Компаньон

      Тело моё мне больше не принадлежит. Оно ломается под влиянием болезни, приковывая к кровати и отнимая силы. Тело моё стало мне почти что чужим, отказывающимся слушаться и заставляющим чувствовать беспомощность.       Виктор посещает меня, принося еду и лекарства, но делает это без слов, будто наказывая за то, что между нами произошло. Каждый раз стучит перед тем, как открыть дверь. Вносит в комнату поднос с тарелками, ставя его мне на колени, и просто ждёт, пока я съем пару ложек — больше для того, чтобы у него был повод снова ко мне зайти, чем действительно испытывая голод.       И каждый раз порываюсь ему что-то сказать, извиниться за обронённые слова, попросить снова начать со мной говорить, просто сделать что-нибудь, дабы он хоть ненадолго ещё задержался, но почему-то не решаюсь нарушить тишину.       А затем он уходит, и мой мир опять перестаёт существовать. Перестаёт вплоть до того момента, пока снова не раздастся стук.       Тук.       Вытягивающий меня из мрака.       Тук.       Заставляющий открыть веки и перевести взгляд на дверь в ожидании, когда она наконец распахнётся, впустив жизнь в эту комнату.       Тук.       Возвращающий в тело крупицы сил, чтобы иметь возможность приподняться и ждать, когда же наконец в проёме покажется знакомый силуэт, кажущийся ликом ангела, пришедшего рассеять мглу вокруг.       Ступает ко мне, аккуратно ставя поднос на кровать. Садится в кресло напротив, показывая, что не собирается торопить и будет готов ждать столько, сколько придётся. Без книг, без чего-то, что могло бы меня снова заставить его ревновать. Просто терпеливое смирение.       Проходит пара секунд, прежде чем мне удаётся заставить своё тело пошевелиться. Неподатливая рука щёлкает в локте, когда всё же получается поднять её вверх. Пальцы дотягиваются до небольшой серебряной ложечки. Пытаются сжаться, но промахиваются, клацают, стукнувшись сами с собой, и дёргаются, задевая край тарелки, из-за чего наваристый бульон выплёскивается на одеяло.       Пятно начинает расплываться в разные стороны, превращая что-то чистое и идеально белое в грязное и отвратное. Застываю, наблюдая за ним, как заворожённый, и возвращаюсь обратно в сознание, лишь когда слышу тихое рядом:       — Ничего, я поменяю.       Мягкий голос Виктора кажется ещё более волшебным после такой длинной паузы, когда я его не слышал. И я понимаю, что больше не смогу существовать, вновь погрузившись в это давящее молчание.       — Виктор, — произношу, продолжая смотреть на пятно и на руки, которые сначала отставляют поднос, а затем бережно берутся за край одеяла. Сил почему-то не хватает посмотреть выше. На его лицо. На лицо, которого мне так не хватает. — Я так больше не могу. Не могу продолжать жить в тишине. Презирай меня, но говори.       Его руки замирают, так до конца и не стянув перепачканную ткань. Каменеет весь, и я начинаю бояться, что, может, зря я это всё. Что если сделал только хуже и теперь обреку себя не только на молчание, но и на забвение?       — Я вас не презираю, — наконец решается ответить. Скомкивает одеяло и прижимает к себе так сильно, будто стараясь им защититься — от меня или от чего-то другого. — Я вас никогда не презирал, но…       — Что «но»? — дёргаю головой в попытке взглянуть на него чересчур резко, из-за чего в шее раздаётся громкий щелчок.       Секунда до того, как он ответит, растягивается в вечность. Бесконечную линию, в которой нет конца.       — Но не относитесь ко мне как к своей вещи, — произносит ровным, твёрдым голосом. Совсем не похожим на тот, каким он был раньше.       — Я сам не знаю, зачем это сказал, — оправдываюсь чересчур поспешно.       Я прокручивал сотни раз тот момент, ища себе оправдания, но так его и не нашёл. Это просто вспышка. Вспышка даже не гнева, а страха, замаскированного под него. Ошибка, которую я совершил и теперь вынужден расплачиваться.       — Дело не в словах, — чуть смягчается, но недостаточно, чтобы это можно было перепутать с оттепелью. Лишь с намёком, что она может наступить. — Вернее, не только в них.       — Конечно. Я исправлюсь, — заверяю, думая лишь о том, что пошёл бы на всё, лишь бы вымолить прощение. Что бы он ни попросил. Любое требование, лишь бы отмотать время вспять до момента, когда всё пошло под откос. — Я стану таким, как нужно тебе.       Губы Виктора тянутся то ли в подобии жалостливой улыбки, то ли в гримасе разочарования, и я уже хочу сказать что-нибудь, чтобы он точно поверил в моё раскаяние, но он склоняется ближе. Рука ложится мне на щёку, проводит по изуродованной, покрытой струпьями коже так, будто и не замечает их вовсе.       — Хорошо. Не переживайте только, вам сейчас следует отдыхать и не тратить силы понапрасну.       Киваю и вглядываюсь в его глаза, желая верить, что так всё и сохранится. Что мы сможем застыть без движения и навсегда остаться вот так — только вдвоём. Прикрываю ладонью его руку и до последнего надеюсь на то, что больше ничего не изменится. Вот он — тот идеальный миг, который нам нужен.       Но Виктор смаргивает, стирая ту дымку, что окутывала нас. Пальцы выскальзывают из-под моих, и, забрав вещи, он выходит из комнаты.       Остаюсь один, прижимая к щеке воспоминание его прикосновений, но чем дольше длится этот момент, тем сильнее ощущаю не его мягкую тёплую кожу, а свою — грубую, затвердевшую, шершавую. Это кажется издевательством. Насмешкой надо мной. Злой шуткой, призванной показать, насколько ничтожно надеяться, что что-то столь безобразное сможет быть с кем-то похожим на него.       Злость накатывает с такой силой, что, прежде чем успеваю понять, что делаю, впиваюсь ногтями в корки, покрывшие моё лицо, срывая их одним разом. Пласт толстой бурой кожи с пятнами крови и гноя отпадает одним слоем. И мне тут же становится легче. Будто вместе с ним я избавился от своего уродства.       Дотрагиваюсь до места, где только что была эта мерзость, боясь ощутить под ней свежие раны, но вместо них — лишь гладкая, твёрдая поверхность. Ощупываю и цепляюсь за длинную тонкую впадинку. Провожу пальцами по ней — прямо от уголков рта, вверх по щеке, заходя за скулу, а после спускаясь вниз, разграничивая челюсть и шею.       Откидываю голову на подушку, прикрывая глаза. Ладонь остаётся на горле, изредка шевелясь, чтобы ещё раз ощутить места стыков под пальцами.

***

      В моём мире почти не осталось тепла. Он сменился тяжёлой, навалившейся пустотой, подчинившей каждую частицу моего тела. В моём мире лишь мрак, тишина и чёрное непроглядное нечто. Нечто, которое отступает в моменты, когда раздаётся негромкий стук в дверь. В такие моменты по телу пробегает импульс, заставляющий вспомнить, что я ещё не погиб. Что есть что-то, способное вытягивать меня из глубин почти забвения.       — Вы не спите? — голос Виктора просачивается сквозь дымку моего спутанного сознания.       Он думает, что я всё ещё могу спать, но то состояние, в котором нахожусь я, не является сном. Это нечто иное. Не похожее ни на призрачный мир иллюзий, в который погружаются люди в ночи, ни на лихорадку, приковывающую к постели и заставляющую бредить, ни на предсмертное состояние, когда дух уже почти покинул тело. Это что-то, окутывающее сознание, пропускающее в реальность лишь частичку того, что раньше было мной. Держащее меня на границе бытия и пустоты, лишённой каких-либо очертаний.       — Нет, — слышу себя как будто бы откуда-то извне. Как будто бы я лишь хочу это произнести, а говорит кто-то совсем другой, и так непохоже, так странно, что кажется, этот кто-то и не человек вовсе.       Виктор делает шаг к лампе, но, поколебавшись секунду, видимо, решает, что и света из коридора нам хватит. Озирается на дверь, словно испытывая неловкость от нахождения здесь. Выдыхает чересчур шумно, а затем произносит хрипло:       — Вас хотят видеть.       И снова тишина. Погружаюсь в неё настолько, что сам не замечаю, сколько прошло времени, прежде чем нахожу в себе силы на ответ.       — Я не хочу… — голос спотыкается, забыв, как нужно правильно произносить звуки. Но это не важно. Ничего уже не важно. Почти ничего. — …никого видеть.       Никого, кроме единственного, кто удерживает меня всё ещё в сознании. Моего якоря, что не понимает, как страшен становится мир, когда он покидает меня. Как тени сгущаются вокруг, скрадывая все контуры комнаты. Как тело забывает отзываться на любую реакцию. И как становится холодно где-то там, внутри. Там, где давно замерло небьющееся сердце.       — Простите, — шепчет сдавленно, будто заставляя себя выговаривать каждое слово, — но мне велели спустить вас вниз.       — Виктор, — делаю паузу, слыша дребезжание внутри при произнесении его имени, а затем скреплю остаток фразы, чересчур проржавевший, чтобы его хоть кто-то мог разобрать. — У меня нет сил встать с кровати.       Нет сил, нет желаний, нет ничего.       — Я знаю… — опускает глаза вниз и продолжает уже с ещё более явными извиняющимися нотками. — Он велел настоять, даже если будет тяжело.       Подходит ближе, склоняясь так, что наивно надеюсь почувствовать его тепло, но холод внутри меня чересчур силён, чтобы позволить ощутить что-то подобное. Пальцы Виктора ложатся на мою щёку, мгновение держат, рассматривая, словно видя впервые.       Всего секунда — а после его рука проскальзывает под плечо, притягивая ближе, и тело легко поддаётся движению вверх. Поднимает так, будто вовсе не имею веса. Будто внутри уже давно не осталось ничего, что бы всё ещё могло сопротивляться. Будто я сам уже почти что исчез.       Медленно выносит из комнаты, ступая как можно осторожнее, чтобы скрипучие половицы тише реагировали на шаги. Пламя в газовых лампах дрожит, бьётся, словно живое, желая выбраться из стеклянной клетки. То сжимается до маленького огонька, то вытягивается, делая все тени резче. И даже лицо Виктора приобретает более острые линии, заставляя выглядеть старше, чем он есть.       Подходим к лестнице, и он бросает на меня взгляд, будто бы не уверенный в том, что сейчас делает. Кадык на его шее дёргается, губы поджимаются в гримасе скорби. Секунда — а затем мышцы на лице расслабляются, снова становясь мягче и куда знакомее мне.       — Простите, — шепчет, спускаясь на ступеньку вниз, и кажется, что следом скажет что-то ещё, но в последнее мгновение отводит глаза от меня и тут же мрачнеет, цепляясь взглядом за что-то впереди.       Поворачиваю голову в ту сторону и почему-то не испытываю вообще ничего при виде огромного деревянного ящика посередине зала. Ни приступа ностальгии за то, что когда-то всё началось именно с него, ни желания узнать, отчего он снова тут, ни страха от понимания, что он здесь неспроста. Возможно, стоило бы, но во мне не осталось сил, чтобы испытывать хоть какие-то эмоции.       — О, Теодор, как чудно, что вы соизволили к нам спуститься, даже несмотря на свой недуг, — раздаётся голос, который кажется звучащим сразу отовсюду. Слышится и внутри моей головы, и извне. Кажется одновременно и насмешливым, и крайне серьёзным. Очень знакомым и при этом совершенно неузнаваемым.       Виктор поворачивается вместе со мной так, что мой взгляд сам натыкается на сидящего в кресле Морроу. И отчего-то мне ни капельки не странно видеть его здесь, будто где-то в глубине я и так это знал. Понимал с самого начала, что так и будет.       — Я рад вас видеть, мой друг, но, судя по вашему равнодушному лицу…       — Хватит! — голос Виктора проносится по комнате раскатистым эхом. — Я же просил без издёвок.       Сжимает пальцы на моей ткани, прожигая своего создателя взглядом. Вот только Морроу такая реакция, по всей видимости, лишь забавляет.       — Норовистый юноша, не правда ли? — проговаривает с явными горделивыми нотками в голосе. — Думаю, он вам изрядно успел потрепать нервы, пока находился в вашем распоряжении. Но всё же он прав — ни к чему лишние разговоры. Будет куда лучше, если мы сразу перейдём к сути.       — К сути чего? — всё же нахожу в себе силы это спросить, и, судя по ухмылке, которую я получаю в ответ, от меня этого вопроса и ожидали.       Цепляюсь взглядом за поблёскивающие коронки на клыках, которые при тусклом свете, по всем законам физики, не должны были бы привлекать к себе внимание, но почему-то делают это. Заставляют поймать себя на ускользающей мысли о том, что выбор двух разных, противоположных друг другу металлов странен. Для человека — странен. Но вряд ли передо мной сейчас находится он.       В глазах Морроу отражаются языки пламени от разожжённого камина, окрашивая радужку в жёлтый свет. Тени на лице ложатся так, что в них проступает необычная резкость, подтверждая мои опасения. На секунду всё вокруг него чернеет, будто поглощённое его настоящей сутью, показывая не иллюзию, а то, что было спрятано под ней всё это время. А затем всё возвращается на свои места, оставляя непонимание — было ли это очередной игрой моего воспалённого разума или нет.       — Жизнь — чересчур ценный дар, который, к сожалению, иногда достаётся не тем, кому следовало, — начинает, всё так же удерживая на лице эту странную, не подходящую словам улыбку. — Есть те, кто действительно его ценит. Но вы ведь не станете отрицать, что не входите в их число?       Изогнутая бровь взмывает вверх в ожидании ответа, делая его образ ещё более насмешливым.       — Да, — единственное, что удаётся вымолвить. Зачем спорить с очевидным? Зачем пытаться найти себе оправдание? Зачем делать вид, что мне уже не всё равно?       — Это чудно, Теодор, что, несмотря на все пороки, в вас есть самое главное достоинство — честность, — склоняет голову в почтительном жесте, но не меняя ни интонации, ни выражения лица. — И как честный человек вы не можете не испытывать стыд за то, что не смогли распорядиться правильно подаренным вам даром. Поэтому я позволил себе наглость найти кого-то более достойного, чем вы, чтобы дать вам возможность передарить свой подарок.       Чувствую, как обхватившие меня руки на секунду сжимаются от этих слов. Тело, удерживающее меня на весу, напрягается, но стоит мне взглянуть на него, как густые ресницы опускаются вниз, пряча от меня взгляд. Такой красивый сейчас. Красивее, чем при нашей первой встрече. Живее, чем когда-либо я был. И такой печальный, что сразу понимаю: даже несмотря на всё, что я натворил, не желает мне зла, хоть и понимает, что других вариантов уже не существует.       — Вы правы, — произношу, рассматривая контуры его лица с поджатыми, подрагивающими губами и складкой между сведёнными в напряжении бровями. — Стоит передарить мой подарок тому, кто действительно этого достоин.       Распахивает глаза с каким-то сияющим блеском глубоко внутри чёрных зрачков и смотрит то ли удивлённо, то ли восхищённо, а может, даже со страхом.       — Вы… — выдыхает и сам осекается, не зная, как продолжить дальше.       Зато я знаю. И что нужно сказать, и что сделать.       — Ты этого достоин, Виктор, — шепчу одними губами, и даже мой скрипучий голос в этот момент становится чуточку мягче.       — Чудесно, — хлопает в ладони Морроу, прерывая этот момент. — Раз никто не возражает, — ухмыляется, делая приглашающий жест в сторону ящика.       Виктор дёргается, будто пытаясь пойти и одновременно сам себя останавливая. Медлит, как перед прыжком в холодную воду, но всё же, собравшись с силами, делает шаг вперёд. Бережно, как что-то очень ценное и хрупкое, опускает вниз, но не спешит поскорее встать и покинуть меня.       Рассматривает, будто пытаясь запомнить. Секунды тянутся, пространство вокруг нас сжимается, стирая всё, что может быть, кроме нас. Его лицо склоняется ко мне чуть ближе, замирает в сантиметре от моих губ, а после шепчет еле различимо:       — Спасибо.       Всего одно слово — а после поцелуй, запечатывающий его на моих губах. Заставляющий на секунду вернуть все краски этого мира: тепло, вкусы, запахи, чувство радости и безразмерного, всеобъемлющего счастья. Всё скрыто в его касании ко мне, наполняя целиком, заставляя снова почувствовать себя живым. Сердце делает удар, разносящийся по всему телу вибрацией, а после всё исчезает.       Исчезает вместе с его прикосновением ко мне. Мир снова становится глухим, тихим, существующим там где-то, на фоне. Тело окончательно пустеет, оставляя в сознании лишь одно ощутимое чувство — тепло его губ.