10 out of 10

В ушах рёв мотора, а перед глазами бесконечная лента разделительной полосы в софитах прожекторов. Красным неоном на спидометре горят бешеные «двести двадцать», фонари вдоль пустой трассы превращающие в череду белых вспышек. Поля, озера, лес — лишь секундная размазанная декорация. На адреналиновом пике сердце загнанной птицей бьётся в груди. В волосах ветер, а во рту сладкий вкус дофамина. Хосок наклоняется и вдавливает педаль газа в пол, стрелку ведя к запредельным «двести сорока». Его пальцы впиваются в руль. По пересохшим губам мажет язык, а по взмокшей солёной коже смелой лаской гуляет ветер. Пульсирует каждая клеточка, и пульсация эта вторит ритму железного сердца под красным капотом Корвета. Хосок бросает быстрый взгляд на Юнги: как бы сосредоточенно он ни всматривался в размытую ночную панораму, глаза воодушевлённым блеском сдают его азарт с потрохами — Юнги нравится скорость. А Хосоку нравится Юнги. От опасных мыслей отвлекает свет фар в темноте горизонта. Неизвестный автомобиль на тех же оборотах уверенно мчит по встречной полосе. — Дай влево, — слышится едва разборчиво с пассажирского кресла. Руки увереннее обхватывают руль. На приборной доске кроваво-красным по-прежнему пылают максимальные «двести сорок». — Щас! — Не выпендривайся, блять. Уступи. Хосок усмехается, но продолжает гнать по прямой. — Мы сейчас врежемся нахрен! Фары приближающегося автомобиля превращают дорогу в белое пятно негатива. Ярко. Слишком. Приходится прищуриться. Жадный глоток воздуха на скорости сжавшиеся лёгкие лезвиями режет. — Он съедет, — заверяет Хосок, облизывая губы. — Ты понимаешь, что, блять, творишь? — Я сказал, что он съедет. Съедет, если хочет жить, потому что Хосок свою полосу ни за что не уступит. Между метров двести, что песком утекают сквозь пальцы. Сердце в висках набатом стучит, заглушая гул ветра и рёв двигателя несущегося Шевроле. По венам бежит будто жидкий огонь. Лоб покрывается испариной, но холодные воздушные пальцы мгновенно стирают выступившую влагу. Хосок подаётся ближе к лобовому, значительную часть веса перенося на вжавшиеся в руль руки. Тачка напротив замедляется, но продолжает ехать по встречке. — Давай же, ну… Сто метров. Девяносто. Восемьдесят. Чон понимает, что в любом случае ему придётся вильнуть вправо и прижаться к обочине: дистанция слишком мала для безопасного манёвра со стороны второго ездока. Тот всё же начинает отклоняться от первоначально намеченной траектории, неуклюже заваливаясь набок. Сигналит как сумасшедший, да только бессмысленно это, как и надежды на то, что красный Корвет образумится. Между метров пятьдесят. В слепящем свете встречных фар Хосок различает логотип вставшей на дыбы лошади под капотом. Чёрный Форд Мустанг. Он так близко, что можно считать номерные знаки. — Блядство… — шипит Юнги, и Хосок чудом слышит. Он берёт вправо сразу, как только Форд резким разворотом выезжает на середину дороги. Проносится по касательной, вдыхая едкую горечь натёртой по асфальту резины. Половиной корпуса уходит на гравиевую обочину, когда как второй водитель с жирным тормозным следом петляет по разделительной полосе. — Блядство, — повторяет Юнги, как только перед глазами исчезает слепящий прожектор фар, похожий на предсмертный свет в конце тоннеля. — Останови машину. — Всё ведь… — Останови чёртову машину, я сказал. Хосок послушно сбавляет и через метров триста, выровнявшись и полностью вернувшись на асфальт, тормозит. Юнги тут же вылетает из автомобиля. — Ты придурок! — бросает, быстрым шагом обогнув нос Корвета. — Просто на голову отбитый блять! Протолкав по глотке вязкий ком слюны, Чон вылезает следом. — Я знал, что делаю. — Что ты, блять, знал? — мужчина подходит ближе и склоняет голову к плечу, чёрными глазами потроша Хосока до кости. — Водитель мог быть бухим или обдолбанным — такой бы никогда не уступил. — Но уступил же, — улыбается самодовольно, и по этой нахальной физиономии хочется съездить кулаком. — Для тебя только быстрый кайф важен? На адреналиновой игле сидишь? — Будто бы тебе скорость не вставляет. С метко засаженной в лоб пулей Юнги ступает ближе и хватается за связку цепей на чужом горле. — Я ведь упеку тебя за решётку за все твои превышения. — А я думал, что трахаться с полицейским это привилегия. Глаза Юнги темнеют. Оскалившись, он натягивает обвивающую горло сталь в кулак и дёргает парня на себя. — Не играй с огнём, Хосок. — Прости, но опасность обжечься меня возбуждает. Ударить. Да, ударить. Смазать ухмылку на пухлых губах в кровь, а после вгрызться в них поцелуем, пробуя солоновато-медный вкус адреналина. — Ты такая сука. Хосок подаётся ближе. Всем телом прислоняется, позволяя почувствовать пышущий под его кожей жар. — Сука, — соглашается, не снимания с губ приторной улыбки — победоносной и полной превосходства. — И у тебя встаёт на это. Юнги толкает парня к машине, за плечи вжимая в крышу Корвета над водительской дверью. — Ты просто проклятье, упавшее на мою голову. — Жалеешь, да? — поднятой бровью вызов бросает. — А я вот ни капельки: я бы снова пошёл за тобой на парковку, если бы время откатило назад. — Если бы время откатило назад, я бы даже не вышел на эту парковку, а сразу на танцполе отобрал тебя у той девки. Хосок приподнимает подбородок и по губам мажет языком. Его щёки румянцем налиты, а обтянутая белой майкой грудь ходит ходуном. — А потом? Что бы было потом? — Я бы затащил тебя в кабинку туалета и выебал. Чон сглатывает, а Юнги голодным взглядом прослеживает движение адамового яблока на его горле. — Ты можешь выебать меня прямо сейчас. Пальцы сгребают майку на груди в кулак. — Я могу врезать тебе и сбить твою спесь. В ответ лишь усмешка. Нахальная. Дерзкая. Дикая. — Давай. Мне нравится, когда пожёстче. — Сумасшедший, — шепчет Юнги, наблюдая за масляным бликом в черноте прищуренных глаз. — Ты просто чокнутый. — Такой же, как и ты, киса. С груди рука перебирается на горло — длинные пальцы обвиваются вокруг тугой петлёй. Хосок податливо запрокидывает голову, да только нагловатая улыбка по-прежнему искривляет его губы. Щёки румянцем покрыты, бисеринки пота блестят на висках. На лоб из зачёсанных на макушку волос в сексуальной небрежности падают прядки. Дыхание сбивается, становится тяжелым. Под пальцами учащается пульс. — Не знаю, чего хочу больше: придушить тебя или же трахнуть. — Советую не размениваться и совместить. Юнги хищно сверкает глазами. Всё еще сжимая парню горло, хватается за край его майки и резко дёргает вверх, обнажая живот и высоко вздымающуюся грудь. Взгляд Хосока темнеет, наливается предвкушением. Член в его джинсах наливается тоже. Юнги опускается и вбирает в рот проколотый сосок. Обхватывает губами и подсасывает, выбивая из Чона стон, что хрипом застревает в горле. Парень открывает рот и жадными глотками воздух хватает. Вжимается рукой в ручку двери, когда чужой язык лениво начинает обмазывать ореол вокруг острой розовой бусины. Тычется кончиком, поглаживает, со штангой играется, теребя округлые стальные головки. Юнги мучает, пока не слышит задушенное мычание над собой, но не прекращает, а лишь горячо усмехается в кожу. Прикусывает, ощущая, как тело в его руках начинает дрожать. — Как же легко тебя сделать податливым. — Заткнись. — Или что? Юнги выпрямляется и с вызовом подбрасывает бровь. Его рука всё ещё ошейником сидит на горле — сжимает так сильно, что слова превращаются в глухое сипение. — Или что? — повторяет, подаваясь ближе. Хосок облизывает побагровевшие губы. — Или я напомню тебе, что приручить меня невозможно. Одним резким движением он сбивает окову. Впивается Юнги в ворот футболки и меняет с собой местами, уже его прижимая к бочине Корвета. Всем телом налегает, упираясь округлившимся пахом в бедро. Коленом между ног пролезает, пальцами давит на плечи. Губы на шею ложатся, оставляя смазанный поцелуй. Дыхание Юнги сбивается. — Только ты кое-что упустил, — произносит своим низким и бархатным, что у Хосока мурашки по коже стелются. — Твоя непокорность меня заводит. Ладони упираются в грудь, чтобы оттолкнуть. Пошатнувшись, Чон отступает назад, но его тут же хватают за цепи на горле и рывком к себе притягивают. Юнги не медлит и проникает языком. Под майку забирается, на бронзовом изгибе талии рисуя пальцами белые следы. Плещущийся в его крови адреналин буквально разрывает на части, по венам жидким огнём бежит, наркотиком опьяняя мозг. Зудит каждая клеточка, а нарывающийся дерзкий Хосок только усиливает градус кипения рассудка в состоянии аффекта. Бедро врезается в передний бампер, и Чон шипит в поцелуй. Нащупывает рукой прохладный хром капота и опускается. Юнги послушно нависает, не переставая терзать его губы. Подсасывает и языком изучает каждый миллиметр, излишки слюны хаотично размазывая по подбородку. Хосок кусается. До крови клацает зубами и под чёрную футболку лезет ладонями. По пояснице, лопаткам, позвонкам. Выгибается и ногтями впивается, рисуя на молочной коже красные борозды. Его адреналин испепеляет не меньше: сердце всё ещё в глотке колотится, а кончики пальцев покалывает как после разряда током. Всё тело наэлектризовано. Возбуждение острое и навязчивое — оно тугими нитями опутывает, болезненно собираясь внизу живота. Там твёрдо и влажно. Там так сильно требует каких-либо действий, что парень поднимает бёдра и толкается. — Трахни меня. — Не боишься, что в любой момент кто-нибудь появится на дороге? — Мне плевать: мой парень полицейский. Юнги отстраняется и заглядывает любовнику в глаза: тёмные и поплывшие, пьяные возбуждением, такие блестящие и глубокие, что Мин в этом масляном шоколаде вязнет без шанса на спасение. — Парень, значит? Хосок выдыхает и по губам проводит языком. Ближе подаётся, чтобы в самое ухо шепнуть такое сладкое: — Парень. И я хочу, чтобы этот парень прямо сейчас взял и жёстко меня выебал. Что-то внутри взрывается, под кожу заливая горячий воск; взрывается, вбрызгивая в кровь быстродействующий наркотик. Заведённый и одурманенный, Юнги хрипло стонет, что походит на рык сорвавшегося с цепи зверя, и толкает Хосока спиной на капот. Сгребает его руки и над головой фиксирует, тонкие запястья с лёгкостью удерживая лишь одной ладонью. Майка снова задрана. Юнги кусает ниже пупка, где тонкие тёмные волоски к ремню джинс дорожку прокладывают. Кусает и зубами царапает, наслаждась дрожью в крепком теле под собой. На Хосоке снова оверсайз джинсы и снова куча ремней, но даже сквозь плотную ткань грубого денима проступает объем его налитого члена. Юнги нравится. Нравится вжаться в пах бёдрами и качнуться, имитируя толчок. Нравится, как на смуглом животе разбросаны родинки и как под незатейливой лаской ладони сокращаются напряжённые мышцы. Нравится сорвавшийся с искусанных губ стон, когда большой палец накрывает украшенный сталью сосок. Чувствительный. Чон Хосок до фетишисткого ликованиия в каждой точке чувствительный, и Юнги улетает от этого осознания. Где бы он ни потрогал, везде отзовётся, какую бы струну ни потянул, она всегда сыграет чисто. Это буквально сводит с ума. Губы впиваются в губы. Лишённый свободы Хосок подаётся навстречу и ногами опоясывает бёдра. В чужой рот нахально пробирается. Кусается снова. До крови и задушенных стонов. Извивается и закованными руками дёргает, стремясь соприкоснуться теплом разгорячённых тел. Его раздражает футболка Юнги, раздражает скользкий и нагретый металл красного капота, раздражают собственные джинсы, которые почему-то всё ещё на нём. Внизу так печёт, что хочется скулить. Чёрные боксеры насквозь вымокли выделяемой смазкой. — Защита при тебе? — мазнув губами по подбородку, спрашивает Юнги. — Плевать на неё. — Шутишь? — В моём состоянии похоже? Залитый краской и задыхающийся, с заведёнными за голову руками, Хосок не выглядит как тот, кому сейчас до забав. — Доверяешь мне, значит? — Или просто так сильно хочу секса, что готов рисковать. Юнги хмурится. — Снова провоцируешь? На эмоции выводишь? — А тебя это задевает, киса? — Задевает? Ничуть. — Мужчина разбирается с застёжкой чужого ремня и тянет его из шлевков. Кожаную ленту он под любопытный взгляд Чона обвязывает вокруг его запястий. — Это ты назвал меня своим парнем. — А тебе это понравилось. Сказать почему? Разматывая остальные ремни, Юнги толкается языком в щёку: — Ну давай, удиви меня. — Потому что тебе нравлюсь я. Джинсы вместе с бельём рывком съезжают до колен. Юнги за бёдра тянет Хосока на себя и нахально толкается пахом уже в обнажённые ягодицы. — Ну, нравишься. И что дальше? Связанные ремнём руки Чон тянет перед собой и хватается за горловину чужой чёрной футболки. — Это я должен спросить тебя, что дальше. — Я трахну тебя без резинки, как ты и просил. Схватившись за петлю на запястьях, Юнги поднимает парня с машины. Повернув его к себе спиной, толкает лицом на капот. — Вот так, значит? — хмыкает Чон, поёрзывая на покатом металле. — Кто-то хотел жёстко. Юнги давит на поясницу и заставляет прогнуться. Не церемонится — два пальца без какой-либо смазки толкаются в узкий проход. — Задело, — заключает Хосок с довольной улыбкой, несмотря на дискомфорт. — А со стороны и не подумаешь, что ты чувствительный. Стало быть, влюбился и теперь хочешь всех этих сентиментальностей со мной? Мужчина наклоняется и шипит в раскрасневшееся ухо: — Хочу, чтобы ты заткнулся. Чон поворачивает голову и мажет губами по губам. — Так заставь. Ладонь с громким шлепком ударяет по заднице. Хосок вздрагивает, но тут же растекается в победоносном ликовании. Выводить Юнги на эмоции процесс не менее азартный, нежели гонка по ночной трассе на скорости в двести сорок. Холодный и замкнутый, прячущийся в социальном костюме хорошего парня, настоящий Юнги импульсивный и страстный, ранимый и наполенный эмпатией. Он умело выстраивает границы, чтобы через высокий барьер к сокровенному не удалось подобраться, но если у кого-то получится, от возникшей духовной близости Юнги становится зависимым. Его привязанность, как ни парадоксально, замечают все, кроме него самого. Нуждаться в ком-то — слабость, а этот мужчина отказывается признавать наличие у себя болевых точек, хотя совсем недавно одной такой обзавёлся. Сплюнув на руку, Юнги сбивчиво себе надрачивает. Блестящая головка его члена мягко проскальзывает между подтянутых ягодиц. Потирается, размазывая предэякулят по сжавшимся мышцам прохода, а затем съезжает выше, багровым пятном красуясь между бронзовых половинок. Он дразнит, а Хосок в нетерпении щёку изнутри закусывает. Очередной шлепок, а после давление, заставляющее тугие стенки раскрыться. Чон вжимается пальцами в капот. Дыхание задерживает, ловя в синеве перед глазами чёрные мушки. Рука на бедре. Рука на пояснице. Несмотря на обещание взять грубо, Юнги не торопится и позволяет привыкнуть, дойти до состояния, когда боль тупая как через слои анестетика. Стоит той опуститься до критически низкой отметки, Хосок собирает себя в кучу и подаёт голос: — Так хорошо во мне, что забыл, как двигаться? Удар. На бархатистой карамели вспыхивает лиловый отпечаток ладони. Первым резким толчком Юнги Хосока по капоту буквально размазывает. Его связанные руки задевают дворник на ветровом стекле, обнажённый живот проезжается по нагретому температурой тела хрому. Жадный глоток свежего воздуха — и его тут же задушенным стоном выбивает из лёгких новое проникновение. — Так лучше? Юнги отвешивает звонкий шлепок. Ладонью ведёт с бедра вдоль спины и пальцами каждый позвонок пересчитывает. Поглаживает, а после с силой сминает, обещая оставить синяки на мягкой изгибе талии. Хосок ёрзает, щекой елозя по капоту. На выкрашенном в красный металле собираются кристаллики конденсата. Дыхание частое, рваное. Сердце в висках отбивает бешеный ритм; отбивает в заполненной заднице, где тугие стенки сжимаются вокруг твёрдого члена. Майка задирается всё выше, складками ткани натирая набухшие соски, и происходящее для Хосока становится невыносимым. Он хочет приподняться, но теряет всю силу, когда Юнги вбивается, меняя угол входа. Глухое блять тонет в предплечье. — Нравится? — Положив руки на бёдра, Юнги тянет парня на себя — насаживает, ускоряя амплитуду. Хосок молчит. Пытается воздуха хватануть, прежде чем крупная головка вновь ударит по простате. Ладонь на пояснице заставляет его прогнуться — соблазнительно выставленный зад снова удостаивается шлепка. Юнги наклоняется и кусает в загривок. Жадно слизывает соль пота под слипшимися волосами. Губами по челюсти, по горячей раскрасневшей щеке. Хосок извивается под ним, невольно подаваясь навстречу и насаживаясь глубже. — Больше не такой разговорчивый, да? Горячий шёпот над ухом топит в мурашках. Юнги целует в висок, но мнимую нежность тут же сменяет укусом в приоткрытые губы. Хосок плавится. Он крупно дрожит, с каждым новым толчком проезжаясь торсом по нагретому капоту. Под животом влажно от смазки. Влажно под щекой от стёкшей слюны. Заведённые над головой руки немеют, и Юнги будто издевается, когда поверх ремня давит своей ладонью. — Кончишь без касаний? Лишь от того, что я внутри? Чон выворачивается и смотрит в чёрные пьяные глаза — в них вожделение с безрассудством купается. Волосы растрёпанные и слипшимися прядками падают на лицо. Губы красные, блестящие. Ноздри широко раздуваются, а брови привычно нахмурены, и эта серьёзность в моменты животной похоти Хосоку все нервные окончания в клубки закручивает. — Это зависит от тебя, киса, — парирует, очередной вызов подбрасывая, но Юнги тут же толкается, наплыв чужой дерзости стирая как по волшебству. Хосок знает, что нарывается и провоцирует. Знает и умело манипулирует, вынуждая добровольно насадиться на крючок. Юнги поддаётся. Кусается и порыкивает, шепча куда-то в кожу неразборчивые пошлости. Его движения становятся хаотичными. Резкие толчки, быстрые касания. Руки на запястьях, на спине, в волосах. На подрагивающих бёдрах, чтобы подтянуть к себе ближе. Тело Чона мягкое и податливое как растопленное масло. Чувствительное. Отзывчивое. Пальцы на коже бьют электрическим импульсом. От них хочется убежать. Вдавленный в капот, Хосок будто в судороге сотрясается. Он стонет так громко, что это походит на крик, и тогда огромная ладонь прижимается к его лицу. Перед глазами темнеет. В паху жар и что-то ноюще-тянущее — оно набухает как воздушный шар и сейчас лопнет — вырвется наружу скулящим стоном в ладонь и обилием горячей спермы, размазанной животом по красному металлу. Ноги как вата. Хосок утыкается потным лбом в капот и кусает закрывающие ему рот пальцы. Толчок, а затем пустота. Юнги никуда не девшейся эрекцией потирается о ягодицы. Зажимает в расщелине ствол и медленно двигает бёдрами, наблюдая как багровая головка между половинок прячется, а затем выглядывает вновь. Чон дёргается — Юнги переводит на него взгляд. Смотрит на задравшуюся по плечи майку и лоснящуюся потом загорелую кожу. Смотрит на крохотную талию и мягкий изгиб бедёр, а затем вновь пялится на подтянутую раскрасневшуюся от шлепков задницу, так соблазнительно обхватывающую его налитый член. Блядство. Юнги не выдерживает и дрочит. С громким хриплым стоном спускает на чужие аппетитные округлости, а после как самый последний фетишист белесые капли размазывает. — Ты ещё оближи, — фыркает Хосок, развернувшись. — Одно твоё слово, — и я вылижу не только свою сперму, но и тебя самого. Только кончил, а в паху снова сладенько сводит. — Встать мне лучше помоги. Мне, а не моему члену, чёрт бы тебя побрал. По соседней трассе проносится машина. Далеко, но в абсолютной тишине спящей природы рёв мотора звучит оглушающе. Избавившись от ремня на запястьях, Чон потирает затёкшие руки. Салфетки помогают привести задницу в пригодное для трусов состояние, а вот майка липкая и потом пропахшая, поэтому её Хосок стаскивает и швыряет на заднее сидение Корвета. Юнги успевает устроиться на импровизированном траходроме и закурить. Упав рядом, без какого-либо разрешения Чон по привычке стреляет сигарету. — Это правда? — спрашивает, щёлкая зажигалкой. — Что правда? — Что я нравлюсь тебе. Зачесав влажные волосы от лица, Юнги стряхивает пепел и качает головой. — Ты ведь знаешь ответ. — Я не могу быть уверен. — Теперь будь. На горизонте вспыхивают фары. — Надо же. Успели. — Мне кажется, ты не боялся попасться. — Потому что мой парень полицейский? Юнги молчит. Ковыряет кроссовком мелкий камешек под колесом и подносит ко рту сигарету. Из ниоткуда взявшаяся Хонда на черепашьей скорости проезжает мимо. — Даже не спросишь? — О чём? — О том, что чувствую я. — А тебе есть что сказать? Хосок усмехается, но уголки его губ изогнуты вниз. — Считаешь меня пустышкой? Поверхностным инфантилом, которого интересуют лишь клубы, тачки и быстрый секс? — Считаю, что я не тот, кто бы мог тебя поистине заинтересовать. Мы разные, Хосок. Слишком. Да, мы встречаемся пару месяцев, но я объясняю это тем, что тебе просто нравится со мной спать. Не более. — Ошибаешься. Юнги разворачивается. Брови нахмурены, а в блестящих глазах вспыхнувшая надежда вязнет в страхе неверно всё истолковать. Тлеющая сигарета вот-вот обожжёт ему пальцы. — Что ты имеешь в виду? — Что если бы я хотел банального перепиха, то пошёл бы в бар, а не из раза в раз писал тебе, с кем мы больше болтаем, нежели трахаемся. За остатками сигареты Юнги прячет щекочущую губы улыбку. — Значит, нравится болтать со мной? — Да я, блять, скалюсь как дурак, когда вижу тебя. — Ну-у, я бы тоже скалился во все тридцать два, если бы гонял, а в меня втрескался коп, который будет прикрывать мои рейсерские вылазки. Хосок презрительно фыркает и пихает мужчину в плечо. — Придурок. — Придурок, — соглашается и подсаживается ближе. — Ведь как можно с головой увязнуть в том, кто сегодня меня чуть на тот свет на отправил? Бросив окурок на асфальт, Хосок хватается за чёрную футболку на его груди. — Но не забывай, что тот свет мы бы ушли вместе. — Думаешь, этот сентиментальный отмаз из дамских романов тебя оправдает? Облизав пересохшие губы, Чон наклоняется. — Меня оправдает то, что я сейчас опущусь на колени и возьму у тебя в рот. Затраханный, с голым торсом и на коленях, припухшими губами обхватывающий член? Да, Юнги определённо будет злиться чуточку меньше.