10 out of 10

Ночные клубы и Мин Юнги вещи диаметрально противоположные. В таких заведениях под безвкусную мейнстримную какофонию и приторно-горький шлейф расплескавшегося спиртного стираются личные границы, а их Юнги по кирпичикам выстраивает c подростковых лет. Ему неприятны хаотичные, ничего не значащие касания и поплывшие в дурмане градуса глупые улыбки. Его раздражают вспышки световых огней и долбящая басами в грудной клетке попсовая несуразица. Налитый барменом виски отвратителен на вкус. Коктейль пота, духов и химозных ароматизаторов электронных сигарет застревает в горле вязким клубком тошноты. Юнги здесь не нравится. Он хочет бросить несчастные пятьдесят тысяч вон за выпивку и как можно скорее убраться. Хочет, но продолжает сидеть у барной стойки с полупустым стаканом и загипнотизировано пялиться в центр танцпола. Юнги заметил его сразу. Слепо выхватил боковым зрением из толпы, а, вернувшись и сосредоточившись, не смог больше оторвать взгляд. Всё, что он видит, невозможно привлекательно. Внешность, подобранный наряд, смелые уверенные движения. Этот парень как яркая краска на старой чёрно-белой фотографии, как чёткая фигура в смазанной неразберихе силуэтов, как дорогая гоночная на парковке в ряду семейных седанов. Он будто поток свежего воздуха в душной маленькой комнате, в которой Юнги уже добрых полчаса измождённо задыхается. А теперь он дышит — жадными глотками хватает воздух, каждую деталь чужого образа изучая с педантичной внимательностью. Высокий, подтянутый, загорелый. Мотоциклетная куртка на голое тело, оверсайз джинсы с низкой посадкой — чуть выше пикантно впивается в бёдра резинка трусов бренда Скимс. Ремни в перекрёст, сапоги на шипованной платформе. Тонкие пальцы, вплетшиеся в рыжую копну девичьих волос, унизаны массивными кольцами. Черты острые, взгляд тяжёлый. В приподнятом уголке губ сидит самодовольная ухмылка. Этот парень знает, что хорош. Знает, что незнакомку перед собой без каких-либо усилий переваренной кашей размазывает. Он играет с ней. Позволяет нежиться в тепле своего эго. Притягивает максимально близко, чтобы после очередной победы выбросить за ненадобностью с лживым «я перезвоню». Обнимает, потирается бёдрами, шепчет на ушко пошлости и разрешает ответно касаться: острыми ноготками царапать живот, водить губами по шее, вжиматься отчаянно, умоляя о большем. Они переспят. Он возьмёт её сзади в прокуренной кабинке туалета. Соберёт волосы в кулак и грубо опустит на колени, заставляя взять в рот по самое горло. Брови надломятся, пухлые губы обласкает кончик языка. Он оскалится и натянет сильнее, довольствуясь блеском слёз в её голубых глазах. Он будет толкаться так же плавно, как и танцует сейчас, плавно даже в порыве звериной несдержанной похоти. Блять. Каким бы паршивым виски ни был, в стакане его не осталось. Юнги утирает рот тыльной стороной ладони и ослабляет давящий узел галстука. Бармен послушно пополняет спиртные запасы, а после уже третья порция за вечер залпом заливается в глотку. Блять. Почему он думает об этом? Думает, как какой-то левый парень в ночном клубе выглядит на пике оргазма? Почему его это заводит? Поправив манжету белой рубашки, Юнги сглатывает нервный ком и закрывает глаза. Ему жарко. Ускорившее свой бег сердце набатом пульсирует в висках. Нужно уходить. Убираться к чёртовой матери, пока он не наделал глупостей. Под пеленой век калейдоскопы битого стекла. Выкрученная на максимум громкости музыкальная дорожка слышится как через заложенные ватой уши. Есть только ритм, тяжёлый бас, рикошетом бьющийся о кости грудной клетки. А ещё есть жжение под кожей — по всему телу, будто по венам разливается яд. Наблюдают. Юнги понимает, что будет, когда он откроет глаза; понимает, на чей острый как лезвие бритвы взгляд он напорется. Глубокий вздох. Пальцы вжимаются в край барной стойки. Десять метров между ощущаются ничем. Прижимая к себе рыжеволосую девчонку, незнакомец в красно-чёрной мотоциклетной куртке с масляным блеском в осоловевших глазах заинтересованно изучает Юнги. Блять. Уйти сейчас — позорно сдаться. Мин не из таких. Бармен повторяет заказ, но на этот раз вкуса у напитка нет вовсе. Всё, что чувствуется, это вяжущая горечь собственного адреналина. Юнги пьёт и зрительным контактом отвечает на контакт. На нахальную ухмылку бросает приправленный напускным безразличием скепсис. Покачивает в стакане виски и за новым глотком прячет жгущую губы усмешку. Происходящее кажется абсурдом, но мужчину это почему-то умиляет, волнующим трепетом щекочет низ живота. Гляделки не прекращаются ни на минуту, но теперь они напоминают игру: на каждую свою откровенную выходку незнакомец жаждет реакции. Он гладит девчонку по бедру и с вопросом смотрит на Юнги; кусает её за подбородок и снова выстреливает пронзительным пытливым взглядом. Он не забывает про Юнги, даже когда целует её, когда жадно впивается в накрашенный коралловым рот и мокро его вылизывает. Он будто провоцирует, будто забрался в черепную коробку и прочитал все грязные мыслишки. Глаза тёмные-тёмные, и даже через расстояние в десяток шагов Юнги замечает в них трепыхающееся пламя разгоревшегося азарта. Чего этот наглец добивается? Какую эмоцию надеется получить? Ревность? Желание? Стыд? Последнее дать засранцу Юнги точно не в силах: за подобные игры жизнь научила его садиться с краплёными тузами в рукаве. Губы прижимаются к краю стекла. Оно тёплое, нагретое дыханием. Виски пересохшее горло дерёт кислотой. Они всё ещё целуются. Так грязно и откровенно, что в другой ситуации Юнги бы уже с гримасой отвращения отвернулся, но отвернуться сейчас — проиграть. Мин видит, как потираются их языки, видит блеск слюны на его подбородке и едва заметный румянец на щеках. Руки девчонки гуляют по обнажённой груди, по животу, по плечам, они настырно залазят под куртку, требуя всё больше и больше мест для касаний, и тут в Юнги комаром впивается зависть. Какова эта кожа на ощупь? Насколько упруга и горяча она была бы под его пальцами? Какая она на вкус? Блядство. Четвёртый стакан опустел. Этот спектакль нужно кончать. Юнги расплачивается за выпивку, подбирает с соседнего стула пиджак и направляется к выходу. Не оборачивается. К чёрту. Эти игры всё равно ни к чему хорошему не приведут. На парковке за клубом не так много машин: несколько хёндаев, ауди Юнги и какой-то мажористый ретро корвет красного цвета. Десять минут на свежем воздухе, и, Мин уверен, он сможет как ни в чём ни бывало вести. Лёгкий ветерок обдувает взмокшую шею, приятными прохладными пальцами забирается под рубашку. Треснутый бетон блестит после дождя. Повезло, получается: переждал. В оранжевом ореоле фонаря густым влажным облачком лишь изморось собирается. Пятёрней Юнги убирает волосы от лица. Прислонившись к капоту своей машины, чертыхается и сдёргивает галстук с шеи. Невозможно сильно хочется курить. А дома принять душ из кипятка, сдирая с себя вместе с кожей клубный смрад дешёвой выпивки, пота и непрошенных мыслей. — Угостишь сигареткой? Мурашки. Чёртовы мурашки как у девочки-подростка. Юнги не видит, но знает. Чувствует. Когда он поворачивается, на лице нет ни толики удивления — рядом с ним на парковке тот самый горячий незнакомец в мотоциклетной куртке на голое тело. Мин без слов протягивает пачку и наблюдает, как тонкие, унизанные массивными кольцами пальцы с лёгкостью тянут сигарету. — Не похоже, что ты частый гость подобных заведений, — заключает будто между делом, поднося к лицу серебристую зажигалку. Трепещущее пламя острый профиль на пару секунд заливается огненным багрянцем, и Юнги подмечает, насколько выразительны и утончённы чужие черты. — Чего явно не скажешь о тебе. Усмешка. Незнакомец подходит ближе, в дружелюбной манере предлагая воспользоваться своей зажигалкой. — Да, я люблю хорошо проводить время. Юнги с сигаретой во рту наклоняется. Возвышающийся над ним парень не без интереса наблюдает, как в его тёмных глазах световым бликом отражается танец огня. — Десять лет назад я тоже ходил по клубам и снимал красивеньких девочек. К счастью, приоритеты изменились. — Почему же к счастью? Ты многое теряешь. — Главное, не потерять крепкий восьмичасовой сон. Незнакомец распадается на смех. Юнги подмечает, что у этого засранца великолепная улыбка. — Десять лет, говоришь? По мне так куда больше, потому что ты рассуждаешь как мой покойный дед, а ему было восемьдесят. — В таком случае относись ко мне как к старшему — с уважением. Из приоткрытого рта выплывает полупрозрачное облачко дыма. Блестящих налитых губ касается кончик языка. Парень подходит ближе. Свободной от сигареты рукой тянется и поправляет белый воротничок рубашки. — Могу оппой называть. Хочешь? — Я много чего хочу. — Это «много чего» связано с тем, как голодно ты пялился на меня в клубе? Юнги обхватывает чужую руку за запястье и снимает со своего плеча, но не отпускает, а держит крепкой хваткой у бедра. — Ты пошёл за мной, чтобы выяснить причину моего интереса? — Я пошёл за тобой, потому что на то, как ты смотрел, у меня встал. Сдерживая щекочущую губы усмешку, Юнги толкается языком в щёку. — Ты разве не по девчонкам? — Не только по девчонкам. Незнакомец выбрасывает дотлевающую сигарету и ступает ближе. Бедром нахально упирается Юнги между ног и к обтянутой рубашкой груди своей обнажённой льнёт. Склоняется и уха дразняще касается губами. — Если ты захочешь, я разложу тебя на капоте этой ауди прямо сейчас. — От горячего шёпота на шее мурашки поднимаются. Юнги постыдно задерживает дыхание. — Но что-то мне подсказывает, — продолжает чертёнок, скользя губами по увешанной серёжками мочке, — что разложить тебе хочется именно меня. Ударившее вне ритма сердце пульсацией отзывается в паху. Блять. — Как тебя зовут? — Хосок. Но для тебя я буду кем скажешь, оппа. Юнги закрывает глаза. Он всё ещё держит этого парня за запястье, всё ещё ощущает его бедро между своих ног, всё ещё так сильно его хочет. И эти грязные желания позорно лежат на поверхности. Хосок считывает. Он по гладковыбритой щеке мажет губами. По подбородку скользит, по острой челюсти. Прямо под горлом оставляет влажный поцелуй, а после в чувствительную кожу чуть выше кадыка впивается зубами. Юнги млеет. Податливо запрокинув голову, в немом стоне он приоткрывает рот. Пальцами вдоль руки выше забирается, под рукав плотной кожаной куртки. Пересчитывает браслеты, натягивает их вокруг тонкой кости, горячую кожу предплечья нетерпеливо поглаживая. Хосок к нему прижимается. Позволяет через тонкую ткань рубашки ощутить жар своего крепкого тела. Покрывает россыпью поцелуев шею, массажирует напряжённое плечо. Крошечным шагом протискивается глубже и уверенно давит бедром на округлившийся пах. Мужское тело в плену его ласки заходится дрожью. Юнги сглатывает и облизывает пересохшие губы. — Ещё минута, и я не сдержусь… — Этого я и добиваюсь. Мин толкает парня в грудь и тут же вновь за отвороты куртки его к себе притягивает. Разворачивается, чтобы несопротивляющееся тело уложить на капот своей ауди. Теперь уже сам между широко разведённых ног встаёт и, уткнувшись ладонями во влажный после дождя хром, шепчет в приоткрытые губы: — Этого, да? Под ним выгибаются. Хосок, имитируя толчок, подбрасывает бёдра. Он хватается на спущенный узел чужого галстука и тянет Юнги на себя. — О чём ты думал, когда смотрел на меня? — О том, как меняется твоё лицо, когда ты кончаешь. — У тебя есть возможность это проверить. Рывок — и губы впиваются в губы. Хосок жадно вгрызается, нежную мякоть резцами зубов расцарапывая. Дикий. Первое, о чём думает Юнги, когда из его груди вылетает задушенный стон, когда чужие пальцы смыкаются на его шее и остервенело оттягивают волосы на затылке, когда за толстой джинсой и обилием ремней напряжённые бёдра принимаются настойчиво тереться. Дикий. На вкус как виски с вишнёвой колой. Его язык изворотливый и вездесущий, хаотичными мазками он изучает ребристое нёбо, ряды зубов и скользкую от обилия слюны себе подобную плоть. Вязкая влага собирается на губах. Собирается на подбородке, размазываясь между беспорядочно сталкивающимися лицами. Юнги позволяет. Юнги податливой куклой нависает, чувствуя, как его руки наливаются свинцом. Пальцы вжимаются в прохладный металл капота, когда как под грудью наоборот пышет жар крепкого тела. Дикий. Его глаза чёрные и горят похотью. Блестят животным необузданным желанием и потребностью увидеть такое же желание в ответ. Юнги выпрямляется и распахивает полы мотоциклетной куртки. Он уже видел этот торс в неоне клуба, видел мягкие перекаты мышц и бронзу загорелой кожи, но не видел серебристую штангу в правом соске. Блять. Рука утирает выпачканный в слюне рот. Воздух густой будто патока. — Так и будешь смотреть? — подстёбывает Хосок, дразняще выгибаясь навстречу голодному взгляду. Он опускает на высоко вздымающуюся грудь ладонь и бусинку прокола поддевает указательным пальцем. — Тебе стоит знать, что они очень чувствительные. У Юнги позорно дёргается в штанах. Он смотрит на этот лоснящийся потом карамельный рельеф и медленно теряет остатки рассудка. Дыхание сбивается к чертам. Мужчина наклоняется и чуть выше пупка масляный глянец стирает языком. Хосок стонет. Вплетается в длинную копну его волос и сжимает прядки у корней. Фиксирует. Не позволяет отстраниться. Он требует ещё. За первым влажным поцелуем следует другой. Вдоль мягких линий напряжённых мышц извилистая лента расстилается. На смену дразнящим мазкам языка приходят укусы. Юнги метит. Подсасывает солёную мокрую кожу и любуется временным бутоном красноты. Хосок дрожит. Он обхватывает чужие бёдра ногами и снова толкается. Даёт почувствовать, как сильно под его оверсайз джинсами твёрдо. Рука сгребает волосы в кулак и тянет выше. К ходящей ходуном груди. К набухшим острым соскам. Юнги понимает. Юнги поднимает взгляд и на шоколадную горошинку опускается ртом. — Блять… Юнги повторяет. Обводит сосок языком и на чувствительный розовый центр кончиком давит. Под ним выгибаются. Со стоном ломаются в пояснице, запрокидывая голову в наслаждении. Налитые от поцелуев губы соблазнительно раскрываются. Они такие сочные. Крупная родинка на верхней буквально сводит Мина с ума. Почему он не заметил её раньше? Почему не замучил зубами? Ногти скребут по металлу. Хосок вжимается пальцами в капот до белых пятен на коже. Действительно, чувствительные. То, как кружит язык, играясь со сталью продетой штанги, как жадно, подсасывая, смыкаются губы, заставляет все нервные окончания в теле болезненно воспалиться — оголиться, будто наэлектризованные провода. Теперь Хосок одна большая эрогенная зона. Он вздрагивает, даже когда ладонь ложится ему на талию. Сначала та поглаживает нежно, а после, забравшись под край плотной кожаной куртки, нетерпеливо сминает покрывшийся мурашками волнующий изгиб. Большой палец на второй сосок. Медленно по часовой прокручивает, вынуждая с хриплым стоном изогнуться. Стоном настолько пошлым и откровенным, что Юнги замирает, сверкая потемневшими глазами. Громкий лязг захлопнувшейся двери и тающие децибелы пульсирующего клубного бита. Хруст мелких камешков на асфальте под неразборчивую пьяную болтовню какой-то парочки, направляющейся на парковку. Хосок дёргается и суетливо приподнимается на локтях. Тёмные силуэты в прожекторе фонаря становятся всё ближе. — Твою мать, — чертыхается, отпихивая Юнги от себя. Тот в прострации столбенеет. Недоумевающим недовольным котом смотрит, у которого отобрали сметану. Оборачивается на звуки, но Хосок за всё тот же спущенный галстук его дёргает на себя: — Твоя машина? — кивает на ауди за спиной. — Моя. — Тогда надеюсь, что нам хватит места внутри, киса. От брошенного с ухмылкой киса Юнги постыдно плывёт. Он глупо промаргивается и облизывает саднящие после поцелуев губы, но не успевает и слова выдавить, как его хватают за руку и тащат к пассажирской двери. К счастью, успел разблокировать. На обтянутый бежевой кожей диван он падает первым. Хосок же не садится рядом: упёршись коленом в сидушку, он забирается сверху и только после захлопывает дверь. Салон погружается в сумерки. Мягкие. Тёплые. Уличный фонарь заливает бледные кресла огненным заревом. Пахнет сандаловым ароматизатором. Пахнет терпко-сладким Хосоком, который опускает ладони на обтянутые белой рубашкой плечи. В сковавшей темноте с капризно изогнутой линией губ этот парень выглядит как божество. Нет. Как дьявол. Юнги любуется трепещущими бликами света в вязкой черни его осоловевших глаз. — Ну так на чём мы остановились? Мин сглатывает. — На том, какие твои соски чувствительные. По приоткрытым губам проходится язык. Унизанными кольцами пальцами Хосок обхватывает чужой подбородок, заставляя Юнги запрокинуть голову и посмотреть на себя. Тот будто пьяный. Хватает ртом воздух и не моргает вовсе. Его руки всё ещё лежат на кожаном сидении, хотя должны приятной тяжестью ощущаться на бёдрах. — Коснись меня. Мужчина слушается. Влажные ладони укладывает на грубую джинсу. Слов не следует, но по блеску в тёмных глазах нетрудно догадаться, что Хосок одобряет. Он смотрит сверху вниз требовательно, властно. Он не позволит игры не по выдвинутым им правилам. — Так ведь лучше, правда? — игриво вскидывает бровь и смахивает упавшую на глаза влажную прядь. Пытливо склоняет голову к плечу и по чужим губам большим пальцем проводит. Дыхание Юнги учащается. Он послушно приоткрывает рот, позволяя дьяволу на своих коленях делать с собой всё что заблагорассудится. Например, проникнуть внутрь. Хосок подушечкой нижний ряд зубов обводит и с языка слюну собирает, а затем по нижней губе её неспешно размазывает, наблюдая, как припухшая мякоть цвета переспелой вишни обзаводится соблазнительным глянцем. Рваные выдохи кожу щекочут. Чужой стояк упирается в собственный пах. Парень пружинит на коленях и самодовольно улыбается, когда из горла Юнги вырывается стон. — Мы слишком возбуждены, не находишь? — Тогда, может, нам стоит что-нибудь сделать с этим? — Хорошая идея. Хосок наклоняется и между приоткрытых губ проскальзывает языком. Руки с плеч поднимает на шею, на влажный от пота затылок, облепленный волосами. Бёдра вжимаются в бёдра. Ленивые дразнящие покачивания, выбивающие несдержанные обрывки звуков в тягучий томный поцелуй. Тягучий, мокрый и не до неприлия глубокий. Хосок сжирает Юнги без остатка. Кусается и облизывает, изворотливым языком стремясь исследовать каждый сантиметр. Под ним тают. Расстекаются молочным шоколадом на крутом огне. Юнги ладонями поднимается выше и заползает под куртку. По животу, по выпуклостям напряжённых мышц. Впивается пальцами до белых отметок на коже. Рёбра. Под грудью. Мягкий изгиб талии чуть выше эластичного края боксеров. Рука забирается под резинку. Дразняще лишь большим пальцем, но Хосок уже податливо выгибается навстречу. — У тебя есть защита? — выдыхает в искусанные губы. Юнги хоть и не соображает ничего — сидит как под наркотой с потёкшим зрачком, — но по нему легко читается, что ответ отрицательный. — Как непредусмотрительно, — цокает языком в попытке пристыдить. — Я не собирался сегодня ни с кем трахаться. — Хорошо, что я собирался. Карман на заднице. Достань. — Да ты просто десять из десяти для рандомного парня в клубе, — пьяно усмехается, крупными ладонями переползая на филейное, и, видит бог, в поисках презервативов он шарит по чужим округлостям куда дольше положенного. — Если хотел полапать, мог сделать это и без повода. — Ты не кажешься ручным зверьком. Хосок подаётся ближе. — Боишься, что покусаю? — Пальцами по горлу: по пульсирующей артерии, по дёрнувшемуся кадыку. Губы мажут по губам, раскалённый воздух сбитого дыхания на двоих разделяя. — Боюсь, что мне это понравится. Три глянцевые упаковки Хосок вырывает из чужих рук и отбрасывает рядом на диван. Сейчас его цель — белая рубашка, мелкие пуговки, что не хотят вылазить из петелек. У Юнги бледная кожа. Слишком бледная на фоне его поцелованной солнцем. Смуглая ладонь на молочном животе выглядит красиво. Красиво сокращаются в ответ на прикосновение мягко очерченные мышцы. Юнги весь мягкий. От кошачьих черт лица до завитков длинных волос и лишённого спортивной сухости торса. В него хочется уткнуться. Вжаться и заскулить. Его хочется покусать, пометить, полотно цвета жирных сливок изрисовывая багровыми пятнами. Хосоку никогда не нравились качки — он и сам им не был — лишь стройное поджарое тело, — и то, что он сейчас видит, вызывает дикое желание. Пальцы расправляются с ремнём. Суетливые копошения Юнги уже до края доводят, и он шипит через стиснутые зубы, но когда горячая ладонь забирается в трусы и обхватывает колом стоящий член, он стонет. — А ты большой, приятель, — усмехается дьяволёнок, кулаком скользя по длине. — Тебе придётся хорошенько меня растянуть. — Для начала сними свои чёртовы джинсы. На согнутых ногах Хосок выпрямляется, и его томный блядский взгляд снизу вверх распластанного по сидению Юнги обливает кипятком. Парень возится с ремнями, но на манипуляции своих пальцев даже не смотрит. Всё, что его интересует, Юнги. Волосы на лицо падают. Ресницы влажные, распахнутые губы воздух хватают. По часто вздымающейся груди блестящими зигзагами стекают потные ручейки. Блять. Десять из десяти. Кажется, это ляпнул Юнги несколькими минутами ранее, и в своей оценке он был абсолютно точен. Всё, что есть в этом парне, убивает — метко целится в центр мишени и с завидным успехом попадает в самое сердце. Этот Хосок порочный сборник кинков — палец уверенно жмёт на курок каждый раз, стоит Юнги на него посмотреть. Лицо с острыми модельными чертами, подтянутое гибкое тело, хриплый голос. Его обольстительная улыбка, перетекающая в самодовольный оскал. То, как сбивчиво он дышит, как блестят его поплывшие шоколадные глаза. Сладковато-древесный парфюм на базе взмокшей солоноватой кожи действует на Юнги как наркотик — он просто не может надышаться. Он задыхается. Рядом с этим человеком Юнги забывает собственное имя. Есть только жидкий огонь, растекающийся по венам. Есть сладкая боль в паху. Есть дикое желание обладать. Хосок приспускает джинсы и уже обнажённый садится на чужие бёдра. Из-под резинки Скимс соблазнительно выглядывает член. В софитах фонаря он переливается обилием смазки до невозможности аппетитно. Крупный, с бугристыми венками, с бежево-розовой головкой. Юнги бы отсосал. Позволил сесть себе на грудь и войти в глотку по самые яйца. — Можешь приступать, киса. Я весь твой. У Юнги предательская щекотка внизу живота. Ситуация доходит до критической отметки «слишком». — А ты? Как же мне называть тебя? Ладонь ползёт по бедру и ложится на задницу. Пальцы сжимаются, да так сильно, что у Хосока ломается линия бровей. Он впивается Юнги в плечи и вдавливает его в спинку сидения. — А как бы ты хотел? — Лисичка. Что скажешь? Поглаживающим движением рука пробирается к запретному. Хосок чуть прогибается, когда фаланга среднего пальца проскальзывает внутрь. — Мне нравится, — смачивает пересохшие губы. — Мне нравится всё, что ты делаешь. — Даже это? Палец толкается глубже. — Это особенно. — Если попрошу, оближешь? Хосок не отвечает — заводит руку за спину и хватается за чужое запястье, тянет его к лицу и по всей длине ладони Юнги размашисто проводит языком. — Твою ж ... В ответ усмешка. Указательный и средний пальцы туго обхватывают губами и погружают в рот. Парень в блаженстве закрывает глаза. Стонет высоко, бледные фаланги проталкивая глубже. Он дразнит. Снова делает разметку и красной точкой прицеливается в лоб. Подводит к краю. Он убивает Юнги каждой секундой своего блядского существования. — Достаточно? — шепчет, между вымазанных слюной пальцев проскальзывая языком. Член Юнги дёргается. Он сам весь дрожит и походит на бомбу с сорванной чекой, которая вот-вот взорвётся. — Я не протяну долго. — Если хочешь меня трахнуть, у тебя нет выбора, киса. Юнги воет. Тонированные стёкла ауди от нагретого дыханием спёртого воздуха начинают покрываться мутным слоем конденсата. Уличный свет расплывшиеся во мгле силуэты обмазывает мазками жидкого огня. Обмазывает Хосока, в экстазе запрокинувшего голову. — Я не принимал больше трёх месяцев. Уже успел забыть, как это приятно. Он сжимается на пальцах. Подвиливая бёдрами, самостоятельно насаживается. — Именно поэтому ты пошёл за мной, а не остался с той девицей? — Я пошёл за тобой, потому что почувствовал в тебе то, что есть во мне самом. — И что же? Хосок обхватывает Юнги за подбородок и заставляет посмотреть на себя. — Сумасшествие. Дикость. Любовь к безрассудствам. — Ниже склоняется и, пружинисто качнувшись, к губам прислоняется. — Все эти рубашки, галстуки и дорогие часы на запястье как атрибут консерватизма лишь фантик. Ты можешь быть другим. Ты можешь связать меня и пытать часами, доводя до беспамятства. Можешь выпороть, можешь придушить. Можешь выебать так жёстко, что я не смогу сидеть. И ты будешь этим наслаждаться. Слюна густая как сгусток смолы. Зашедшееся сердце толчками пульса отзывается под кожей. Юнги перестаёт дышать. — Всё это… — пытается, но слова гвоздями царапают горло. — Ты этого хочешь? Хосок отстраняется. Выпрямившись в спине, опускается на пальцы до упора. — Прямо сейчас я хочу тебя. Юнги стонет. Позорно откидывается затылком на ребро спинки и стонет. Он чувствует, как начинают возиться с его брюками, как, освободив из тисков белья ноющий член, их пытаются стянуть. Послушно приподнявшись, мужчина облегчает задачу, и теперь уже обнажённая задница приземляется на его обнажённые бёдра. — Полагаю, тебе подойдёт мой размер. Хосок тянется к откинутым презервативам и в рандомно выбранный золотистый пакетик вгрызается зубами. Блядство! Чёртово блядство! Юнги сейчас просто умрёт. Прохладный, влажный от смазки латекс идеально садится по длине, но возвышающийся дьявол трогает больше, чем нужно. Он хаотично надрачивает через резинку, наслаждаясь мольбой отчаяния в тёмных одурманенных глазах. От всех этих касаний, Юнги клянётся, он сквиртанет как девчонка. Хосок стонет, когда опускается на член. Мягко прогибается в спине, пальцами впиваясь в чужие плечи и комкая рубашку. Живот напрягается, мышцы под лоснящейся от пота бронзой в ритм сбитому дыханию сокращаются. — Ты идеально мне подходишь, — шепчет едва разборчиво, в удовольствии запрокидывая голову. — Так кайфово растягиваешь. Парень приподнимается и насаживается вновь. Сжимается весь, взрывая перед глазами Юнги целый парад фейерверков. Так узко, чёрт возьми. Действительно идеально. Так хорошо, что тело превращается в вымоченную в сиропе вату. Что-то тяжелое и сладкое. Неподъёмное, чрезмерно чувствительное. Каждый нерв обнажён, каждая клеточка огнём пылает. Из горла Юнги вырывается стон. Он забирается Хосоку под куртку и трогает. Нахально лапает, по-девичьи узкую талию жадно ощупывая. Вымазанный предэякулятом член в такт движению покачивается, крупными блестящими мазками подрагивающий живот перемазывая. Юнги не может перестать смотреть, не может перестать касаться, набухшую головку накрывая ладонью. — Я кончу, если продолжишь. — А с этим есть проблема? На брошенную дерзость Хосок усмехается. Да, это как раз то, что он имел в виду. Как раз то, ради чего он отшил ту рыжую суку, даже не позволив себе отсосать. — Ты же помнишь про соски? — произносит глухо на выдохе. — Помнишь, какие они чувствительные? Юнги понимает намёки. Оторвавшись от спинки дивана, он подаётся вперёд и проколотую шоколадную бусинку обхватывает губами. — Боже… Хосока переламывает. Пальцы зарываются в смоляные волосы и прижимают голову к груди. Шершавый язык ореол обмазывает, подцепляет стальной шарик и дёргает, зажатый меж телами член заставляя обильнее сочиться. Бёдра напрягаются. Очередное стремление насадиться приводит к тому, что крупная головка точно давит на простату. Хосока размазывает. Он ртом хватает воздух и закрывает в беспамятстве глаза. Юнги смотрит. Исподлобья снизу вверх пытливо наблюдает, пытаясь в своём пьяном мозгу сохранить каждую черточку искривлённого удовольствием лица. Размякшее тело он к себе ближе прижимает и набухший сосок прикусывает, подмечая, как по нижней губе пробегается кончик языка. — Ещё… — стонут сверху, и от бархатного мягкого голоса, так прекрасно надломленного, Юнги млеет. Он подхватывает Хосока под ягодицами и делает первый самостоятельный толчок. В запертом салоне ауди больше не чувствуется сандаловый ароматизатор. Воздух наэлектризовался и стал донельзя густым — в спёртом влажном облаке из-за нехватки кислорода перед глазами лёгкая дымка. Пахнет потом и смазкой. Пахнет чем-то неуловимо сладким, что пытаешься собрать с искусанных губ языком. Хосок вжимается рукой в стекло, на слое конденсата оставляя подтекающий отпечаток ладони. Даже на гребне оргазма он двигается плавно и размеренно, не позволяя неспешному ритму танцующих тел отбить мимо такта. Юнги его за талию обнимает — максимально тесно, чтобы обнажённая кожа к обнажённой коже. По влажной груди губами водит, сцеловывает пульсацию галопом скачущего сердца. Хосок горячий. Он как раскалённое солнце в его руках. В салоне тишина, густая и плотная будто сливочное масло. Тяжелое дыхание в её жирной вязкости застревает, а после без остатка растворяется. Рёв проезжающего по дороге мотоцикла как гром среди ясного неба. Он будто возвращает в реальность. Даёт понять, что припаркованная у клуба ауди не отрезана от реального мира. — Вот блять… — шипит Хосок, когда замечает, что собственная сперма заляпала ему джинсы. Юнги осматривается и уже тянется к кармашку переднего сидения. — Сейчас дам салфетки. — Обожди, — фыркает и утыкается мужчине лицом в плечо, всем телом ослабленно прижимаясь. — За пару минут ничего не случится. Юнги не знает, как себя вести. Руки по-прежнему под курткой, но Хосок вроде как не против. Он отчаянно хватает воздух, взмокшую от пота шею обсыпая мурашками. — Нам нужно на свежий воздух. — Согласен. Когда Хосок сползает с колен и падает рядом на сидение, Юнги чувствует холод. И не на обнажённой коже, а где-то внутри под рёбрами в грудине. Пиздецки странное чувство. После духоты нагретого сексом салона на улице по-приятному прохладно. Изморось прекратилась, а вот лёгкий ветерок будто спасение для взмокшей раскрасневшейся кожи. Юнги приземляется на капот своей ауди и тянется за сигаретами. — Я ведь стрельну ещё одну? — скорее констатирует, нежели спрашивает упавший рядом Хосок. Юнги без слов протягивает пачку. Из клуба под громкие разговоры вытекает компания из трёх человек и садится в такси. Сколько сейчас времени? Полночь? Юнги не собирался надолго задерживаться, он заехал в первый попавшийся по дороге бар после ссоры с отцом лишь по-быстрому остыть. — Как тебя зовут? Сглатывая табачную горечь, Мин мыском ботинка пинает мелкий камешек на асфальте. — Тебе действительно хочется это знать? — Ты ведь знаешь моё имя. — Ты мог соврать. Хосок разворачивается и принимается изучать мягкий профиль в бледном сиянии фонаря. — Я сказал правду. Юнги пытается сдержать улыбку. Совершенно глупую и необоснованную. Его щека под пристальным взглядом пылает будто под палящим солнцем в знойный день, но попросить прекратить пялиться почему-то не хочется. — Юнги. Меня зовут Мин Юнги. — Тебе подходит, — заключает собеседник, выпуская ртом витиеватое облачко дыма. — Подходит так же сильно, как и сравнение с семейством кошачьих. Мужчина усмехается, а после обхватывает фильтр сигареты губами. Хосок наблюдает. За морщинками в уголках узких глаз, за длинными бледными пальцами с чётко выраженными суставами, что держат сигарету, за слипшимися волосами на виске, за дёрнувшимся при сглатывании кадыком. — Знаешь, я впервые жалею, что у меня есть тачка, иначе попросил бы подбросить до дома. — Тачка? — Красный шевроле шестидесятых в конце стоянки. Мин закрывает глаза и, обнажив в улыбке дёсна, качает головой. — Пафосное спортивное авто. Я мог и догадаться, кто владелец. Гоняешь, значит? — Временами. Я всем сердцем люблю эту малышку. Она идеальна. — Парень бросает окурок под ноги и притаптывает каблуком сапога. — Хотя кое-какие недостатки всё-таки имеются. — Например? — Из-за низкой крыши в ней невозможно трахаться. — Действительно серьёзная потеря. Наблюдая за чужой улыбкой, Хосок и сам хочет полированным чайником светиться. Глупость какая-то. — Не всё так плохо, — спешит заверить, зачёсывая шоколадную чёлку от лица. — Для секса на открытом воздухе она прекрасно подходит. Покончив со своей сигаретой, Юнги разворачивается. — Ну и скольких ты разложил на этом красном капоте? Расправив складку на джинсах, Хосок подсаживается ближе. Мягкий свет фонаря ему на лицо падает, смуглую кожу будто жидким золотом подсвечивая изнутри. Юнги видит каждую родинку и веснушку, видит жирный блеск на носу и влажную дорожку пота вдоль виска. Видит припухлость зацелованных губ и понимает, что именно он является виновником — он, а не какая-то рыжеволосая девица. Хосок наклоняется, оставляя между лицами дразнящие десять сантиметров. — Какая разница, если ещё никто не раскладывал на этом капоте меня? Прохладный уличный воздух превращается в кипяток. Вмиг пересохшие губы Юнги кончиком языка обласкивает, и то, как на это смотрят, лишь повышает температурный градус в бурлящем котле. — Тогда, может, именно ты подкинешь меня до дома? Глаза цвета горького шоколада вспыхивают. Десять сантиметров между превращаются в ноль. Теперь губы в губы. Теперь одно дыхание на двоих. — Так уж и быть: я прокачу тебя, Мин Юнги.