Компаньон

      — Взять фунт говядины на кости, — бормочу одними губами, ведя взглядом по затёртым буквам на пожелтевшем и местами проеденном чешуйницами листе. — Очистить от лишнего жира и сух… сухо… — Палец замирает под расплывающимися словами, и мне приходится напрячься, дабы вновь сфокусировать зрение. — Очистить от сухожилий и поместить в воду…       Перевожу глаза на лежащий рядом буровато-сероватый свёрток, слегка потемневший снизу от влаги. Протаскиваю его по столу из затёртого бука поближе к себе, цепляясь краями бумаги за сколы. Не желающие до конца разгибаться пальцы ложатся на бечёвку, стараясь её подцепить, и мажут по шершавой поверхности мимо. Ещё раз, но тяжёлые руки будто специально двигаются не так, как им положено. Рывками, с щелчками в суставах, без перехода — только резкая смена.       Прилагаю все оставшиеся в теле силы, концентрируюсь на простом желании подцепить небольшую петельку на узле, но промахиваюсь раз за разом, не в силах заставить одеревенелые, почти утратившие чувствительность пальцы сделать то, что я от них хочу. Не выдерживаю, и из стиснутых зубов вырывается сиплый хрип, а внутри разрастается желание выкинуть это чёртово мясо в помойку. Уже почти поддаюсь этому порыву, но меня останавливают в последнюю секунду срыва.       — Вы не против? — В поле зрения появляется аккуратная светлокожая кисть. Ложится поверх моей, нормально не гнущейся, напряжённой, будто в противовес — такая изящная, изысканная, почти идеальная. Почти, если не считать тонких, едва заметных розоватых полос на фалангах.       — Если тебе не сложно, — делаю шаг назад, уступая место и любуясь тем, как серьёзно относится к такой простой задаче.       Тщательно изучает, смахивает со лба лезущую в глаза прядку, хмурится слегка в моменты, когда верёвка поддаётся не с первого раза, и тут же начинает сиять, когда всё же норовистый узел уступает под его напором. И такой счастливый в этот момент, будто это не банальное действие, подвластное любому, кто мало-мальски способен управлять своим телом, а что-то действительно важное.       Распаковывает свёрток с интересом, рассматривая его содержимое, и, видимо, решив и дальше продолжить готовку, вытягивает шею, заглядывая в книжку на столе. Шевелит губами, перечитывая не особо сложные указания, и вновь возвращается к оставленному куску мяса.       — У тебя хорошо получается, — пытаюсь улыбнуться, наблюдая за всем со стороны, но воспалённая, покрывшаяся только начавшими подсыхать язвами кожа не даёт мне выразить эту эмоцию. Рефлекторно тянусь прикрыть ладонью рот, сразу вспоминая, как обезобразилось моё лицо за последнее время. Как исказились черты под влиянием болезни и как стало тяжело видеть собственное отражение.       Виктор же всё возится у стола, абсолютно не замечая ни моего уродства, ни напряжения, ни, кажется, самого меня. Такой увлечённый новым занятием, что меня даже колет этот его новый интерес.       Всё крутится, чуть ли не порхая, быстро доставая остальные ингредиенты, раскладывая их по столу в каком-то ему одному понятном порядке и, кивнув, тянется к ножу. Задевает меня ненароком плечом, но, увлечённый своим занятием, даже не обращает на это внимания. Опять сверяется с рецептом и приступает к нарезке овощей.       Выглядит таким живым, как никогда до этого момента со мной. Чересчур заинтересованным каждой мелочью, рассматривающим каждую деталь, вплоть до небольшой пожухлой луковички и тяжёлой кастрюли, покрытой толстым слоем нагара. Меня же сковывает понимание, что в мою сторону он так никогда не смотрел и вряд ли когда-то посмотрит. При взгляде на меня в его глазах отражается только скука, будто давно осознал, что глубокое озеро на деле оказалось мелкой лужей, не способной покрыть даже стопу целиком.       Тело коченеет, на секунду забывая, что оно ещё живое и способно двигаться. Мир сужается до точки.       Суетящейся точки.       Не замечающей, что убивает меня изнутри.       — Спасибо. Дальше я сам, — касаюсь его локтя, и он тут же вздрагивает, будто бы только сейчас вспомнил о том, что я стоял всё это время рядом.       — Я бы мог продолжить. Это не сложно, — как бы неумышленно отводит руку назад, подальше от моих касаний. И это меня тоже скребёт изнутри. Тихо. Почти незаметно. Но так, что, если раз обратишь на это внимание, оно уже не отпустит никогда. — Тем более, что вы чувствуете себя плохо.       И смотрит на меня так, словно уговаривая. Одним взглядом говоря куда больше, чем эти слова. Только почему-то вместо того, чтобы поддаться, меня начинает злить то, что даже эта мелочь интересует его куда сильнее меня.       — Нет. Всё в порядке, — вынимаю из его пальцев только что взятый нож для нарезки овощей. — Я чувствую себя нормально, да и ты создан не для этого.       Мрачнеет сразу, сверля взглядом свои опустевшие руки. И я прекрасно чувствую, что он хочет что-то сказать, и при этом понимаю, что вряд ли на это решится.       — Иди. Посиди в стороне, а я сам всё закончу, — киваю на небольшой столик, за которым раньше снедала кухонная прислуга. Было бы лучше и вовсе послать его дожидаться в зал, но глупо это делать, раз сам просил составить мне компанию. Сам хотел, чтобы он отныне всегда находился со мной в одном помещении. Сам велел ни на секунду меня не покидать.       — Когда вы наймёте новую прислугу? — спрашивает, сев за стол и начав вертеть в руках оставленную там чайную ложечку. Крутит её, разглядывая, и, если бы не здравый смысл, я бы решил, что и вопрос он задал ей, а не мне.       — С чего ты взял, что я планирую кого-то нанимать? — тоже предпочитаю ответить только после того, как поворачиваюсь к нему спиной и приступаю к дальнейшей готовке.       Выходит не так ловко и быстро, как у него, но лучше уж так, чем наблюдать за тем, как он снова нашёл причину про меня забыть. Лучше уж одеревенелыми пальцами давить на рукоять ножа, больше разламывая еду, чем нормально её нарезая. Прикладывать усилия, чтобы донести до кастрюли раскромсанные куски лука, не обращая внимания на то, что большая часть всё же выпала на пол. Упираться в стол ладонями, когда от лезущего в ноздри плотного пара начнёт кружиться голова. И смаргивать то и дело расползающуюся в сторону картинку в моменты, когда новый приступ неожиданно накроет.       Лучше. Всё лучше, чем пустота внутри, появляющаяся каждый раз, когда в голову вновь начинает заползать одна-единственная мысль: «Я ему не нужен так, как он нужен мне».       — Поместью необходимы люди, чтобы оно продолжало жить, — произносит как-то задумчиво, а мне хочется фыркнуть на столь ходульную фразу.       Склоняю голову вниз, так что короткие прядки волос падают на лицо, пряча хоть часть следов распространившейся болезни. Внимание само цепляется за ставшую чересчур плотной матовую кожу на тыльной стороне ладони. Той ладони, что перестала меня слушаться и теперь, если и поддаётся моей воле, то через раз, и то если ни на секунду не забывать её контролировать. Прям как Виктор.       — Ты чересчур много романов читаешь. Даже говорить начал, как в одном из них, — пытаюсь, чтобы звучало со смешком в голосе, а не с хрипами. Пытаюсь, чтобы было нормально, а не раздражённо. Пытаюсь, но не получается.       — Вам не нравится?       — Нет… — одними губами, да так, что даже медленно булькающая вода способна заглушить эти слова. — Не нравится.       Не нравится, когда он и после приказа меня не покидать утыкается в очередную книжку вместо того, чтобы уделить мне внимание. Выводит из себя, что и после того, как говорю отложить, как только в комнате повисает пауза, снова берёт в руки. И злит, что даже сейчас, на кухне, без неё наш разговор каким-то образом пришёл в эту сторону.       — Но что мне ещё делать, если в этом поместье, кроме слоя пыли на мебели, больше нет ничего?       — Здесь есть я, — не выдерживаю и разворачиваюсь к нему резко. — Потрудись хотя бы делать вид, что я тебе интересен, пока находишься в одной комнате со мной.       Отводит глаза, и я сначала думаю, что пристыжён. Надеюсь, что понял, как себя ведёт. Жду извинений. Но…       — Я всегда с вами, — с напряжением в голосе и плохо скрываемой досадой. — Вы ведь сами велели всегда быть рядом.       Пытаюсь найти хоть какие-то слова, которые можно было бы ему на это ответить, однако ни одно не подходит, поэтому просто отворачиваюсь, и в комнате на время наступает тишина. Лишь тихий редкий звон посуды, стук неуверенно бьющего по доске ножа, бульканье бульона — и всё. Ни одного проронившегося слова, которое бы могло сгладить углы, только мысли. Много, очень много мыслей. Перебивающих друг друга, рвущихся вперёд и тут же затухающих, прежде чем я сумею хоть за одну зацепиться.       Что говорить тому, кто ничего от меня слушать не хочет? Как сделать так, чтобы стать ему снова нужным? Где подкрутить механизм наших сломавшихся отношений, чтобы он вновь стал работать исправно? Так, как работал тогда, в самом начале, когда ему был интересен только я, а не весь окружающий мир.       Перемешиваю получившееся варево в кастрюле, не вызывающее во мне аппетита, продолжая перебирать в голове все эти несмолкающие вопросы. Зачерпываю ложкой немного и подношу к губам. Пресное, безвкусное, будто не еда, а разваренная, перетёртая в кашицу бумага. Кидаю пару щепоток соли — и вообще ничего. Добавляю ещё — и опять никакого вкуса. Тянусь за солонкой, начиная сыпать уже прямо из банки, и слышу бурчание за спиной:       — Пересолите же.       Становится чуть легче от того, что заговорил первым, и, надеясь хоть как-то попытаться увести это хоть в какой-то диалог, произношу полушутя:       — Тогда у этого варева появится хоть какой-то вкус.       Скрип отодвигающегося стула — и весь замираю, пытаясь разобрать, что же последует за ним. Звук приближающихся шагов, и перестаю дышать, боясь, что, если что-то не так сделаю, то они смолкнут раньше, чем дойдут до меня. В поле зрения появляется рука, забирающая у меня ложку. Поворачиваюсь к нему, наблюдая, как осторожно, будто боясь обжечься, подносит её к губам и почти сразу кривится.       — Ужасно солёно, — хрипит, прикрывая рот ладонью. — Не думаю, что вам стоит это есть.       Хочется улыбнуться, однако проклятые раны на коже мешают. Вместо этого отбираю обратно ложку и решаю снова попробовать сам. Всё так же никакого вкуса, но всё же подыгрывая, качаю головой, произнося:       — Ты прав. Повар из меня никудышный.       Негромкий смешок на эту мою на самом деле даже не шутку, от которого мне наконец-то становится легче. Скованные в напряжении плечи сами собой опускаются вниз. И будто бы желая окончательно со мной примириться, предлагает вариант, способный наконец-то устроить нас двоих:       — Может, попробуем что-то сделать общими усилиями? Вы будете говорить, а я делать?

***

      Я осознал, что причина наших проблем с Виктором заключалась во мне самом. Мне следовало быть внимательней и с самого начала думать не только о собственном дискомфорте, а задумываться о том, как себя веду и какие ошибки совершаю просто из глупости и невежества. Как много утраченных мгновений можно было бы не потерять, если бы не моя слепота.       Но теперь я прозрел.       Всё прояснилось в момент, когда мы с ним превратились в один слаженный механизм на кухне. Я всё контролировал, а он безоговорочно мне подчинялся. Когда говорил ему резать — резал, когда перемешать еду — перемешивал, а когда подойти поближе и дать попробовать получившееся блюдо на вкус — делал и это. Сам дул, сам подносил к моим губам ложку и улыбался, когда я откровенно врал, что лучше этого в жизни ничего не пробовал.       Да, я врал, и мне было плевать на то, что у еды всё так же не было вкуса — вкус был у него. У его смеха — сладкий, у взгляда — маняще пряный, у касаний — жгучий, как самый острый перец.       А самое главное — ему в этот раз не нужны были другие забавы, и я понял, что так изначально и должно было быть. Я должен был его вести, а не позволять ступать самому. Я должен был стать центром его мира, а не показывать мир извне. Я должен был его увлечь собой, а не спокойно позволять искать самому увлечения.       Но наконец-то я всё осознал и смогу, хоть и через боль, наладить и привести всё в равновесие. Контролируемый мной порядок — систему, в которой я смогу впредь избежать любой ошибки.       — Что вы делаете? — слышу напряжённый вопрос, направленный мне в спину.       Что ж, я хоть и питал надежды на то, что Виктор не сразу заметит пропажу, всё же понимал, что его, скорее всего, смутит, что я так надолго засел в своём кабинете, при этом в кои-то веки не приказав следовать за мной.       — Избавляюсь от всего ненужного, — холодно проговариваю, снимая с полки очередную запылённую книгу и поворачивая её, чтобы прочесть оттиснённые золотые буквы на обложке, гласящие: «Гюстав Флобер» — и чуть ниже, меньшим шрифтом, — «Госпожа Бовари». Надо же, какое совпадение. Будто Виктор почувствовал, что я собираюсь тронуть его любимицу.       — Что вы с ними хотите сделать? — произносит на выдохе, без единой паузы, склеив все слова воедино.       Я же предпочитаю и вовсе сейчас на него не оборачиваться, чтобы не поддаться порыву снова пойти на уступку. Нет, так нельзя, иногда жёсткая рука — это лучшее благо, а эти его истории о приключениях, балах и прочей ерунде лишь его погубят. Заставят страдать от того, что ему никогда не постичь того мира, для которого он не был создан.       — Спрячу там, где хранится всё ненужное.       Запру, чтобы убрать преграду, не дающую нам с Виктором сблизиться. Уберу конкурента за его внимание. И наконец-то смогу сделать так, чтобы он осознал, кем на самом деле должен быть занят его ум. А книги… книги — совсем небольшая цена за то счастье, которое мы вдвоём приобретём.       — Разве они вам мешали? — совсем тихо, с какой-то дрожью в голосе. — Если дело во мне…       — Не в тебе! — прерываю его, понимая, что не смогу это выдержать, если он продолжит и пошатнёт мою уверенность в том, что по-другому никак нельзя. — Просто я хочу их унести. Я их давно не читаю, и тебе тоже они совсем ни к чему. Так будет лучше.       Не понимаю, кого же я всё-таки сейчас пытаюсь убедить — его или всё же себя. Может, сразу двоих. Внушить, что это лучшее решение, и если немного потерпеть, то непременно через время всё наладится. Он осознает, что был создан для меня, я же научусь быть ему интересным.       Убеждаю себя в этом, но почему-то боюсь взглянуть ему в лицо. Так сильно, как никогда до этого с кем-либо другим. Так, что горло сжимается, перекрывая доступ к кислороду, и почему-то начинает казаться, что он мне и не нужен совсем. Что раньше вдыхал воздух лишь по инерции, а сейчас перестал, и даже стало чуточку легче.       Продолжаю снимать с полки одну за другой книги, чувствуя, как взгляд Виктора ввинчивается в мой затылок, но он ничего не говорит. И на этом спасибо.       — Тебе необязательно там стоять. Можешь пока спуститься вниз, — проговариваю, чувствуя, что сейчас действительно так будет лучше. Ему незачем наблюдать за этим неприятным для него зрелищем, да и мне будет проще без навалившейся на плечи вины.       — Я останусь здесь, если вы не против, — чуть с большим смирением и тихой покорностью в голосе. Хорошо. Значит, сам понимает, отчего я так поступаю.       Молча киваю, продолжая складывать книги, то и дело вслушиваясь в звуки за спиной. И даже не знаю, чего больше опасаюсь: что снова начнёт говорить, пытаясь убедить вернуть их на места, или же того, что так и продолжит безмолвно наблюдать за тем, что я делаю.       Наконец, в ящик ложится последняя, и, закрыв его, нагибаюсь, чтобы поднять, но сил не хватает даже на то, чтобы сдвинуть с места. Пытаюсь во второй раз, но она мне кажется тяжелее огромной глыбы. Ногти царапают по шершавой поверхности в попытке хоть за что-то зацепиться, но лишь проскальзывают вверх, не найдя ни единой опоры.       — Я сам, — произносит мёртвым голосом, будто враз забыв про все эмоции, кроме холодной отстранённости. Опускается за коробкой и, подняв её, отводит глаза так, чтобы я лишь мельком заметил в них странный блеск. Так, чтобы я напрягся, решив, что, может, это слеза, но не успел хорошо рассмотреть и понять, не померещилось ли.       — Хорошо, ступай за мной, — специально делаю шаг первым, позволяя ему остаться за моей спиной.       Это надо просто перетерпеть. Просто, стиснув зубы, подняться по шаткой лестнице в чулан. Отпереть найденным в закромах, успевшим проржаветь ключом давно прогнившую небольшую дверцу. И ткнув пальцем на место, не занятое старыми, покрывшимися пылью и паутиной вещами, указать Виктору, куда поставить книги.       И главное — не смотреть в этот момент на его лицо. Главное — не чувствовать вину за принятое решение. Главное — не выедать себя самому изнутри, когда, замешкавшись, Виктор не сразу выходит обратно, решив напоследок бросить последний взгляд на коробку с книгами. Главное — чуть-чуть подождать, и непременно через время станет обязательно легче.       — Виктор, ты…       Проходит мимо меня, разворачивая торс так, чтобы не коснуться, и даже не поворачивает голову в мою сторону — будто вовсе не услышал моего обращения, хотя находился совсем рядом. Ровным шагом спускается вниз, не обернувшись и не замедлившись, чтобы меня подождать.       — Главное — потерпеть, и скоро всё наладится, — шепчу, но и сам в это не особо верю.

***

      Кажется, я совершил ошибку, понадеявшись на то, что смогу им управлять. В первый день думал, что хоть и расстроится, но со временем поймёт необходимость принятого мной решения. Во второй сам стал себя убеждать, что эта невзгода временная, и если немного потерпеть, то проглянет солнце. На третий Виктор стал игнорировать все мои просьбы, напрямую смотря мне в лицо так, чтобы я точно понимал, что не просто не расслышал, а поступает так намеренно. На четвёртый стал прятаться в других комнатах и, как только я к нему подходил, вставать и молча уходить.       И что бы я ни говорил, не слушал. Как бы ни пытался наладить эту окончательно порванную связь, всё было невозможно исправить. И даже на разрешение вернуть книги обратно ограничился сухим: «Спасибо, не надо».       А теперь наступил шестой день. Шестой день, в который он попросту исчез. Растворился, будто никогда его и не было, заставив меня, как сомнамбула, бродить по пустым комнатам, заглядывая в каждую по несколько раз.       Снова спускаюсь в гостиную в надежде, что, может, чего-то не заметил, но сам понимаю, что это абсурд. Корю себя за то, что продолжаю питать надежды, и за то, что упорно гоню от себя самый очевидный ответ: он ушёл. От меня ушёл.       Представляю его, захлопывающего за собой входную дверь, даже не озирающегося на прощание, и почему-то тихий страх сменяется на более острое, колющее изнутри чувство. Перед глазами его силуэт, распадающийся в солнечных лучах на яркие разноцветные блики, и грудь сжимается плотным кольцом отчаяния, перемешивающегося с каплями гнева.       Шум за спиной, и я оборачиваюсь так резко, что еле удаётся устоять на ногах. Виктор стоит у двери. Замерший, будто пойманный при совершении проступка, с учащённым дыханием от быстрого бега и красным стыдливым румянцем на щеках.       — Где ты был? — не получается это произнести нормально, а не с ломающимся, похожим на скрип ржавых шестерёнок звуком. И плечи дёргаются сами собой, рвано и почти механически.       — Решил выйти… ненадолго… — пытается привести в порядок дыхание, но то ли от волнения, то ли от чего другого получается наоборот: с паузами между словами, в которые захватывает ртом больше воздуха.       — А кто тебе позволял?       Опускает голову вниз вместо ответа — то ли и вправду виновато, то ли просто надеясь меня таким способом разжалобить. Вот только я сейчас чересчур зол, чтобы смягчиться от чего-то подобного.       Делаю пару шагов в его сторону, шаркая ногами оттого, что колени вот уже как несколько дней перестали нормально сгибаться. И чем ближе к нему подхожу, тем сильнее его плечи поднимаются в попытке спрятать шею.       — Виктор. Почему ты не отвечаешь? Тебе нечего мне сказать?       Ещё заметней сжимается, пальцы сходятся в замок, и молчит. Так упорно молчит, будто перебирая в голове варианты, что именно сказать.       И чем дольше рассматриваю его в ожидании ответа, тем сильнее гул в моих ушах нарастает. Давит. Усиливает всё то, что и так с каждым днём терзает меня всё сильнее.       — Почему на меня не смотришь? Я тебе противен?       Я бы сейчас ухмыльнулся столь очевидному вопросу, если всё ещё мог бы это сделать, но покрытая струпьями кожа не даёт проявить такие эмоции. Не даёт и при этом сама отвечает на мой вопрос.       Да, я ему противен. Разве может быть иначе? Разве может он, такой юный, с ярким блеском в глазах и румянцем на щеках, на сияющей коже, радоваться тому, что сидит взаперти с чудовищем. Больным, переставшим хоть что-то испытывать, кроме ярких вспышек гнева и приступов слабости, монстром. Отказывающим ему в свободе, цепляющимся за него, как за единственное, связывающее с миром живых.       Поднимает на меня свой взгляд, и я чуть ли не читаю в нём подтверждение тому, что все мои опасения не надуманы. Он видит все эти язвы — и на моём лице, и внутри меня самого.       — Теперь смотрю, — проговаривает, будто разом забыв и про стыд, и про вину. И это режет меня ещё сильнее самого побега. Ни капли той покорности, что была в нём изначально, только желание мне что-то доказать.       — Так ты ответишь на мой вопрос? — настаиваю, слыша в голосе тихий металлический отзвук, как от жестяной банки, в которой перезвякивает упавший внутрь мелкий камушек.       Воздух между нами становится плотней, как перед грозой, что вот-вот начнётся. Ещё мгновение — и прозвучит раскатистый гром, а следом яркая вспышка света. Света, что озарит упрямое, обретшее более острые черты лицо Виктора.       — На который? — отвечает вопросом на вопрос, утратив последние крупицы почтения. — Кто мне позволил выйти или противны ли вы мне?       Теряюсь, понимая, что он стал чересчур дерзким для того, кого я всё ещё смог бы контролировать. Становится страшно. По-настоящему страшно, потому что я понимаю, что он выскользает из моих рук и, что бы я ни делал, удержать его невозможно.       — Ты забываешься, с кем говоришь, — не выдерживаю и перехожу на крик, в котором слышится что-то ломающееся и неживое. — Я твой хозяин! Ты принадлежишь мне!       Эти слова отражаются где-то в глубине моего нутра глухим эхом. Так, будто там всё давно опустело и не осталось ничего, кроме чёрной, поглотившей меня пустоты.       Замираю, дожидаясь, пока окончательно стихнут отзвуки моего голоса или их заглушит чужой. Плевать как именно: закричит, разрыдается, начнёт проклинать и постарается снова убежать. Что угодно, лишь бы наконец-то перестать слышать свои собственные слова.       Но он, будто зная, что это самое страшное, предпочитает молчать. Только смотрит на меня так, словно хочет, чтобы я окончательно прочувствовал тяжесть своих собственных слов. И чем дольше молчит, тем громче они становятся.       Открываю рот, пытаясь найти фразу, способную их стереть, но разве она существует? Да и к тому же кто её захочет теперь слушать?       Виктор делает шаг к лестнице, и от того, как спокойно собирается уйти от меня, мне становится ещё страшнее, чем от своих собственных слов. Хватаю его за локоть в попытке остановить и дать себе второй шанс придумать что-нибудь, что сможет меня оправдать. Вот только обжигает меня холодом взгляда, и пальцы сами разжимаются.       Медленно поднимается вверх по лестнице, сворачивает вправо, в сторону моего кабинета. Шаги постепенно стихают в дали коридора. Скрип открывающейся двери, а уже через пару минут — звон бьющегося стекла.       Вздрагиваю и, задрав голову, прислушиваюсь, пытаясь понять, что случилось, но прежде чем успеваю осмыслить донёсшийся звук, он повторяется, а через секунду — ещё раз.       Не сразу понимаю, почему всего трижды, а после всё стихло. Не сразу, но когда всё же осознаю — срываюсь с места, пытаясь доковылять на негнущихся ногах вверх по ступеням, а после — в свой кабинет.       Натыкаюсь у дверей на выходящего из комнаты Виктора. Сталкиваемся плечами, но ни один из нас даже не обращает на это внимания. Ведь ему уже не интересны ни я, ни моя реакция на то, что он только что сделал, а меня сейчас куда больше волнуют валяющиеся на полу куски фарфора.       Хочу подойти поближе, но ноги подламываются. Неподатливое, скованное тело теряет последние силы, и я падаю на пол туда, где теперь разбросаны осколки моих кукол.