и помогают не думать о людях вокруг (хотя, конечно, повезло, что Грома Фёдор Иванович добровольно-принудительно отправил-таки в отпуск, подальше от дела Разумовского; подальше от замминистра и иностранного бизнесмена, по отношению к которым Гром выражений не выбирал). Когда Август заходит в участок, Дима задумчиво гладит лепестки, подпирая голову рукой. Август замирает на мгновение, смотря на растрёпанные димины волосы, светящиеся в солнечных лучах, и усталое, умиротворённое лицо. Он позволяет себе небольшую и очень искреннюю улыбку, пряча её в стаканчике с кофе, поданным ассистенткой.

***

Теперь на столе Димы появляются полевые цветы. Дима не может их ни раздать, ни тем более выбросить. Он очень задумчиво смотрит на них в течение дня и неизменно уносит домой. Подоконник на кухне напоминает поля из детства. Дима в смятении. Визиток по-прежнему в букетах нет, и Хольт прекратил свой бесконечный флирт. Теперь он только улыбается, кивая Диме в знак приветствия, и коротко говорит ему что-то, если они случайно сталкиваются в участке. «Не задер’живайт’есь на р’абот’е, Дмит’рий» Или «Попр’обуйте зелёный чай вмест’о р’аст’вор’имого кофе, в нём больш’е кофеина, Дмит'рий». Или — у Димы теплеют щёки — «Вам оч’ень идут прит’аленые р’убаш’ки, Дмит’рий». Дима не справляется. Хольт был обаятельный всё это время, но — вы помните — Дима не принимает искуственность роскоши. Но теперь — её нет в хольтовском внимании. Теперь Дима не может не смотреть на Хольта в моменты их редких встреч и не видеть его искренние, игривые и одновременно мягкие улыбки. Дима повторяет упрямо: чёртов торговец смертью. А потом Юля выпускает новое видео. «Holt больше не производят оружие?» — гласит надпись на яркой обложке. Дима смотрит видео. Трижды. Перечитывает статьи и документы, ссылки на которые оставляет Юля в описании. Не заставляет себя ждать и официальное заявление, которое быстро разлетается по всем новостям. «Наша компания переходит к производству высокотехнологичных устройств прежде всего для охранных целей и медицины», — говорит на безупречном английском Август ван дер Хольт с каждого экрана. Дима не справляется. Подтверждение новости Диму застаёт утром, когда он просматривает уведомления прошедшей ночи. А в участке Диму застаёт букет ромашек — как первый. Дима мнётся. Диму разрывает на части. Изменения во внимании Хольта, его компании — список проблемности Хольта рушится — и Дима рушится вслед. Дима зарывается в бумаги и нечеловеческими усилиями заставляет себя вчитываться в предложения. Ни черта опять не понимает из прочитанных слов. Дима не может работать. Его отвлекают — ромашки своим лёгким запахом, мысли и воспоминания непрошенные. Хольтовские глаза, не спрятанные за стёклами тёмных очков, в этих непрошенных воспоминаниях искрятся теплом и мягкостью. Отъезд Хольта из Питера по окончании работы — назойливо жужжит в этих непрошенных мыслях. Дима вздыхает. Встаёт за кофе, но его передёргивает от въевшегося в кухню участка запаха, и он, замерев в мыслях на пару десятков бесконечных секунд, заваривает себе зелёный чай. Вернувшись на рабочее место, Дима пристально смотрит на ромашки, будто пытаясь их в чём-то убедить. Ромашки — молчаливо и невинно смотрят на Диму жёлтыми серединками, качаясь на ветру из открытого окна. Диме смешно от себя, когда он достаёт из букета одну ромашку. Крутит её в руках. Поджимает губы. Начинает методично отрывать лепестки. Любит, не любит, любит, не любит… Дима обречённо, будто невинно приговорённый к пожизненному лишению свободы, смотрит на последний лепесток на цветке, когда дверь в участок с шумом открывается, впуская толпу людей в костюмах. Дима бегло смотрит на примелькавшиеся уже лица, когда замечает тёмную и привычно уложенную причёску. Взгляд возвращает к ромашке с последним лепестком. Дима не может работать. Он всё ловит взглядом Августа и долго-долго думает. Это правда? Что Хольт, Август ван дер Хольт, иностранец, миллиардер, бизнесмен так запал на Диму Дубина — среднестатистического жителя России, с званием лейтенанта полиции и доходом совсем не большим, — что готов тратить на него столько внимания. Деньги на букеты для него, очевидно, мелочь, но его внимание, трата его времени, больше забота, чем флирт, — дороже в сто крат. Это правда? Что Дима, кажется, всё-таки запал тоже… Он дырявит взглядом ромашку-жертву гадания, когда слышит тихое покашливание рядом. За глупый детский порыв спрятать остатки цветка за вазой и бумагами становится стыдно сразу после содеянного. Когда поднимает взгляд — стыд топит с головой. — Мистер Хольт? — спрашивает Дима нарочито спокойно и как бы удивлённо. В голове крутится — пожалуйста, не знай о гаданиях на ромашках. — Для вас пр’осто Август, Дмит’рий, — мурлычит в ответ, касаясь пальцами лепестков ромашек и растягивая губы в чеширской улыбке. Дима молчит, глядя вопросительно на Хольта и барабаня пальцами по какому-то документу, прикрывающему ромашку-жертву. Хольт, отчаявшись дождаться своего имени в ответ, вздыхает, но улыбки не теряет: — Не откажет’е мне в пр’огулке сегодня веч’ер’ом? Дима зависает. Всё смотрит на пальцы Хольта, перебирающие лепестки. Молчит слишком долго. Молчит и Хольт, но рука его перемещается вниз, на стол, приближаясь к диминым барабанящим пальцам. Когда хольтовские пальцы в сантиметре от диминых — между ними пробегает кривая электричества, и Дима рефлекторно отдёргивает руку. — Кажется, между нами пробежала искра, — смеётся Дима и смотрит на лицо Августа, не успев осмыслить сказанное. Компьютер и лампочка на рабочем столе с треском вырубаются. Во всём участке на с десяток секунд пропадает свет, и отовсюду слышится шёпот русского матерного. По верхней губе Августа течёт кровь. — У вас, кажется… — в прострации замечает Дима, не договаривая и потерянно указывая на лицо Августа рукой. — Vanwege sterke emoties… Ik bedoel… Due to strong emotions… — Август взмахом указывает на лицо, поясняя, и тянется за платком из нагрудного кармана. Дима смотрит во все глаза на Августа, который выглядит как-то потерянно и даже смущённо. На Августа, который из-за эмоций, вызванных диминой фразой, лишил участок света на время и вырубил окончательно электрику на димином столе. На Августа, у которого кровь носом пошла и который сбился на нидерландский, поправился на английский, не сумев переключиться на русский, что никогда не было для него проблемой. Удар током, видимо, мыслительные процессы Димы, начавшиеся с первых ромашек, ускорили и окончили, потому что Дима увидел наконец: Август влюблён. Влюблён серьёзно, неискуственно, надолго. (В голове Димы пролетает: при взаимной работе — на всю жизнь). — Я… Я закончу в шесть. Постараюсь не задерживаться, — говорит Дима, смотря Августу прямо в глаза. Когда в участке снова слышится русский матерный из-за потерянного на пару секунд электричества, Дима думает, как легко следовать своим чувствам. И немного о том, что от роскошных ресторанов он Августа, конечно, отучит.