Компаньон

      Стою, отупело глядя на закрывшуюся за Морроу дверь, даже не зная, что теперь делать дальше. В голове — рой мыслей, но, к сожалению, среди них нет ни одной, которая могла бы подсказать, как вести себя, когда я вновь вернусь в зал. В зал, в котором находится автоматон, аналогов которому ещё не видывал мир.       Делаю глубокий вдох и, с силой сжав пальцы в кулак, дабы создать видимость, что я не в полной растерянности, разворачиваюсь и быстро шагаю туда, где меня дожидается самая удивительная кукла. Вот только, когда вхожу и вижу всё так же ровно стоящий изящный силуэт, вся моя еле найденная по пыльным уголкам уверенность тут же исчезает.       Виктор, кажется, даже не шелохнулся с того самого момента, как мы с Морроу его оставили. Пыль в солнечных лучах, пробившихся сквозь щель, мерцает между нами, как мельчайшие искры, — и почему-то именно это делает его неподвижность ещё более неестественной. Стоит в той же позе, не моргая, и лишь услышав мои неуверенные шаги, слегка поворачивает голову на звук — будто в ожидании того, что я ему скажу.       Вот только что говорить? Кукле?       — Ты чего-то хочешь? — спрашиваю, ощущая всю несуразность данного вопроса.       Чего, скажите на милость, может хотеть неживое существо? Чая? Или, может быть, предложить ему вместо людского напитка налить в чашку машинного масла? Какая же несусветная глупость.       Виктор лишь медленно ведёт из стороны в сторону головой, создавая при этом еле слышный механический скрежет.       — Тогда, может… распорядиться, чтобы тебе подготовили одну из гостевых комнат? — продолжаю создавать иллюзию, будто ко мне просто наведался старый приятель, а не человекоподобный автоматон. Хотя какой, к чёрту, приятель? Откуда бы ему у меня взяться?       — Мне не нужна отдельная комната. Я ведь не сплю, — тихий, поскрипывающий, словно металлические трущиеся друг о друга шестерёнки, голос кажется абсолютно равнодушным и без какой-либо интонации. Однако я почему-то всё равно не могу избавиться от мысли, что если бы он умел, то произнёс бы эту фразу с лёгкой насмешкой.        — Но я ведь не могу тебя оставить просто здесь. Тебе нужно своё место.       Снова еле различимый скрип — теперь сопровождающий лёгкий кивок кукольной головы. Он не особо разговорчив. Конечно, если сравнивать с людьми, а не с другими автоматонами. Те-то от силы имеют в своём арсенале с десяток коротких фраз. Да и то — только те из них, что оснащены аппаратом воспроизведения звука.       — Может, я бы мог предложить тебе место в моём кабинете? Я там храню всю свою коллекцию, — спрашиваю и тут же ловлю себя на мысли, что, возможно, это могло бы его оскорбить. Предложить уникальному существу, обладающему интеллектом, занять место на полке вместе со всеми приобретёнными мной механизмами…       Со страхом поднимаю взгляд на лицо Виктора, рассчитывая… да если честно, сам не знаю на что. Наверное, хоть на какое-то доступное ему проявление гнева. Но он лишь в очередной раз кивает. Абсолютно безэмоционально. Так, будто и он сам считает этот вариант самым логичным.       — Хорошо. Мой кабинет находится на втором этаже. Следуй за мной.       Разворачиваюсь, слыша за собой тихое поскрипывание, дающее мне понять, что Виктор послушно выполняет моё указание. Уже почти добираюсь до конца лестницы, как понимаю, что эти металлические звуки, которые почему-то так сильно меня успокаивают, отдаваясь где-то внутри, вдруг неожиданно прекратились.       Оборачиваюсь — и вижу застывшего перед самой первой ступенью автоматона, что глядит на неё так, будто пытается решить сложное математическое уравнение.       — Ты умеешь ходить по лестнице?       Будет забавно, если нет. Это была бы поистине отличная шутка от Морроу — создать механизм, полностью имитирующий разум человека, но не способный справиться с самой банальной задачей.       Виктор пару минут продолжает молчать, не сводя взгляда с этой жалкой невысокой ступеньки, и я уже задумываюсь о том, не стоит ли мне переформулировать вопрос, но он наконец-то решается ответить:       — Возможно.       — Но раньше ты этого не делал? — догадываюсь, прекрасно понимая, что в ином бы случае ответ был бы более конкретным.       — Нет.       Конечно же нет. Я бы мог и сам догадаться. Судя по аккуратной, но не особо дорогой одежде, Морроу вряд ли имеет достаточно средств, дабы владеть огромным домом. И понятное дело, что Виктора вряд ли кто-нибудь водил хоть куда-то гулять. Да что там гулять — возможно, это чудесное создание вообще впервые видит хоть что-то помимо стен мастерской, в которой его создали.       Кукла же тем временем, наконец-то решившись, делает первую попытку забраться наверх. Поскрипывая, отрывает левую ногу от земли, дёргано, будто за что-то цепляясь, пытается поднять её выше, и лишь через какое-то время, достигнув высоты ступени, зависает, начиная анализировать свои дальнейшие действия, прежде чем поставить стопу на возвышенность.        Хочется подойти и помочь, но всё же пересиливает другое желание — увидеть, как он справится сам. Напряжённо стою и жду его следующих действий, нервозно перебирая пальцами цепочку от часов. И вот, наконец-то, изящная ножка в аккуратных, как и весь он, ботиночках становится на ступень. Он слегка наклоняется и, немного покачнувшись, всё же поднимается полностью наверх.       Почему-то все эти корявые и явно неумелые движения вызывают во мне восторг вперемешку с гордостью. Кажется, что те же чувства должен испытывать родитель, наблюдающий за первыми шагами своего чада. Думаю, такие чувства были бы уместны, если бы на моём месте стоял Морроу, но с чего вдруг мне их испытывать?.. Я же не принимал в создании Виктора никакого участия. Разве что можно списать этот неожиданный всплеск гордости на то, что теперь он принадлежит мне. Что я владею чем-то, буквально обучающимся у меня на глазах.       Но несмотря на весь мой восторг, понимание того, что преодоление этого препятствия заняло у него почти пять минут, а впереди ещё штук двадцать таких же ступеней, заставляет меня беспокоиться, что мы здесь застряли до самой ночи.       — Виктор, — окликаю его и терпеливо дожидаюсь, пока автоматон перестроится с одной задачи на другую, и лишь когда он, наконец-то, поднимает на меня взгляд, продолжаю: — Ты не будешь против, если я тебе помогу подняться?       — Нет, — равнодушно произносит, медленно протягивая мне руки, рассчитывая, видимо, что я просто буду его придерживать в момент его долгого, мучительного подъёма. Вот только боюсь, это бы не особо ускорило процесс.       Спускаюсь к нему и, слегка присев, беру под колени, обхватывая второй рукой за тонкую талию. Пальцы тут же чувствуют шелковистую гладь ткани, под которой угадывается хрупкий, точно выточенный каркас. Поднимаю на руки, ожидая, что, скорее всего, начинённый огромным количеством металлических деталей автоматон будет весить куда больше, чем обычный человек, но неожиданно Виктор оказывается чуть тяжелее трёхлетнего ребёнка. Удивительно, как же Морроу смог этого добиться. Может быть, часть механизмов он изготовил из какого-то более лёгкого материала?       Мысленно добавляю этот вопрос в список тех, что нужно будет задать гениальному учёному, как только он навестит меня.       Виктор же вообще никак не реагирует на столь наглое действие, послушно расслабляясь и обвивая мою шею руками — прохладными, чуть жёсткими на ощупь, но при этом странно лёгкими, как будто внутри пустота. От этого прикосновения по коже медленно ползёт ощущение чужого присутствия, лишённого тепла, но почему-то цепляющего сильнее, чем любое живое касание.       В полутёмном пространстве лестничного пролёта его лицо оказывается совсем близко, а мягкий свет из окна скользит по фарфору, делая черты почти нереальными, слишком безупречными. Лестница под ногами чуть скрипит, в пустом холле глухо перекатывается отголосок моих шагов, и этот звук почему-то ещё сильнее подчёркивает, что в моих руках находится что-то хрупкое, редкое и не предназначенное для подобных перемещений.       Доношу его до своего кабинета, аккуратно сажаю в мягкое, обитое бархатом кресло и ловлю себя на мысли, что испытываю даже лёгкую нотку досады от того, что вынужден так быстро выпустить из своих рук это прекрасное создание. Ткань едва шуршит под его весом, и на мгновение мне кажется, что звук разрезает тишину громче, чем нужно. Сам же обхожу стол, который является важной частью любого приличного кабинета, но по сути используется мной по назначению разве что раз в год, когда необходимо ответить на скопившиеся за долгое время письма.        За стеклом книжных шкафов тускло отсвечивают латунные замки, а старые часы на каминной полке тихо отстукивают время, как будто напоминая, что с этого момента в моём пространстве появился ещё один постоянный житель. Сажусь в брата-близнеца того кресла, в котором расположился Виктор, и понимаю, что я вообще без понятия, что мне делать дальше. Обычно после приобретения очередного экспоната моей коллекции я бы принялся его изучать, анализируя всё его строение, и, лишь поняв все загадки, привёл бы в изначальный вид и расположил бы на полочке в заранее отведённой для него нише. Вот только сейчас, несмотря на моё желание узнать, как устроено это чудо, я прекрасно понимаю, что это было бы крайне неуместным. Я бы даже сказал — кощунственным.       Кошусь на пустующее место, которое я по наивности выделил для него, решив, что Морроу принесёт мне очередную заводную куклу, коих у меня в наличии имеется целых три штуки. Каждая из них по-своему уникальна: одна, помимо воспроизведения фраз, умеет петь, другая — по хлопку открывает глаза. Третья же до этого момента считалась моей любимицей, так как подвижные шарниры в местах сгибов были выполнены в отличной от стандартной технике, позволяя ей двигать суставами более плавно, и благодаря этому она могла выполнять несложные танцевальные движения.       Теперь же смотрю на эти три улыбчивых, неподвижных фарфоровых лица за стеклом и чувствую стыд за то, что рассчитывал добавить к ним Виктора. Даже возникает постыдная мысль убрать их отсюда куда-то подальше, дабы мой новый фаворит не догадался о том, какое изначально место я для него предназначил.       — Ты уверен, что тебе здесь будет комфортно? Может, лучше комната? — с надеждой интересуюсь, понимая всю неуместность того, что он теперь будет находиться здесь, среди своих подобий, что так же далеки от моего нового приобретения, как домашний пудель от дикого волка.       — Да. Это место мне вполне подходит. Я ведь такой же автоматон, как и они, — отвечает ровным, слегка дребезжащим, как и все произнесённые до этого им фразы, голосом, при этом делая попытку указать мне на кукол за стеклом. Вот только из-за плохо гнущихся рук, которые, по-видимому, просто не были созданы для подобных движений, получается, что он указывает не себе за спину, как следовало бы, а куда-то вбок, на книжную полку.       — Если честно, Виктор, я не до конца понимаю, что мне с тобой делать, — признаюсь, осознавая, что в одиночку мне с этой задачей не справиться.       — Разговаривать. Я ведь для этого и создан.       Ах да, точно. Морроу говорил мне в самом начале про то, что эта кукла создана для одиноких людей. Значит, он просто решил изобрести некоего искусственного собеседника, и разум Виктора нужен именно для поддержания разговора. Вот как… Даже немного жаль от того, что всё оказывается настолько просто и банально. Отчасти потому, что я рассчитывал на что-то большее, а отчасти потому, что для беседы необходимо два человека, умеющих её поддержать, и если разумный автоматон хоть как-то, но со своей задачей способен справиться, то вот я уже нет.       — Я не силён в разговорах. Может быть, лучше что-то ещё?       — Вам и не нужно быть сильным. Вы можете говорить абсолютно всё, что приходит в голову и что бы вы никогда не сказали другому человеку. Ведь я и не человек.       — Логично. Вот только боюсь, мне нечего сказать даже кукле, — произношу и тут же одёргиваю себя, понимая, что произнёс это в вслух. — Прости, я не хотел тебя задеть.       — Вы и не задели. Я действительно всего лишь механическая кукла, ничего больше, — слова выходят негромко, но в паузах между ними слышится едва различимое щёлканье, как если бы внутри переставлялись крошечные шестерёнки. — Да и для того, чтобы кого-то обидеть, надо, чтобы данный субъект обладал хоть какими-то чувствами, а у меня их нет.       Возможно, он прав, и все мои попытки вести себя с ним как с обычным человеком выглядят нелепо, однако всё равно где-то в глубине мелькает опасение совершить что-то, что могло бы его расстроить.       Как же это глупо. Морроу явно создавал Виктора с целью помочь научиться общаться тем, кто испытывает с этим трудности, как и я. Однако вместо облегчения я ощущаю всё ту же скованность, что и прежде.       По привычке берусь за деталь от одного из моих первых автоматонов, оставшуюся после его разборки и теперь всегда лежащую на моём столе, и начинаю прокручивать её в пальцах. Почему-то это действие всегда меня успокаивало: то ли от ощущения гладкого, холодного металла у меня в ладонях, то ли от осознания, что даже без этой изначально необходимой детали он всё же каким-то образом продолжает работать и по сей день без неё.       В такие моменты мелькает надежда, что и я — точно так же, как и этот механизм — способен существовать и делать видимость исправной работы без наличия так необходимого людям навыка: умения взаимодействовать с другими.       — Возможно, вам будет проще начать с чего-то, что вы хорошо знаете. Например… рассказать мне о вашей коллекции, — предлагает всё тем же спокойным, скрипучим голосом, вырывая из унесшего меня куда-то далеко потока мыслей.       Как долго я молчал? Возможно, всего мгновения, а возможно, и целую вечность. Но терпеливый автоматон так и не шелохнулся за всё это время. И вполне возможно, если я не отвечу, он так и продолжит спокойно сидеть без движения, дожидаясь, когда я наконец-то соизволю хоть как-то на него отреагировать.       — Не думаю, что это было бы интересно, — машинально говорю, поймав себя на старой привычке заранее обесценивать всё, чем живу.       — Насколько я понимаю, интерес — это категория, применимая к человеку. Я же здесь, чтобы вы могли говорить без оглядки на реакцию, — произносит, чуть склоняя голову, и на стыках фарфоровых пластин лица едва заметно пробегает тонкий блик.       И правда. Какой смысл замыкаться в себе, боясь быть высмеянным тем, кто и смеяться-то не умеет. С чуть слышным шумом выпускаю воздух из лёгких и всё же решаюсь встать и попробовать. Хотя бы попробовать… Он ведь не осудит, сказав, что это всё глупость и в моём положении и статусе нужно заниматься важными вещами, а не собирать детские игрушки.       — Вот это — поющие птицы…       Подхожу к полуразобранному автоматону, в котором всё изучил ещё вчера вечером, но, к сожалению, не успел собрать его обратно. На столе вокруг него лежат блестящие винты, шестерёнки и крошечные пружины, некоторые застряли в складках зелёного суконного покрытия, впитавшего запах масла. Металлические детали поблёскивают в свете настольной лампы, создавая рассыпанный по столу неровный узор.       — Я приобрёл их на аукционе в тот день, когда познакомился с Морроу… Он сказал, что тоже пришёл за ними, и я на секунду испугался, что он уведёт их у меня буквально из-под носа.       Замолкаю, вспоминая то неприятное чувство внутри, что шкребнуло меня при общении с гениальным учёным. Кто бы знал, что мои опасения будут напрасны, и он, вместо того чтобы забрать то, чего я так давно желал, даст мне то, о чём я даже не мог мечтать.       Виктор же молча сидит, рассматривая разбросанные в беспорядке детали, никак не реагируя. А у меня в голове мелькает мысль: не слишком ли это бесчеловечно с моей стороны показывать ему то, что я сделал с бедными птицами.       — С тобой я так не поступлю, — вырывается само, будто оправдание, призванное объясниться за данную жестокость.       — Ничего, вы можете, если хотите, — произносит равнодушно, так, будто бы и правда не имеет ничего против того, чтобы быть мною выпотрошенным и изученным до последнего винтика и детали.       От одной мысли, что его тело могло бы быть так же опорочено, мне становится как-то не по себе. В голове тут же возникает образ неподвижно разложенного на столе Виктора — с развороченным корпусом, разбросанными вокруг деталями и вывернутыми наружу проводами, которые до этого питали его тело. Почему-то в моём воспалённом сознании всё это механическое месиво запачкано чёрной, растёкшейся во все стороны смазкой, а и без того фарфоровое белое лицо исказилось в гримасе боли и страха.       Меня передёргивает от этой больной, нездоровой картины, а к горлу подступает тошнота.       — Нет, я бы не смог сделать чего-то подобного с тобой, — произношу на выдохе, чувствуя, как пульс резко ускорился.       Я так не поступлю — и дело не в том, что я боюсь сломать это уникальное существо. Нет, дело во мне. В том, что я не способен сделать с ним что-то подобное.

***

      Я сам не заметил, как мы проговорили с Виктором весь вечер и большую часть ночи. Вернее, говорил я, он же просто слушал. Спокойно. Внимательно. Лишь изредка вставляя короткие фразы, дающие мне понять, что он ещё здесь и слышит меня. Но отчего-то это его почти абсолютное молчание воспринималось мной сильнее, чем тысячи фраз, произнесённых кем-то другим. Я прекрасно понимал, что он — лишь кукла, которая невозмутимо просидит так со мной и день, и неделю, и месяц. Вот только я не мог избавиться от мысли, что меня действительно слушают. Возможно, впервые в жизни.       Поначалу я был немного скован и пытался сокращать свою речь до, как мне казалось, самого необходимого, но каждый раз, оглядываясь и видя спокойный взгляд этих стеклянных огромных глаз, будто говорящий без слов: «Я буду слушать всё, что ты мне скажешь», — я распалялся всё сильней, и в конце сам не заметил, как начал описывать всю техническую характеристику, все обнаруженные мной нюансы и все занятные моменты своей коллекции. В итоге я так сильно углубился в детали, что сам не заметил, как за окном блеснули первые солнечные лучи, а я даже не дошёл до середины.       На то, чтобы наконец-то дорассказать почти обо всех экземплярах, мне понадобилось ещё полтора дня, и вот, наконец-то, к концу субботнего вечера мы добрались до той полки, которую я всеми силами старался обходить стороной.       — А это механические куклы… — запинаюсь, так и не сумев договорить «такие же, как ты».       Не такие. Виктор настолько другой, что я по привычке временами стараюсь избегать смотреть ему прямо в глаза, порой забывая о том, что это всего лишь обычные стекляшки. С другими у меня такого никогда не бывало.       — Они тоже чем-то уникальны? — ведёт взглядом по фарфоровым лицам, отдалённо напоминающим его, но даже и близко не сумевшим приблизиться к тому уровню совершенства, которого смог добиться Морроу.       — Да. Каждая из них была сделана лишь в одном экземпляре и обладает способностью, отличающей её от обычных детских игрушек. — Беру в руки первую, в красивом розовом платьице с рюшами и закрученными белыми локонами, нажимая потайной механизм, заставляющий её петь.       Глупая детская песенка расплывается по всей комнате, то и дело сбиваясь помехами, а в конце и вовсе переходя в что-то жутковато-низкое и неприятное. Вот только я её приобрёл не ради музыки, а желая получить в свою коллекцию уникальный механизм.       Виктор дослушивает песню до конца, как всегда не моргая и без движений. Лишь в конце, когда при включении механизма, перематывающего записанную музыку на начало, раздаётся громкий щелчок, он еле заметно вздрагивает, явно не ожидая чего-то подобного.       Мои губы сами собой расползаются в улыбке, замечая этот момент.       — С тобой ей, конечно, не сравниться, но раньше мне казалось удивительным то, что что-то неживое способно создавать музыку, — произношу, откладывая куклу на место и беря в руки другую.       Мне не хочется на них долго задерживаться и описывать каждую в мелочах и деталях, как я делал это с другими механизмами. Кажется неуместным описывать их строение тому, кто и сам по сути является лишь более сложной их версией.       — А вот эта была моей первой покупкой после смерти отца и вступления в наследство. При нём я бы никогда не решился взять в дом вещь, хоть отдалённо похожую на детскую игрушку. — Тут же в сознании всплывает суровое лицо родителя, и я, дабы выкинуть его из головы, по привычке прошу то, что и всегда при показе этой куклы: — Хлопни в ладоши.       Виктор медленно, чуть с запинкой поднимает руки и, пытаясь выполнить моё требование, смыкает, но, конечно же, от подобного действия слышится лишь звякающий звук фарфора. Да и будь они обычными — к сожалению, при настолько скованных и неторопливых движениях вряд ли бы он смог добиться от них нужного звука.       Мне становится неловко от того, что я, забывшись, попросил его сделать то, чего он попросту не может. Это моё требование кажется насмешкой. Издёвкой над тем, кто не способен на нормальные человеческие движения и действия, которые другие бы сделали, не задумываясь.       — Прости. Давай лучше я. — Ставлю куклу на стол и хлопаю в ладоши, дабы механизм сработал и закрыл на мгновение стеклянные глаза не особо умелой имитацией век. Вот только вместо обычного удовольствия от показа возможностей своих игрушек чувствую лишь смятение от того, что сейчас произошло.       Прекрасно понимаю, что ему нет дела до собственных ограничений, но я не могу избавиться от вязкого липкого чувства внутри себя.       — И последняя, — произношу на выдохе, желая разбить эту куклу и не показывать Виктору того, что она умеет. Желаю, но вместо этого лишь щёлкаю небольшой переключатель на тонкой шее, и маленькая фарфоровая девочка тут же начинает плавно двигаться: то приседая, то раскачиваясь, то семеня миниатюрными ножками вокруг импровизированной сцены.       — Красиво, — очередная ничего не несущая в себе фраза. Вот только мне кажется, что в ней что-то спрятано. Закутано под привычным слоем равнодушия. Окутано вуалью безэмоциональности.       — Ты красивей, — вырывается как-то само. Против воли. Абсолютно необдуманно и вообще непонятно, откуда взявшись.       Виктор поднимает на меня свои стеклянные глаза, и мне на секунду кажется, что он скажет что-то выходящее за рамки его программы. Не пустую рациональную фразу, а эмоцию, которую я где-то там в нём почувствовал. Всего на секунду, но затем он произносит:       — Меня создавали для общения. Перегружать систему наличием более плавных движений не было смысла, — тонкая дрожь в голосе отзывается тихим скрипом в глубине корпуса, будто там едва заметно сдвинулась пружина. — Я не способен двигаться красиво, как она.       Молча забираю глупо дёргающуюся куклу со стола, ставя её на отведённое ей место за стеклом. Сквозь полуприкрытые шторы пробивается полоска света, деля кабинет надвое: Виктор остаётся в тени, а я — в освещённой полосе, словно на границе между двумя мирами. В этой полосе пыль медленно кружится в воздухе, и каждый её вихрь кажется застывшим вместе со мной. В груди всё сжимает от непонятного чувства, разъедающего все мои внутренние органы на части. Хочется встать и без каких-либо объяснений просто выйти вон из комнаты, но вопреки всему продолжаю сидеть и смотреть в гладкое идеальное лицо напротив моего.       Знать бы хотя бы от чего так… почему абсолютно логичные, правильные слова вызывают во мне целую бурю эмоций… Может, это скорбь, потому что он навечно заперт в этом одеревеневшем, неуклюжем теле?       — Вот и закончилась вся моя коллекция… а о чём ещё говорить, я не знаю, — произношу натужно, пытаясь всеми силами сделать что-то с голосом, дабы он звучал нормально. Зачем я это делаю? Ведь даже разрыдайся я тут посреди комнаты или устрой скандал, Виктор бы всё равно никак на это не отреагировал бы.       Он лишь ведёт пустым, ничего не выражающим взглядом по механизмам, аккуратно расставленным рядами вдоль почти всех стен, и останавливается на тех самых механических птицах, что я показывал ему и, к сожалению, увлёкшись новым приобретением, так и не нашёл времени собрать. Оптическое устройство позади стеклянных зрачков чуть щёлкает, фокусируясь на разбросанных по столу деталях, а затем дребезжащий, скрежещущий голос говорит фразу, которую я, если честно, совсем от него не ожидал:       — Вы окружаете себя механизмами, но сторонитесь людей. Отчего так? — реплика выходит неожиданно ровной, почти мягкой, но в глубине звука проскальзывает тихий металлический отклик, как эхо из полого корпуса.       Я знаю ответ, вот только произнести его вслух сложно. Не потому, что всё ещё опасаюсь осуждения Виктора. Нет. Он — безопасен.       Опасными остались слова. Те, что застряли в горле, искажаясь, будто ржавые детали в сломанном механизме.        И всё же… если не сейчас, то уже никогда.       — От того, что тем, у кого умерла душа, слишком тяжело продолжать общаться с живыми.       Металлические шестерёнки в тонкой шее надсадно скрежещут друг о друга, когда автоматон делает попытку повернуть голову в мою сторону. Жест, который, по-видимому, должен выглядеть вопросительно, получается рваным и как будто бы не совсем правильным. Однако эмоция, что считывается мною без слов, говорит куда лучше всего, что он пытается отобразить.       — Я дурной человек, Виктор, — произношу слишком тихо, почти не вкладывая голос, с надеждой, что его слуховой модуль не уловит этих слов и они останутся незамеченными. — И если бы ты мог ощущать, ты бы это почувствовал.       Виктор не отвечает сразу. Лишь на несколько секунд задерживает взгляд, словно перебирает внутри себя заранее записанные алгоритмы. Молчание затягивается, и я уже думаю, что сказал лишнего, но вдруг он произносит:       — Если вы — дурной человек, значит, было что-то, что сделало вас таким. Что именно?       Его голос ровный, без осуждения, но от этих слов внутри всё сжимается, как от удара в солнечное сплетение. Я не привык, что кто-то задаёт такие вопросы в упор. Люди обычно обходят их стороной. А он — нет. Он просто ждёт.       — У меня когда-то была жена, — слова выходят медленно, будто я вытаскиваю их из густой тины. — Нас поженили не по любви. Так было нужно… по статусу.       В памяти тут же всплывает пронзительный взгляд голубых глаз, ровная осанка, еле ощутимый запах лаванды и шелест платья, сопровождавший каждый её шаг. Всегда тёмные. Будто она носила траур. Вот только по кому? По своей жизни, которая была загублена нашим замужеством? Или, возможно, по утраченному шансу на счастливый брак?       — Она была хорошая женщина. Но я… — сжимаю пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, — я всегда желал, чтобы этот брак закончился. Желал освободиться.       Я жил с этим желанием так долго, что оно стало частью меня. Пропитало меня насквозь. Превратилось во что-то ядовитое и разъедающее изнутри.       До сих пор не могу понять, в какой момент она окончательно смирилась с моей холодностью и отстранённостью. Когда именно перестала пытаться играть роль идеальной жены. Когда устала натягивать любезную улыбку при наших встречах. Когда прекратила задавать мне вопросы из одной лишь вежливости. Когда в последний раз поднимала на меня глаза, и мы ещё не делали вид, что друг друга не замечаем.       — И когда она умерла… — слова выходит неуверенно, с переломом. — Я почувствовал облегчение. — Опускаю взгляд на свои руки — и впервые за долгое время не могу спокойно на них смотреть.       Тишина накрывает комнату. Старые часы на каминной полке отсчитывают секунды слишком громко, словно смеются над моей исповедью. Виктор сидит неподвижно, и в его стеклянных глазах отражается свет лампы — ровный, бездушный, но сейчас мне кажется, что он смотрит куда глубже, чем способен любой живой человек.       — Ты… меня осуждаешь? — вырывается как-то само, раньше чем я успеваю обдумать, что говорю. Раньше чем понимаю, что задавать ему подобные вопросы глупо. И раньше чем осознаю, что боюсь услышать его ответ на этот вопрос.        Он поднимает взгляд. Его стеклянные глаза остаются такими же пустыми, как и прежде, но голос, пусть и скрипящий металлическими нотками, звучит ясно:       — Нет.