Лес для отчаявшихся

Солнечный луч медленно выглянул из-за дерева и заскользил по лужайке. Игриво подмигнул встряхивающимся от росы, прихорашивающимся цветам, и, получив в ответ улыбки и пожелания хорошего дня, весело побежал дальше. Кивнул созревающим в траве ягодам. Подсветил капельки росы на листьях старого клёна, бодро призывая просыпаться. Клён недовольно заворчал, заскрипел, но послушно встряхнул зелёными кудрями и начал делать зарядку для ствола и ветвей. Пробудились ото сна птицы, свившие в кронах деревьев свои гнезда, и стали привествовать своих соседей. Лучик добрался до маленькой аккуратной избушки, скользнул по её стене, внимательно проверил каждую трещинку, каждую неровность - все ли на месте - дошёл до окна домика и осторожно постучался. Через некоторое время окно скрипнуло и открылось. На улицу выглянул парень со светлыми волосами, слегка зажмурился от солнечного луча, что посветил прямо в глаза. Старый клен замахал ему ветвями, обнаружив в ответ лёгкую улыбку. Парень окинул взглядом пронзительно голубых глаз луг и лес, нахмурился при виде сломанной от ночной грозы ветки яблони, кивнул бегущему по своим делам ëжику. Юноша исчез из окна, вскоре появившись на крылечке избушки вместе с большой коричневой сумкой, висевшей на боку. Притворив дверь с табличкой "Лукас, смотритель леса. Перед входом вытрите ноги и улыбнитесь клëну", парень спрыгнул в траву и приготовился к ежедневному обходу леса. Но сначала отволок сломанную ветку яблони в сторону и обработал скол на дереве- его яблоня была очень капризной дамой и могла заболеть. Теперь можно было отправляться в путь.

***

Утренний лес был прекрасен. Заботливый солнечный лучик подсветил траву и листву золотом, и все растения приняли на себя торжественный и праздничный вид. Лёгкие облака плыли по ясному синему небу, и весь пейзаж, казалось, дышал умиротворением. В душе Лукаса умиротворение причудливо мешалось с печалью, что отражалось в пронзительно голубых глазах. Ветки хрустели под ногами, птицы старательно продолжали свою песню, а память так же старательно подкидывала воспоминания о прошлой жизни и причинах попадания в избушку, что стоит в чаще глухого, никому не ведомого леса.

***

"-Да кто ты такой, чтобы мне перечить?!!! - мать была возмущена, а девятилетний Лукас стоял в углу, понуро опустив голову. - Я лучше знаю, что тебе делать!! Ты ничего не стоишь! Ты- бесполезен! Слушай взрослых! Бессильные слëзы душили, но их показывать было нельзя - ты ведь мужчина, а мужчины не плачут. Оставалось только молча терпеть, закусывать губу так, что она отчаянно наливалась кровью, впиваться ногтями в ладони до тёплой алой влаги на пальцах. Или стащить лезвие для бритвы отца, и ногти уже не нужны, всё становится проще. И сложнее.

Внутри по мере взросления всё чаще поднимал голову гнев, а внутренний голос всё чаще говорил "мать неправа, ты волен сам решать, это ведь твоя первая и последняя попытка на жизнь". Но один маленький мальчик, а вскоре и юноша против огромного противника в лице осуждающего общества не мог ничего, как бы он не кусал губы и не царапал руки. От друзей, развлечений и наслаждения жизнью его с пристрастием огорождала мать, для которой существовала лишь учёба и воспитание глупого мальчишки. Настоящим спасением, которое вытащило парня из этого мутного омута безнадёжности, стала сломанная кем-то гитара, которую Лукас в 14 лет нашёл за гаражами и спрятал в надёжное место. Под предлогом дополнительного изучения английского (придумать и заставить поверить в эту историю мать составило очень больших трудов, но он справился) Лукас уходил туда и чинил музыкальный инструмент, как мог, а потом погружался в перебирание струн до разодранных в привычную кровь пальцев. Но боль была ничем по сравнению с наслаждением, вызванным музыкой. Через некоторое время беспрядочные звуки сложились в мелодии, что вскоре были выучены наизусть. Опьяняющее чувство счастья накрывало с головой при каждом проигрывании незамысловатых песен, для которых постепенно появлялись стихи. Лукас был впервые в жизни по настоящему счастлив, счастлив до дурацкой улыбки на всё лицо, счастлив до раздирающего грудь чувства свободы, счастлив до желания обнять и подарить тепло всему миру. Как жаль, что это счастье обрывалось, будто срываясь в гулкую пустоту, после возвращения домой, в цепкие пальцы матери.

***

Однажды, когда Лукасу только только исполнилось 16, к ним приехал погостить какой то дальний родственник (кажется, троюродный дедушка) по имени Матас со своей дочерью и её семьёй. Дедушку, которому было уже около 80, планировали уложить спать в комнате Лукаса на кушетке. Сам парень был искренне удивлён, что мать не велела ему ночевать на коврике в прихожей, а сама не постелила дорогому гостю на лукасовой кровати, по чистой случайности забыв о существовании владельца этой самой кровати. Перспектива спать на своей кровати немного утешала и отвлекала от мрачных мыслей о соседстве с старым родственником, который наверняка будет досаждать рассказами о своей жизни, репликами вроде "раньше было лучше" и "сейчас молодёжь ничего не может", вопросами о успехах в школе и прочитанных книжках. Нет, читать Лукас любил, но подобные вопросы сносил с трудом. В день приезда гостей Лукас со смирением ждал худшего, но Матас оказался вполне милым, добродушным старичком на инвалидной коляске с длинной седой бородой, глубокими тёмными глазами и смешливыми морщинками около глаз. Двигался он с большим трудом, то и дело заходился тяжёлым кашлем и чувствовал себя не очень хорошо, но память и рассудок его были в порядке. За праздничным ужином по случаю приезда гостей он рассказывал истории о его детстве, учении в гимназии, семейной и охотничьей жизни и кидал сочувственные взгляды на Лукаса, которого весь вечер неустанно поправляла, одергивала и критиковала мать. Все остальные домашние и приезжие лишь интресовались наличием невесты, ахали и неодобрительно качали головами на "падающую успеваемость мальчика и сложный подростковый период".

***

Вечером, после душа и перевязки царапин на руках новыми полосками ткани, Лукас морально подготовился к общению с соседом и ночным кошмарам. Парень тихо прошёл по коридору в свою комнату, столкнулся в её дверях со своей тётей Матильдой, дочерью Матаса, что укладывала отца в кровать и осторожно зашёл в комнату, пытаясь определить, спит дед или нет. Аккуратно закрыв дверь, Лукас обернулся и увидел улыбающегося Матаса на кушетке. -Здраствуй снова, внучек, - зашептал родственник. -Да.... да, здравствуйте, - сбивчиво проговорил Лукас. Дедушка улыбнулся, но явно не желал прекратить на этом общение. Лукас мысленно застонал, но тут же одëрнул себя, вернул на лицо вежливую улыбку, прошёл к своей кровати и присел на неё. Матас понимающе вздохнул и довольно жёстко произнес: -Мне так жаль тебя, внучек, тяжело тебе в этих стенах. Мамка тебя слишком уж старается жизни научить. Так старается, что все глаза тебе застилает, не даёт на жизнь, ту самую, которой учит, взглянуть. Да и мои, як коршуны, налетели. Они и ко мне не лучше, внучек, - грустно усмехнулся Матас. - Всё таблетками пичкают да в доме держут. А мне б поближе к лесу, траве зелёной... Люблю я природу, - мечтательно протянул мужчина. Лукас, сидевший в задумчивости и пропустивший мимо себя большую часть реплики, на словах о лесе поднял голову и посмотрел в глаза собеседника напротив. Слова о природе всегда странным образом цепляли его, образы лесов, лугов и степей впечатывались в душу. Почти так же, как игра на любимой, сломанной гитаре внутри бесхозного гаража, полного пауков, их паутины, пыли и мечтаний о лучшей жизни. -А вы вот.. рассказывали, что часто подолгу жили в лесу в охотничий сезон, - медленно проговорил парень. - Расскажите про него, про лес. Какой он? -Лес, - по-доброму засмеялся Матас, - лес, внучек, как мы с тобой, всё такой же живой, дышит да колышется. Зимой суров, летом нежен, осенью укутывается в разноцветное одеяло листьев, а весной скинет его да в новые одëжки нарядится. Все, кто в нём живут, к тебе с опаской, но приветливо, если ты зла обитателям не желаешь. А коль плохо мыслишь, лес тебя запутает, заплутаешь так, что ни в жизнь не выйдешь, так и сгинешь в трёх соснах, - увлечённо проговорил Матас. Про лес он рассказывал с восторгом и блеском в глазах. -Я вот что тебе ещё расскажу, - зашептал Матас, - у нас с друзьями в лесу том, что не так далеко от города раскинулся на многие версты, избушка добротная сколочена была для ночёвки, да такая добротная, что, небось, до сих пор стоит, не дрогнет. В том лесу мы не охотились, лишь изредка, когда на душе плохо было, туда отдыхать от мира суетливого ходили. Как до избушки да леса дойти, тебе расскажу- никто об этом не знает. Друзья-товарищи мои все упокоились уже, один я остался. Да и мне пора к Всевышнему. - вздохнул дедушка, но потом очнулся и вновь зашептал, - пойдёшь к северу города этого, дойдешь до самой окраины да и зайдешь в рощицу маленькую, что около дороги растёт. Сквозь неё на запад пойдёшь, три версты пройдёшь да к югу повернешь. Ещё пройдёшь, пока сосны попадаться не станут, потом к северу вновь сверни и дальше шагай. Чаща там непролазная, но ты деревья погладь, траве с добром нашепчи чего да Богу помолись, авось пройти и получится. И всë, что чувствуешь, тоже в себе не держи, это поможет. Вперёд решительно иди, не сворачивай, как к клëну высокому выйдешь, ты ему поклонись да улыбнись, коль он тебе ветвями своими махнет, так и избушка появится. -А, - выдохнул Лукас, - Зачем вы мне это рассказываете? Подговариваете сбежать из дома, из города, в глухой непролазный лес? -Может и так, внучек, - хитро подмигнул Матас, - Мать твоя тебе житья не даст, жаль мне тебя. А ты парень крепкий, ловкий, там разберешь, что к чему. Да и коль хорошая у тебя душа, зверюшки да листочки к тебе сами потянутся. И лесу лесник нужен, что приглядывать за всем будет. Но дело твоё, парень, и жизнь тоже твоя. Первая и последняя жизнь. Решай сам. Минуты текли в тишине, изредка нарушаемой разговорами за дверью. Лукас сжимал краешек одеяла в холодных пальцах и думал. "Нет, я не настолько безбашенный, не настолько угнетенный матерью, чтобы без минимальных знаний и опыта в одиночку уйти в непонятный лес, вдаль от цивилизации, от привычной жизни и привычных вещей." Внезапно прямо за дверью раздался материнский голос, слащаво что то пояснявший гостям, и Лукас вздрогнул. "Или... нет? Или настоящий я действительно тут никому не нужен? Нужна лишь моя оболочка, в которую нужно запихнуть мамины представления о жизни, воспитании и правильности?" Из грустных размышлений вырвал голос Матаса: -Ладно, внучек, спать пойду я. Устал очень за сегодня, да и чувствую себя плоховато. Как бы сердце не сдало, - добродушно улыбнулся дедушка. -Да, конечно, - встрепенулся и встал с кровати Лукас, вспомнивший о внешнем мире, - Вам чем нибудь помочь? -Нет, внучек, спасибо, ты тоже ложись. Матас с усилием перевернулся на другой бок, ложась лицом к стене, и медленно задышал. Лукас вновь присел на кровать и вновь подумал, что дед что то мудрит. И вполне мог соврать. Или просто был не в себе. Не стал бы он ему, незнакомцу, просто так рассказывать про какую то неведомую избушку в каком то неведомом лесу. "И я никогда не слышал про лес рядом с нашим городом. На север ведёт шоссе, по которому можно доехать до самой границы, но леса там нет. Только выжженные солнцем степи и пограничные вышки. Неужели однажды я испытаю настолько сильное отчаяние, что отправлюсь туда, в трескучую неизвестность?" Лукас лёг на кровать и попытался уснуть. Но образ таинственного леса, который нарисовал ему Матас, не хотел уступать сну. Шёпот дедушки "пойдёшь на север города... рощица... три версты на запад... непролазная чаща... погладить деревья... высокий клён... избушка..." казалось, впечатался в мысли навсегда. Картинки прошлого, настоящего и возможного будущего мелькали перед внутренним взором, а голос настойчиво шептал на ухо "Кто ты сейчас? Кем ты станешь, слушаясь, как и прежде, мать? Подумай хорошенько... " Лукас потряс головой, словно желая выгнать из неё все глупые и неуверенные мысли. Дотянулся до телефона на тумбочке, проверил время. 23:57. Попытался зайти в соц сети, особо не на что не надеясь, и увидел ожидаемое "приложение заблокировано родителем" "Наверное, то, что тебя в 16 всё ещё контролирует мать до такой степени, ненормально?" Да. Да, наверное. Но, кажется, Лукас ещё не настолько отчаялся. Минуты текли невыносимо медленно и одновременно пугающе быстро. Вдруг со стороны кровати Матаса послышался сдавленный хрип. Лукас, успевший вновь погрузиться в себя, резко сел на кровати и прислушался. Вгляделся в пространство напротив, скрытое в плотной темноте. Хрип повторился, и парень, уже уверенный, что слух его не обманывает, быстро поднялся с кровати и оказался у постели Матаса. Тот задыхался, держась руками за голову. Кожа медленно становилась синее, пульс угасал под пальцами, грудь сотрясали спазмы. Лукас, задавив в себе панику и не мешкая, бросился в комнату матери - она была ближе всего. Привычный путь в несколько шагов и несколько мгновений сейчас казался непозволительно долгим. Лукас успел отстраненно задать себе вопрос- почему он так отчаянно спешит, а сердце выскакивает из груди? Но эту мысль быстро и с яростью смело понимание, что любая человеческая жизнь бесценна, поэтому действительно нужно бежать. Распахнув дверь и влетев в комнату, он получил мгновенный подзатыльник от матери вместе с шипящими словами "что ты тут носишься? Почему не стучишь, прежде чем в комнату родителей зайти?". Лукас стерпел и быстро произнёс: -Там... Матасу плохо. Он задыхается, мам. Мать вздрогнула и пристально на него посмотрела, сомневаясь, не врёт ли он. Из комнаты напротив, дверь в которую была открыта, раздался тот самый сдавленный хрип, молящий о помощи, и женщина быстро сорвалась с места, быстро оттолкнув собственного сына и на ходу крича Матильде в соседнюю комнату.

***

Лукаса внезапный толчок от матери откинул в сторону, прямо на дверной косяк. Резкая и острая боль в виске запульсировала, напоминая, кого действительно ценят в этом доме, а кто "для этого ничего не сделал, так что сиди смирно и не открывай рот". Липкая и тёплая кровь, стекающая по щеке, укорила за все когда либо появлявшиеся надежды на доброе отношение матери и ласку от неё. Отец, находившийся в этой же комнате, бросил быстрый взгляд на сына и его рану и быстрым шагом вышел из комнаты на помощь жене. Лукас, медленно стекший по стене вниз, позволил одной отчаянной слезе вытечь из стеклянных голубых глаз и одному приглушëнному стону сорваться с губ. На другое отношение он не рассчитывал, но одно дело- абстрактно представлять, а другое- получать доказательства того, что твоим родителям всё равно на чувства и эмоции. Но до дотошности не всё равно на то, чем ты занимаешься ("не дай Бог в плохую компанию попадёт, ещё хуже станет!"), сколько хороших, а сколько плохих оценок получаешь и с кем общаешься. И всегда было и будет так. До конца всех концов. За бессильно яростными мыслями прошло около десяти минут и утекло много крови. В коридорах и комнатах бегали люди, суетились врачи из скорой помощи, быстро вызванной кем то из старших. Лукас сидел, подобрав ноги под себя, оперевшись на стену, и грустно осознавал всё, кажется, в сотый раз в своей жизни. Стоило уже разочароваться в людях и перестать надеяться на хоть одно доброе слово от матери или отца, но этого почему то не случалось. Ослабшая (или ослабленная?) любовь к миру продолжала трепыхаться в груди, заставляя подняться с пола и побрести на кухню, ища аптечку с бинтом и перекисью, чтобы обработать рану. Он будто не существовал ни для кого в этой квартире. В этой жизни. Вторая слеза всё таки выкатилась из глаз и пробежала по лицу.

***

В тот вечер Матаса не успели спасти. Он покинул этот мир с лёгкостью на сердце и улыбкой на устах. Он был уверен, что его волшебный лес для отчаявшихся, его старый друг клён, его домик, построенный такими трудами, теперь в безопасности. С этими мыслями он отправился в вечное, прекрасное, вечно прекрасное путешествие, не вспомнив больше о светловолосом парне с пронзительно грустными голубыми глазами. Люди, даже самые хорошие, всё же до бесконечности эгоистичны.