Компаньон

      — Позвольте представить вам следующий лот в нашей программе… — голос аукциониста тянется с холодной церемонностью, как бархатная ткань по полированному дереву.              Седовласый мужчина в безупречном чёрном костюме с высоким воротом делает шаг вперёд, замирая на ступени, вымеряя паузу специально, чтобы публика успела сосредоточиться. Лицо — идеально гладкое, без единого лишнего движения, с едва заметным блеском на скулах, отполированное до музейного глянца. Смотрит на собравшихся не как на покупателей, а как на верующих, и те отвечают ему молчанием, невольно признавая: сейчас начнётся ритуал.              — Проклятое зеркало мадам Декруа! — объявляет с отчеканенной торжественностью, одной интонацией подчеркивая всю важность этих слов.              И в тот же миг, как по заранее отрепетированному сигналу, в конце зала появляется слуга — белые перчатки, тёмно-синяя ливрея, медленный шаг, а на вытянутых руках металлический поднос с бархатной бордовой подстилкой. В центре — крошечное дамское зеркальце в резной, чуть затёртой оправе. Металл потемнел у границ, как будто вещь слишком часто брали в руки.              — Именно это зеркало держала покойная мадам Декруа, когда утром нашли её окоченевшие останки. И, как потом признался её муж, сознаваясь в убийстве… — аукционист делает паузу, пробегаясь взглядом по залу, словно рассчитывает, когда напряжение достигнет пика, но ещё не успеет сорваться, и лишь когда тишина натягивается, как струна, он продолжает — с тем самым интонационным изгибом, от которого по коже бегут мурашки: — …в последние секунды жизни она смотрела именно в него.              По залу проносятся нервные шепотки, кто-то напряжённо переглядывается, а одна из дам не выдерживает и восклицает:              — Неужели вы хотите сказать… — она запинается, ловя на себе взгляды, и, вспыхнув, торопливо прячется за веером.              На губах аукциониста появляется лёгкая тень улыбки, которую почти невозможно считать, но при этом чувствуется, что он доволен произведённым эффектом. Ещё секунда наслаждения от полученного результата — и он продолжает тем же ровным голосом, каким говорил в начале:              — Всё верно. Вы правильно поняли: теперь душа мадам Декруа навечно запечатана в этом предмете. — Его рука мягко касается зеркала: легонько, почти с нежностью проводит по холодному металлу оправы, а затем медленно поднимает его, чтобы и остальные могли получше рассмотреть.              В отражении появляются шёлковые обои в тоне угасшего бордо, ровный, сдержанный фон с мягким переливом, как на старом портрете. За ними — массивная масляная лампа с тканевым куполом, едва заметно качнувшаяся от чьего-то движения, и пламя свечи, сжавшееся в тонкую полоску. Резные кресла с мягкой красной обивкой кажутся вдруг ближе, чем есть на самом деле, — как если бы зеркало чуть искажало перспективу, подталкивая изображение к тем, кто смотрит.              А затем — лица. Взволнованные, любопытные, подозрительно тихие. Некоторые вытягиваются вперёд, в надежде быть замеченными. Другие, напротив, откидываются в креслах, но не сводят глаз. Несколько впечатлительных дам ахают вслух — слишком резко, как будто не узнали собственное отражение. Одна прикрывает рот кружевным веером, в то время как вторая наклоняется ближе, глазами выискивая белёсый силуэт.              — Конечно же, призрак появляется лишь при полной луне и в абсолютной темноте, — продолжает аукционист, извиняясь за его отсутствие. — Однако могу вас заверить: это подлинная вещь.              Мужчина возвращает зеркало на поднос, из которого мадам Декруа, увы, так и не соизволила явиться публике. Мягкий металл звякает о бархат, давая понять: спектакль окончен.              В зале кто-то с облегчением выпускает воздух — затянуто, шумно. Кто-то, наоборот, тихо фыркает. Один из мужчин в заднем ряду криво усмехается, словно только что выиграл спор. Пара дам склоняются друг к другу ближе, слишком быстро шепча что‐то, почти с досадой. Общее напряжение расползается, как пар от перекипевшего чая: быстро, прерывисто, но с ощутимым послевкусием.              — Итак, начальная цена — сто пятьдесят фунтов стерлингов. Кто готов предложить больше? — Аукционист медленно обводит взглядом зал, будто выискивая первого смельчака.              Поначалу никто не реагирует, и я начинаю надеяться, что, может, действительно все понимают: это «проклятое зеркало» просто обман. Однако проходит всего пара секунд — и вверх поднимается мужская рука с массивным перстнем, поблёскивающим в свете лампы; следом — изящная женская кисть с веером, а затем ещё и ещё.              Перевожу взгляд со старого, пошарпанного зеркала, явно не стоящего и сотой части той суммы, которую за него требуют, на те руки, что одна за другой взмывают вверх, выкрикивая всё новые и новые ставки, — и испытываю какое-то разочарование от лицезрения подобной картины. За последние лет шесть мода на мистику возросла многократно, и если раньше на подобных вечерах в большинстве случаев предлагали действительно интересные редкие вещи, то теперь, среди гор бесполезного проклятого мусора, найти что-то стоящее — огромный труд.              — Как же это нелепо, — хмыкает кто-то рядом со мной, и я поначалу надеюсь, что это сказано кому-то другому, однако, к сожалению, замечаю: в этом углу никого, кроме меня и того, кто ко мне обратился, попросту нет.              Боковым зрением ловлю блеск — остроносые ботинки, чёрные, как мокрый камень, ровные, будто вырезаны по линейке. Стоят слишком близко, но не навязчиво — уверенно. Словно у него нет привычки сомневаться, куда ставить ноги.              Решаю проигнорировать этого человека, делая вид, что чересчур увлечён торгами и боюсь пропустить что-то важное. Вот только незнакомца вообще не смущает, что я оставил его реплику без ответа, и он решает сам развернуть свою мысль — раз его никто не спросил, что он подразумевал под своими словами:              — Я имею в виду всю эту историю, связанную с лотом. Довольно трудно себе представить, что кто-то будет молча смотреть в отражение, пока его душат.              — Разве кто-то говорил об удушье? — спрашиваю и тут же жалею, что всё же проявил интерес к данной теме. Ведь до этого момента был шанс, что мой собеседник, не получив никакой реакции, просто заскучает и решит пообщаться с кем-то более приятным, чем я.              — Тут — нет. Но вот в газетах… — слышу в спокойном голосе нотки веселья и понимаю, что он, по-видимому, улыбается, произнося эти слова. — Я имею привычку перед торгами наводить справки о выставленных лотах, даже когда сам в них не особо заинтересован, ведь всегда есть шанс по незнанию упустить что-то действительно ценное, — делает короткую паузу, затем добавляет с вежливым укором: — Кстати, простите за мою бестактность. Забыл представиться — меня зовут Элиас Морроу.              Протягивает руку — и я, почти против воли, поднимаю глаза на неё. Длинные, аккуратные пальцы, кожа тонкая, сухая, без украшений, но ухоженная до пугающей стерильности. Ногти — не отполированы, однако ровные, странно утончённые, как будто их форму кто-то вымерял циркулем. На манжетах — едва различимые узоры, не сразу ясно: геометрия это или травы. Возможно, и то, и другое.              Неосознанно веду взглядом по его руке чуть выше. На мне — тяжесть движений. На нём — идеально сидящий сюртук цвета чёрного чая с бархатным воротником, который кажется темнее тени.              Натягиваю на лицо свою фирменную улыбку для таких приятных встреч и спокойно, но отстранённо произношу:              — Рад встрече, мистер Морроу. Меня зовут Теодор Уитмор.              Касаюсь его руки, чувствуя, как при этом всё отзывается внутри чем-то липким, неприятным, и я отдёргиваю её раньше, чем положено было бы это сделать по правилам приличия.              — Это взаимно, Теодор. Так каково ваше мнение насчёт данного лота?              Невольно морщусь от того, что уже неприятный мне тип решает сразу же обращаться ко мне по имени. Я бы предпочёл, чтобы меня и вовсе никак не называли, а лучше бы и вовсе оставили в покое, но люди, которые сразу же переходят к имитации приятельского общения между старыми друзьями, меня всегда раздражали чуть больше всех остальных.              — А мне кажется, эта вещь весьма занятна. Даже подумываю, не купить ли её.              Решаю пойти от обратного. Раз этот человек считает себя выше всяких любителей мистики, то, возможно, если я притворюсь одним из них, то от меня наконец-то отстанут и дадут так желаемое мной спокойствие.              — Перестаньте, Теодор. Ложь вам явно не к лицу.              Удивлённо приподнимаю брови, даже не зная, что шокирует меня больше: эта хамская реплика или то, что в неё заложено. Дабы не выдать своих эмоций, вновь перевожу взгляд на хрустальный стакан хереса в руках, просто продолжая слушать, что же дальше последует за таким дерзким началом.              — По вам видно, что вы человек, ценящий науку, а не всякую магическую чушь. О нет, думаю, вы пришли сюда ради более занятной вещи, а не старого пошарпанного барахла с идиотской выдуманной историей. Признайтесь, вы намерены приобрести механических поющих птиц. Я ведь прав? — при этих словах самодовольные нотки в его голосе становятся чуть явственней, отчего у меня создаётся стойкое ощущение того, что Морроу данными словами хочет показать, насколько он проницателен и способен раскусить человека сразу же, как только его увидит.              Появляется сильное желание опровергнуть его слова и просто назло ему купить это дурацкое зеркало, но я подавляю его, прекрасно понимая, что не готов ради сиюминутной блажи потерять лот, за которым охотился уже вот несколько лет.              Поющие птицы были моей навязчивой идеей с той самой минуты, как я впервые прочёл об их создании в газете. Я рванул сразу же к их создателю, уверенный, что именно эта вещь станет венцом моей коллекции, однако, прибыв на место, узнал, что, к сожалению, её уже выкупил человек, пожелавший остаться анонимным. Моему горю не было предела, и сколько бы я ни искал таинственного покупателя, никто не мог сказать, где же именно его искать.              И вот, спустя почти два года, неожиданно мне сообщили, что в эту субботу на частном аукционе будет выставлен на торги занятный предмет — поющие механические птицы.              — Я так полагаю, и вы тоже здесь именно ради них? — обычно я стараюсь быть более вежливым, но что-то в этом мужчине мне не нравится: то ли его острый, впивающийся в меня взгляд, то ли понимание, что он — мой возможный соперник за интересующий меня лот.              — Да, но не волнуйтесь, я уже понял, что победы в данном аукционе мне не одержать. Моих средств будет явно недостаточно, чтобы составить вам достойную конкуренцию, — произносит, окидывая меня изучающим взглядом, задерживаясь на секунду на фамильном перстне на безымянном пальце.              Если бы не моё к нему уже предвзятое отношение, то я, возможно, даже оценил бы его наблюдательность и осведомлённость. Я всегда предпочитал одеваться более скромно и не подчёркивать лишний раз свой статус, и лишь для немногих знающих символ герба моего рода, оттиснённый на золотой печатке, мог сказать, кто именно перед ними стоит. Значит, всё же этот мужчина тоже не так прост, как могло бы показаться в самом начале.              — Если вы решили подойти ко мне, чтобы просить уступить данный лот… — делаю предположение.              Тут вариантов немного — либо это, либо он один из тех, кто рассчитывает заполучить новых влиятельных знакомых. Вот только, боюсь, ни то, ни другое у него не получится.              — Ну что вы, Теодор. Я не так наивен, дабы надеяться на что-то подобное. Если эта вещь настолько для вас важна, что вы даже пересилили себя и пришли сюда, то явно не сдадитесь, пока не получите то, что желаете.              Вздрагиваю, услышав эти слова, и наконец решаюсь рассмотреть его лицо, даже несмотря на то, что обычно я подобного стараюсь избегать при общении с людьми.              Острое, угловатое. С блёклыми, невыразительными глазками, изогнутыми бровями, расположенными на разной высоте, и чересчур широким тонким ртом, расползшимся в кривоватой ухмылке, обнажившей ровные зубы с коронками на клыках: левой — поблёскивающей золотом на свету — и правой — из более холодного металла.       Не сказать, чтобы его внешность можно бы назвать уродливой, но эта явная непропорциональность отталкивает, заставляя задуматься о том, что в нём есть что-то неправильное. На вид лет пятьдесят, но почти полностью чёрные волосы, лишь начинающие седеть на висках, заставляют в этом усомниться.              Меня хватает всего на пару секунд, и я нервозно перевожу взгляд на очередной проклятый лот, делая вид, что он меня заинтересовал.              — Не понимаю, о чём вы, — произношу чуть более напряжённо, чем рассчитывал изначально.              Его осведомлённость о моём происхождении можно было бы счесть случайностью, но вот знание о привычках и слабостях явно даёт понять, что он подошёл ко мне не просто, дабы обсудить торги.              — Я говорю о вашем поведении, Теодор. Вам некомфортно здесь, и это сразу же бросается в глаза. То, как вы держитесь подальше от остальных людей, как пытаетесь побыстрее свести любой разговор на нет, и даже то, как вы на меня сейчас смотрите — будто я не просто разговариваю с вами, а пытаю. Всё это говорит о том, что вы асоциальны, и вам тяжело находиться долгое время в присутствии других людей.              «И вы, зная это, специально решили ко мне подойти просто, чтобы понаблюдать, сорвусь я или нет», — проносится в голове, но, понятное дело, ничего подобного я ему не скажу.              Пытаюсь придумать, что же мне ответить на его слова, но он продолжает раньше, чем я открываю рот.              — Не утруждайте себя поиском нужной реакции, Теодор. Я и так всё понял по вашему лицу. И поверьте, мне и самому не доставляет никакого удовольствия вас мучить. Единственная причина, по которой я всё ещё продолжаю с вами говорить, — это желание вам помочь. То, что вы ощущаете дискомфорт при общении с другими людьми, ещё не значит, что вы не чувствуете одиночества. Я ведь прав? Вы одиноки, Теодор?              — Нет, — отвечаю чуть поспешно, но, видя насмешливый взгляд напротив, понимаю, что в данную ложь никто не поверил.              — Я понимаю ваше желание опровергать очевидное, но всё же думаю, вам будет лучше сначала выслушать моё предложение, прежде чем окончательно что-то для себя решать. Дело в том, что я и сам занимаюсь созданием вещей, похожих на этих ваших механических птиц, и их я хотел приобрести только в научном интересе. Но если заполучить их мне, увы, не суждено, то, возможно, вы бы согласились помочь мне с одной из моих работ.              От столь неожиданного предложения я на мгновение теряюсь и выдавливаю испуганно единственный вопрос, что приходит мне в голову:              — Я?              — Да, Теодор, вы. Я создал автоматона, призванного помогать одиноким людям, и теперь нуждаюсь в человеке, который согласился бы поучаствовать в эксперименте и проверить, насколько моё изобретение исправно работает. Думаю, вы идеально подходите на эту роль. Вы любите и цените технологии и при этом одиноки.              — И каким же образом кукла, пусть и механическая, должна помочь с одиночеством человека? — с сомнением спрашиваю, пытаясь хоть как-то догадаться, в чём же заключается подвох.              Рациональная часть меня твердит, что, скорее всего, это обычный обман. Такой же, как и эти проклятые вещи, за которые богатенькие прожигатели жизни готовы отстегнуть значительную сумму, но направленный на тех, кто не верит в магию, а верит в науку.              Да, конечно. Вот только посеянные зёрна интереса уже начали прорастать в моей груди. Определённо, Морроу знал, кому и что он предлагает.              — Вы всё поймёте, когда увидите моё изобретение. — Протягивает мне небольшой сероватый листок, на котором витиеватыми буквами выведено его имя и адрес. — Просто свяжитесь со мной.              

***

             Поначалу я был твёрдо уверен в том, что ни в коем случае не соглашусь на предложение Элиаса Морроу. Уж больно он мне не понравился, однако уже к вечеру я начал задумываться: действительно ли личная неприязнь стоит того, чтобы отказываться от такого занятного предложения? Ведь если он не наврал, то его изобретение революционно и в будущем сделает фурор.              Я размышлял над всеми плюсами и минусами всю ночь, мучаемый различными мыслями, перебирал различные варианты, что могло бы случиться, если бы я согласился, а потом, напротив, представлял, как буду жалеть в случае отказа.              Думал.              Очень много думал — и в итоге теперь стою здесь.              Перед этой огромной коробкой, прямо посередине своего зала.              — Честно признаюсь, мистер Морроу, я рассчитывал, что ваш автоматон будет куда меньших размеров, — произношу, глаз не сводя с огромного деревянного ящика.              Высокий, массивный, из грубых досок, скреплённых потемневшими, погнутыми гвоздями, будто забитыми в спешке. Древесина рассохлась, кое-где треснула, а в щели вбилась солома — видно, везли на телеге, не слишком заботясь о сохранности груза. От него тянет тонким запахом старого необработанного дерева и пыли. И из-за того, что он стоит вертикально, создаётся ощущение, словно это не просто ящик, а дверь в потусторонний мир.              — Да, так как моё изобретение не просто игрушка, а компаньон для одиноких людей, то мне показалось разумней сделать его стандартного человеческого роста.              Он кивает помощникам, и те придавливают крышку ящика основаниями ломов. Тот недовольно поскрипывает, понимая, что нас всех интересует его содержимое, и не желая так просто нам его показывать, но через пару секунд сдаётся, уступая сильным рукам мужчин.              Крышку снимают, и перед моими глазами предстаёт изящно одетый юноша — на пару сантиметров выше меня ростом. Шея прямая, плечи чуть приподняты, руки расположены вдоль тела. Даже в неподвижности выглядит так, словно поза была отрепетирована заранее — грациозно, аккуратно, вызывающе красиво. Контуры тела — хрупкие, вытянутые, почти эфемерные. Кажется лёгким, как если бы его можно было поднять на руки и не почувствовать веса. И всё же в этой хрупкости есть угрожающая точность: будто он не просто сделан, а выточен кем-то, кто слишком хорошо знал, как устроен человек.              Волосы цвета выгоревшего каштана слегка прикрывают лоб и мочки ушей, открывая мне благородное бледное лицо. Аккуратные, едва тронутые розовым губы, ровный идеальный нос и длинные пышные ресницы подчёркивают его до странного состояния симметричные черты. Однако, даже несмотря на всю идеальность, он кажется чересчур живым, чтобы быть лишь бездушной куклой. И если бы не эта неестественная гладкость кожи и тонкие, не сразу бросающиеся в глаза полосы, соединяющие разные части конструкции на лице, то я бы подумал, что Морроу решил пошутить, засунув в ящик своего племянника или сына.              — Он как живой, — произношу на выдохе, неосознанно поднимая руку вверх, желая дотронуться до фарфоровой кожи и убедиться, что она действительно холодная.              Пальцы застывают в паре сантиметров от изящного лица, так и не решившись прикоснуться к этому чуду и нарушить его границы.              Это всего лишь вещь.              Не человек.              Не нечто живое, способное ощущать.              Вот только почему-то внутри поднимается странный, противоестественный страх — словно одно неосторожное движение может обидеть его.              — Да, я приложил много усилий, пытаясь сделать его максимально похожим на человека. Признаюсь честно, больше всего ушло времени на то, чтобы не так сильно были заметны стыки. — Он аккуратно проводит пальцами по нижней челюсти парня, а затем по его векам, показывая, где именно находятся соединения подвижных частей тела.              Я и раньше видел похожие у дорогих механических кукол, что умели открывать глаза и имитировали шевеления рта в моменты проигрывания записанной заранее звуковой дорожки. Однако стоит отдать должное Морроу — его работа действительно выглядит куда более изящно и утончённо, а если специально не вглядываться, то можно не заметить этих борозд.              — Вы покажете мне, как он работает? — голос слегка дрожит от волнения, и мне лишь усилием воли удаётся договорить так, дабы не выдать весь нахлынувший на меня восторг. — Что нужно сделать, чтобы его включить?              Ужасно хочется увидеть это чудо в действии. Ожидаю, что Морроу достанет из кармана ключ для заведения автоматона, как это обычно делали с музыкальными птицами или фигурками из старинных шкатулок, однако он лишь бросает небрежно:              — Виктор, проснись.              Сразу же после этих слов внутри куклы раздаётся сухой щелчок. Следом — ещё один, чуть ниже, кажется, в груди. Потом — почти неразличимый скрежет, напоминающий работу часов, и тонкий металлический скрип, как у открывающегося старого ящика.              Вся поза остаётся неподвижной, но внутри него будто запускается скрытая система рычагов, и я с замиранием сердца наблюдаю, как фарфоровые пальцы едва заметно шевелятся. Чуть двигается кисть, затем — локти, плечи. Дёргано, рывками, однако не так, как это делают другие механизмы, отрабатывая заранее заложенные в них движения, а словно бы тело вспоминает, как следует двигаться после длительного сна.              И только завершив эти странные потягивающиеся движения, кукла с тонким, чуть скрежещущим звуком — будто бы в её глазах сдвинулись стёкла, как в объективе старой фотокамеры, — приоткрывает свои ярко-зелёные, нереально насыщенные, огромные глаза.              На секунду даже становится не по себе от того, насколько её взгляд кажется осмысленным. Вроде бы обычные стекляшки, как у сотен механических игрушек, которых доводилось видеть раньше, но что-то в них есть такое… словно они устремлены не просто в пустоту, а пытаются там что-то разглядеть.              — Его зовут Виктор? — спрашиваю первое, что приходит мне в голову, хотя в ней теперь такая каша из тысяч вопросов и восхищения.              Кукла, услышав своё имя, моментально переводит взгляд в мою сторону, при этом её тело остаётся таким же неподвижным. Машинально делаю шаг назад и еле удерживаюсь от того, чтобы не вскрикнуть в этот момент. Признаюсь, я не ждал чего-то подобного, но сейчас меня напугал больше не сам факт движения, а то, как именно оно произошло. Отчего-то у меня создаётся впечатление, что это не просто запрограммированный механизм, реагирующий на определённые фразы, а что-то большее. Что-то, чего я никак не ожидал увидеть в глазах обычной вещи.              — Да, но если вам не нравится, вы можете его назвать как-то иначе.              — Нет, ему подходит это имя, — выдыхаю еле слышно, ощущая какой-то противоестественный трепет от того, что могу обладать этим удивительным созданием. — Скажите, на какие команды он реагирует?              Как правило, подобными автоматонами приходилось управлять вручную, нажимая на потайные рычаги, чтобы машина делала то или иное действие. Вот только, судя по тому, что я увидел, Морроу и правда смог продвинуться куда дальше и каким-то чудом сделать управление за счёт голоса.              — Команды? — со смешком в голосе переспрашивает Морроу. — Он ведь не пёс, Теодор. Ему не нужны команды.              — Но… как тогда мне им управлять? — спрашиваю слегка растерянно, не понимая, каким тогда образом пробудился Виктор, раз к нему никто не притрагивался, но и управление не происходит за счёт голоса.              Пробегаюсь взглядом по телу куклы в поисках какой-то незаметной детали, которая бы мне объяснила, в чём заключается секрет этой загадки. Веду взглядом по тёмному жилету с мелким бархатным узором, ели различимому на фоне ткани. По шее с высоким застёгнутым воротом, обрамлённым складками тонкого, почти прозрачного жабо. По рукавам белоснежной рубашки, слегка топорщащейся у локтей, подчёркивающей тонкость предплечий. Затем по манжетам, из которых выглядывают бледные фарфоровые пальцы — вытянутые, как у музыканта. Спускаю взгляд ниже — на узкий кожаный пояс с металлической пряжкой, покрытой гравировкой, и брюки строгого кроя, чуть зауженные, уходящие вниз под мягкие ботинки с округлым носом, словно сшитые специально для того, кто никогда не будет ходить.              Ничего. Ни одной зацепки, как именно Мороу смог включить Виктора.              — Вы не можете им управлять, только попросить, — произносит, вновь привлекая на себя моё внимание. — Но, думаю, он вам не откажет.              Если это такая шутка, то я вообще не улавливаю его чувство юмора. А если нет — тогда я окончательно запутался.              — Я… я, кажется, не совсем… — теряюсь в мыслях и в поисках ответов перевожу взгляд на Морроу. — Он ведь не поймёт, если я скажу что-то, чего в нём не предусмотрено.              — Пойму, — тихое и даже как будто робкое раздаётся где-то рядом.              Растерянно смотрю туда, откуда только что услышал звук, рассчитывая увидеть там одного из помощников, но вот только там никого нет.              Никого, кроме куклы.              — Что, простите? — переспрашиваю скорее машинально, чем действительно рассчитывая получить ответ. Вот только мне неожиданно его дают.              — Я пойму, — марионеточный рот шевелится в такт звукам, доносящимся из глубин неживого тела. В эти моменты щели на его лице становятся чуть заметнее, и я отчётливо слышу лёгкие, неестественные поскрипывания — словно трутся друг о друга крошечные детали внутри замысловатого часового механизма. Если бы не это, если бы не хрупкое дребезжание под словами и скованная марионеточная артикуляция, я бы и правда мог решить, что это розыгрыш, и мне в коробку запихнули обычного унылого актёра — только хорошо загримированного.              Молчу, просто пялясь на Виктора, пытаясь осмыслить произошедшее, и лишь через позорные три минуты до меня наконец-то начинает доходить, в чём заключается фокус.              — О‐о‐о, это умно! Очень, очень умно! — всплескиваю в ладоши от понимания, что так легко попался. — Вы знали, что я это спрошу!              Ну конечно же. Всё так элементарно, а я тут чуть ли не потерял дар речи, настолько впечатлившись такой простой уловкой.              Это же так просто — увести разговор в правильную сторону, заставив собеседника произнести ключевую фразу, а потом наблюдать за побледневшим лицом, когда кукла произнесёт заранее записанный текст. Это и правда гениально.              — Нет, Теодор. Клянусь, он сам решает, что вам говорить, — при этих словах губы Морроу трогает лёгкая улыбка, и он добавляет слегка насмешливо: — Не верите — можете спросить что-то, чего бы я точно не смог знать заранее.              Дайте угадаю, он, скорее всего, изначально понимал, что я обо всём догадаюсь, и продумал, какой именно вопрос я задам следующим.              Сперва возникает мысль спросить что-то, связанное с Виктором, но сразу понимаю, что это было бы самым очевидным. Оглядываю комнату, задумываясь о том, не задать ли вопрос о моём интерьере. Вряд ли же Морроу мог знать о том, как мой дом выглядит изнутри. Уже открываю рот, чтобы спросить, какого цвета стены, однако в последнюю секунду мне приходит в голову вариант получше.              — Хм‐м‐м… Хо‐оро‐ошо‐о… — протягиваю, уже мысленно предвкушая свою победу, когда хитрый план Морроу провалится. — Отчего люди, когда пытаются заснуть, представляют овец, а не, например, лошадей или котов?              Автоматон продолжает стоять неподвижно, и поначалу кажется, что на этом и закончилось всё представление, а дальше Морроу наконец-то признается, в чём заключался фокус и «волшебное» пробуждение куклы. Однако уже через мгновение Виктор слегка резковато для человека наклоняет в сторону голову, явно пытаясь сымитировать жест, когда кто-то о чём-то задумывается, а потом произносит:              — Я не знаю, — мягкий, ровный голос лишь слегка искажается в конце, выдавая, что эта фраза была произнесена сейчас не живым существом.              Уже готовлюсь выразить своё восхищение данной уловке. Это ведь так умно — на все вопросы записать такой простой ответ. Сразу становится очевидно, отчего же его создатель так легко предложил мне что-то спросить и даже не боялся, что Виктор просто зависнет, не распознав ключевых слов. И не придерёшься же даже.              Однако, как только открываю рот, желая это озвучить, слышу неожиданное продолжение от куклы:              — Но если хотите, то я бы мог сказать своё предположение.              Удивлённо кошусь в сторону Морроу, будто рассчитывая, что он за меня ответит, но он лишь кивает, показывая, чтобы я сам продолжил общаться.              Нервно облизываю пересохшие губы, разглядывая Виктора и не зная, стоит ли продолжать. В голове мечутся мысли, пытаясь осмыслить, что же в итоге происходит, но на каждое моё «а может…» возникает лишь один ответ: «это чудо».              Слышу за спиной тихое покашливание, которое, очевидно, призвано напомнить мне о том, что нужно что-то сказать. Вот только я в таком шоке, что вместо нормального ответа могу выдавить лишь сдавленное:              — Хочу.              — Мне кажется, всё дело в том, что овцы мягкие, пушистые и немного напоминают облака. Людей это больше расслабляет, и им начинает быстрее хотеться спать, — произносит, делая чуть заметные паузы, словно в моменте состыковывая слова в полноценное предложение. А на слове «пушистые» интонация выбивается из общего ритма, будто бы вырезана из какого-то другого диалога. Но несмотря на все эти заметные дефекты, он говорит.              Говорит!              Не просто воспроизводит записанный текст, а обдуманно произносит предложения, словно бы…              — Он обладает разумом?! — выкрикиваю, напрочь забыв про все нормы приличия.              Да что там приличия, я сейчас в таком шоке, что готов схватить Морроу за одежду, начать трясти и выпытывать, как он сделал что-то подобное.              — Не совсем. Он лишь кукла и не способен думать в привычном нам смысле слова, но умеет хорошо имитировать и делать вид, будто обладает собственным интеллектом.              — Но как? — всё не унимаюсь, осознавая, что передо мной находится величайшее изобретение нашего мира.              Виктор — что-то уникальное, что-то, чего ещё не видел свет, а о подобном могли задумываться только фантасты.              — Боюсь, Теодор, если я начну объяснять, как он устроен, мы с вами застрянем здесь на весь день, а скорее — ещё и ночь. Я бы с удовольствием уделил вам всё моё свободное время, но, к сожалению, его у меня не так много, — произносит, делая знак рукой, чтобы его помощники уносили ящик. — Однако если вы хотите, то можете поизучать поведение Виктора, а через два месяца я к вам вернусь для осмотра и отвечу на все вопросы.              С непониманием наблюдаю, как сильные мужчины вновь поднимают ящик, но на этот раз уже пустой, и уносят его из моего дома.              Сразу же возникает вопрос — где же мне хранить Виктора, когда он будет отключён? — но прежде чем успеваю озвучить его, замечаю, что и сам Морроу уже направляется к выходу.              — Не говорите мне, что вы уже уходите! — Нервно шагаю за ним, одновременно испытывая и жуткий страх от того, что меня собираются бросить наедине с этой необычной куклой, о которой я вообще ничего не знаю, и злость на то, что со мной так некрасиво поступают — просто поставив перед фактом и даже не удосужившись хоть что-то объяснить. — Вы ведь не можете вот так всё бросить, даже не указав, как я должен с ним обращаться.              Да о чём он только думает — оставлять настолько сложное, уникальное создание, и даже не выдать инструкции к тому, что я должен с ним делать. Я, конечно, понимаю, что он знает о моей любви к подобным вещам, но всё же есть большая разница между теми же поющими птицами, которые я всё-таки наконец-то приобрёл, и автоматоном, который разговаривает со мной, как будто он живой.              — Не волнуйтесь, Теодор. — Морроу спокойно накидывает на плечи тёплый шерстяной плащ, ничуть не смутившись моими словами. — К Виктору не требуется никакого особого отношения. Он неприхотлив и, в случае чего, сам вам всё подскажет. Просто спросите его, если возникнут вопросы.               Уже выходит за дверь и лишь в последнюю секунду оборачивается, чтобы добавить напоследок:        — Ах да, и не забывайте: он всего лишь кукла, а не человек.