Цена свободы

Утро в квартире наступило медленно и тепло, будто само солнце не хотело нарушать тишину, окутывающую покой двух тел, спящих рядом. Се Лянь проснулся первым — может быть, из-за света, что мягко скользнул по его щекам, или потому что тело всё ещё помнило ощущения прошедшей ночи. Тупая, отчасти приятная ноющая боль в пояснице напомнила о близости, оставив не только следы на коже, но и что-то большее — спокойствие в душе. Он лежал несколько минут, повернувшись лицом к Хуа Чэну. Тот спал, дышал ровно, волосы раскинулись по подушке, а уголки губ чуть заметно подрагивали во сне — словно видел что-то приятное. Се Лянь не мог удержаться от лёгкой, почти невидимой улыбки. Он не хотел тревожить этот мирный момент. Встав осторожно, стараясь не разбудить его, он натянул лёгкие домашние брюки и мягкий, немного великоватый свитер, скинутый кем-то с кресла. Прядь волос упала на лицо, и он быстро заправил её за ухо, прежде чем покинуть спальню. На кухне было удивительно тихо. Он с надеждой открыл холодильник — но его встретила лишь холодная пустота. Почти всё, что могло быть приготовлено, было съедено ещё вчера. Се Лянь постоял с приоткрытой дверцей, вглядываясь в пару одиноких баночек йогурта и бутылку воды. — Вот и вся романтика, — пробормотал он вполголоса, всё ещё улыбаясь уголками губ. Всё, чему Хуа Чэн его учил, всё, что он сам запоминал… ему хотелось использовать. Сделать что-то приятное в ответ. Просто потому, что мог. Он заглянул в шкафы — мука, крупы, но без свежих продуктов это всё мало что значило. Не раздумывая долго, Се Лянь быстро надел куртку, лёгкие кроссовки, погладил пробегающего мимо котёнка и вышел из квартиры, оставив лишь записку на столе: «Я скоро вернусь. Решил приготовить сам. Не смей смеяться. — Се Лянь» Холл многоэтажки встретил его лёгким холодом кондиционированного воздуха и утренней пустотой. Всё казалось спокойным, даже слишком. Он не заметил, что лифт чуть дольше обычного не закрывался. Что мужчина у входа в здание, державший коробку в руках, не поворачивался спиной, будто чего-то ждал. Се Лянь вышел за стеклянную дверь, прищурившись на яркое солнце, и направился по улице в ближайший магазин. Он не знал, что шаги за спиной появились почти сразу. И что именно эта утренняя простота — его первое, невинное желание сделать добро — станет его ошибкой.

***

Он вышел из магазина с двумя простыми сумками в руках — ничего лишнего, только необходимое: яйца, хлеб, немного овощей, молоко. Что-то, из чего он мог бы приготовить завтрак, доказать самому себе, что запомнил — и повторил — все советы Хуа Чэна. Ему даже казалось, что сегодня всё получится. Это было то редкое утро, когда мир казался почти правильным. Солнечный свет всё ещё мягко ложился на его плечи, воздух пах чем-то сладким —, возможно, от булочной за углом. Он свернул на другую улицу, чтобы сократить путь, сверившись по экрану телефона, но теперь здание казалось ему незнакомым. Узкая улочка, пустая, с глухими окнами и редкими прохожими. Он огляделся. Вдали — силуэт мужчины в плаще. Стоял рядом с машиной, опершись на неё, словно ждал кого-то. Се Лянь оглянулся снова, затем шагнул ближе. Не потому что хотел — потому что не хотелось блуждать дольше. Подойдя почти вплотную, он немного застенчиво произнёс: — Простите… вы не подскажете, как… Фраза оборвалась. Мгновенно. Всё произошло так быстро, что мозг не успел сложить картинку. Он только почувствовал, как воздух резко ушёл из лёгких, а затем — жгучую, тупую боль с левой стороны головы. Удар был тяжёлым, чем-то металлическим — возможно, труба, возможно, что-то специально подготовленное. Мир на секунду стал ярким, словно вспышка от фотоаппарата, а потом — провал, тьма, густая и липкая. Пальцы разжались. Сумки с продуктами глухо шлёпнулись об асфальт, яйца разбились, разлившись по бетону. Он пошатнулся, хотел что-то сказать — но губы лишь чуть дрогнули. Мужчина, что стоял рядом, теперь был не один. Второй появился сзади, и прежде чем тело Се Ляня коснулось земли, его уже подхватили, закинули в чёрный автомобиль, что до этого сливался с тенями переулка. Дверца хлопнула с глухим звуком. Машина тронулась и исчезла за поворотом так быстро, как будто её и не было вовсе. Оставалась только тишина. И разбитое яйцо, растекающееся по асфальту, словно намёк на хрупкость всего.

***

Утро в квартире начиналось, как и любое другое, только воздух был немного мягче, а на губах всё ещё ощущался привкус вчерашнего поцелуя. Хуа Чэн не сразу проснулся — тело ещё поддавалось сладкой лености, и, когда он наконец открыл глаза, первое, что он сделал — потянулся ладонью по простыне в сторону, где обычно спал Се Лянь. Пусто. Он приподнялся на локте. Ткань была уже холодной. Значит, Се Лянь встал давно. Неудивительно — после того, как он с такой решимостью пытался научиться готовить, возможно, теперь решил повторить утренний подвиг в одиночку. Хуа Чэн чуть усмехнулся и встал, не торопясь накидывая рубашку — ткань ложилась на плечи, прохлада ещё витала в воздухе. Он вышел в коридор, прошёл мимо спальни и свернул на кухню, ожидая услышать тихий грохот сковороды, шорох пакетов, или, может быть, тихое ругание, если что-то вновь пошло не так. Тишина. Кухня была пуста, как будто никто и не заходил туда. Стол идеально чист. Ни следов готовки, ни звуков воды, ни запаха еды. Только одна вещь нарушала стерильность утренней сцены — аккуратно сложенный листок бумаги на краю стола. Он был прижат чайной ложкой, как будто боялись, что утренний сквозняк унесёт его. Хуа Чэн подошёл ближе. Взял записку. Его имя было выведено чётко, красивым, чуть наклонным почерком. Улыбка появилась сама собой — мягкая, искренняя. Он провёл пальцем по бумаге, как будто касался его руки. Триумф, значит? Упрямый мальчик… Всё ещё пытается доказать, что может быть полезен. Что он достоин быть рядом. А ведь он уже достоин, просто существуя. Хуа Чэн вздохнул и отложил записку в сторону, решив не мешать. Он налил себе немного воды, прислонился к столу и позволил себе пару минут расслабления. Но… минут пять спустя что-то закололо в груди. Тишина. Слишком долго. Он подошёл к двери — ботинок не было. Пальто исчезло. Хуа Чэн вытащил телефон. Нет уведомлений. Нет сообщений. Он посмотрел на часы. Слишком много времени прошло. Внутри всё сжалось. Не паника. Пока нет. Но сердце пропустило удар. Он снова взглянул на записку. Что-то в её легкомысленности сейчас показалось ему чужим. Преждевременным. Как будто… как будто кто-то нарочно хотел, чтобы он улыбнулся. Расслабился. Чтобы потом это улыбка исчезла. Он шагнул в холл, набирая номер. Гудки. Один. Второй. — Возьми трубку, — тихо прошептал он, уже на грани того, чтобы бросить телефон в стену. Но всё, что он слышал — это продолжительный гул сигнала, затем короткий звук сбоя. Соединение разорвано. И в этот момент лёгкое беспокойство с силой развернулось в нечто большее. Боль в груди стала почти физической. Пальцы дрожали, пока он вновь набирал номер, уже не сдерживая ни раздражения, ни отчаяния. Но трубку так никто и не поднял. — Се Лянь, — прошептал он, почти беззвучно. И небо за окном, казалось, потемнело — хотя утро ещё только начиналось.

***

Хуа Чэн влетел в офис, будто за спиной пылала вся улица. За ним поспешно захлопнулась стеклянная дверь, и уже в следующую секунду по всем этажам разнеслись резкие голоса, звонки, суета. Его шаги отдавались в коридорах, как приговор. Он больше не молчал — голос стал хлёстким, коротким, режущим. — Поднять архивы с камер наблюдения — сразу. Все перекрёстки в радиусе трёх кварталов от дома. Запросить номера такси и прокатных машин. — Он шагал, не останавливаясь, не моргая, будто мысль о том, что Се Лянь где-то один, в холоде, в чужих руках, загоняла его в клетку. — Говорить с охраной. Кто его отпустил? Почему он вышел один?! — Голос ударил по стенам, и никто не осмелился даже глотнуть воздуха. Он выхватил телефон. — Хэ Сюань. — — Уже в курсе. Мы с Ши едем. — — Быстрее. Я не знаю, сколько у нас времени. Он отбросил трубку, как если бы она обжигала. В следующую секунду его охватило странное чувство. Странная тишина. Перед бурей. И вот тогда — звонок. Резкий. Один. Второй. Он выхватил телефон, как утопающий хватает последний глоток воздуха. Глянул на экран — незнакомый номер. Сердце пропустило удар. Потом — ответ. — Се Лянь? — выдохнул он почти не своим голосом. Но то, что донеслось в трубку, не было его голосом. Мужской голос. Чужой. Слишком уверенный. Слишком спокойный. Словно уже победил. — Неужели это тот самый Хуа Чэн? — в голосе сквозила насмешка, ледяная, подлая. — Холодный, неприкасаемый, тот, кого ничего не трогает. Хм. Интересно… А теперь ты, кажется, дрожишь? Хуа Чэн молчал. Лицо его застыло. Губы плотно сжались. — Значит, так. У нас твоя принцесса. — Мужчина усмехнулся. — А ты заплатишь за то, что грохнул моего батю на аукционе. Помнишь? Маленький скандал с крупными последствиями? Ах, ему тоже понравилась эта игрушка… — Голос стал ниже. — Как думаешь, если мы её сломаем — тебе понравится смотреть? На заднем фоне вспыхнули звуки — кто-то вскрикнул. Хуа Чэн замер. — Се Лянь?! — Он прижал телефон сильнее, будто мог вытащить его из динамика. Крик снова. Приглушённый, сорванный. И рядом — чужие голоса, злобные, грубые, смеющиеся. Раздался звон — будто что-то упало. Или кого-то ударили. Шлепки по телу. Ткань, раздираемая о пол. Стук. Мир Хуа Чэна стал узким, как лезвие ножа. Его глаза налились кровью, кулаки сжались до боли. — Мразь, — прошипел он. — Я найду тебя. Даже если ты спрячешься в аду — я вытащу тебя за язык и придам земле. — Посмотрим, кто кого. — Мужчина оборвал связь. Писк. Тишина. Телефон остался в руке, трещина пошла по экрану от напряжённого захвата пальцев. Хуа Чэн медленно поднял голову. Его лицо было как гранит — недвижимое, острое. В глазах не было страха. Только гнев. Чистый, выжигающий. Способный испепелить города. Он повернулся к своей охране. — Я убью их. Каждого. Поднимите всё. Номера, геолокации, базы данных. Привлечь всех. Легально, нелегально — не важно. Он посмотрел прямо, сдерживая дрожь в голосе. — Пусть только попробуют тронуть его — я разнесу этот мир к чёртовой матери. Хуа Чэн вышел из офиса как ураган, но без лишнего шума. Дверь за ним захлопнулась мягко, а потом воздух вокруг будто сгустился. Его шаги были отточены, каждый — как шаг по лезвию, словно он перешагивал через собственный гнев, не позволяя ему сожрать себя заживо. — Подготовьте всё. — Голос не повышался, но в нём было что-то такое, что заставляло людей замирать и бежать одновременно. — Поднять команду А и С. Так, чтобы в течение получаса они были на местах. Полное вооружение. Молча. Без лишних вопросов. Он шёл через частные этажи своего здания — туда, где почти никто не бывал. За металлической дверью с биометрическим замком открылась личная арсенальная. Холодный запах стали, масла, тишины и смерти. Здесь не было пыли, всё блестело, вычищено до зеркального блеска. Этот зал он построил не для демонстраций. Это был храм его мщения. Хуа Чэн не спешил. Сначала — полное тактическое обмундирование. Бронь, тонкая, но прочная, почти невидимая под обычной одеждой. Перчатки с сенсорной поддержкой. Гарнитура встроенного типа. Затем он подошёл к длинной стойке с оружием. Пальцы коснулись рукоятки чёрного пистолета с гравировкой в виде пылающего глаза. Он взвесил его на ладони, проверил затвор, зарядил. Потом — второй, поменьше, уходит в скрытую кобуру под куртку. Три ножа, каждый с уникальным балансом, идут в скрытые крепления на теле. Всё бесшумно, хладнокровно, будто он переодевался не для битвы, а для танца. На отдельной стойке лежала небольшая коробка с тонкими, почти невесомыми трекерами. Он коснулся одного пальцем, затем быстро запустил программу на планшете — экраны ожили, показывая сетку города, последние сигналы камер, маршруты транспорта. Визуализированная карта ловушки, в которую он намеревался загнать своих врагов. — Вызовите “Тень”. — Это был код. Так звали его самого тихого и смертоносного наёмника, женщину, которой он доверял, пожалуй, так же, как себе. — Пусть прочешет промзону. Я ставлю на старую бойню. — Да, сэр. — Охранник побледнел и исчез прежде, чем Хуа Чэн мог сказать ещё хоть слово. Он стоял посреди своего арсенала, как генерал перед войной, медленно вдыхая запах оружейной смазки и чистого металла. Сердце колотилось глухо, словно из глубин, где жил страх. Но страх был не за себя. Он был за того, кто однажды научил его улыбаться. За того, кто теперь мог звать его и не быть услышанным. На экране планшета мелькнул зафиксированный сигнал с уличной камеры. В крошечном кадре — фигура, отдалённо похожая на Се Ляня, держащая сумки, подходящая к прохожему… Хуа Чэн сжал кулак. В его взгляде не было жалости. Он развернулся и пошёл обратно, его чёрное пальто скользнуло по бедрам, оружие спрятано, движения — чёткие, как машина. В прихожей его уже ждали: Ши Цинсюань в расстёгнутом пальто, с раскрытым веером и хмурым выражением лица, Хэ Сюань рядом, молчаливый, но явно собранный. — Говори. — Хэ Сюань посмотрел на него. — Они забрали его. Из-за того ублюдка с аукциона. — Хуа Чэн бросил взгляд на экран с координатами. — У меня есть зацепка. — Мы с тобой. — Хэ кивнул. — Да будь я хоть в пижаме, — отмахнулся Ши, — я бы всё равно поехал. Не позволю, чтобы кто-то похищал принцесс прямо из замка. — Он не принцесса. — Голос Хуа Чэна стал низким. — Он моя жизнь. И с этими словами он вышел первым. Их машина уже ждала, двери распахнуты, дорога впереди была чёрной, как воронка в неизвестность. Но для Хуа Чэна не существовало страха. Только цель. И возмездие.

***

Сначала — пустота. Глухая, вязкая, как стоячая вода. В ней не было времени, не было боли, не было тела. Лишь ощущение, будто сознание Се Ляня медленно пробиралось сквозь плотную пелену. Он вдохнул — и сразу пожалел об этом. Воздух был пыльным, тяжёлым, пахнул железом, затхлостью и чем-то другим… прилипчивым. Резким. Страхом. Се Лянь открыл глаза. С потолка свисала одинокая лампочка, моргая, будто сомневаясь — гореть или нет. Свет обнажал облупленные стены, голый бетонный пол и следы… бурые пятна, оставленные кем-то до него. Или им же. Он попытался пошевелиться — и тут же вздрогнул: тело отозвалось тупой болью. Где-то ныло, где-то жгло. Особенно поясница, ребра, плечи. Одежда была порвана. Пятна на ней — не от грязи. От крови. От ссадин. От рук, оставивших на нём метки не силы — унижения. В горле пересохло. Се Лянь попытался встать, но ноги не слушались. Он едва смог сесть, облокотиться на холодную стену и обнять себя за плечи, будто это могло вернуть тепло или защиту. Где Хуа Чэн? Мысль врезалась в сознание, как гвоздь. Сердце ёкнуло, будто отзвалось на имя. Се Лянь закрыл глаза — перед внутренним взором вспыхнуло: белая ванная, аромат свечей, бокал в руке, и рука Хуа Чэна рядом. Голос, тёплый, бархатный: «Ты можешь спрашивать меня обо всём.» И теперь — тишина. Только издалека слышались шаги. Гулкие. Ленивые. Слишком спокойные, чтобы быть хорошим знаком. Се Лянь не заплакал. Он не позволил себе. Но в глазах что-то защипало. Он сжал зубы, посмотрел в сторону двери и едва слышно прошептал: — Хуа Чэн… я знал, что ты найдёшь меня. Он не знал, слышит ли его кто-то. Не знал, сколько времени прошло. Не знал, где он. Но знал одно — Хуа Чэн придёт. Он всегда приходит. Даже если мир обратится в прах. Тусклый свет вновь замерцал, словно предвещая чью-то тень. Дверь скрипнула, и на пороге возник силуэт. Мужчина. Высокий, плотный, с тяжёлым взглядом, в котором не было ни капли сочувствия — только злорадная усталость и желание сделать больно. Не физически — глубже. — Подъём, принцесса, — прохрипел он, подходя ближе. — Не притворяйся, я вижу, что ты в сознании. Се Лянь чуть сильнее сжался у стены, но глаз не отвёл. Губы были сжаты в тонкую линию — он не дал себе дрогнуть, даже когда мужчина наклонился и с грубым рывком поднял его на ноги. Боль отозвалась в пояснице, но он не вскрикнул. — Твой герой, знаешь ли, медлит, — продолжил тот, таща его по коридору, не утруждая себя вежливостью. Рука, вцепившаяся в его локоть, была холодной, костлявой, с царапающим перстнем. — Может, он и не собирается тебя спасать. Может, ты ему надоел. Се Лянь молчал. Но взгляд его дрогнул. Только на миг — как удар ветра по языку пламени. Мужчина это заметил. — Вот оно, — довольно усмехнулся он. — Ты начинаешь понимать. Понимать, кто ты без него. Ничто. Просто красивая кукла. Они вошли в другую комнату. Гораздо светлее. Холодный стерильный свет из-под потолка отбрасывал бледные тени. Мебели почти не было — лишь один стул и стол с разбросанными бумагами, провода на полу, какой-то металлический шкаф в углу. Всё будто из подвала старой лаборатории. Мужчина швырнул Се Ляня на стул. Спина снова отозвалась болью. — Сиди. Молчи. Жди. Если повезёт — дождёшься. Он склонился ближе, слишком близко, и выдохнул: — А если нет — ну что ж. У нас будет ещё время… пообщаться. Он выпрямился, ухмыльнулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Свет полосой падал на пол, отсекая пустоту комнаты от зазора, где слышались голоса и шаги. Се Лянь остался один. Его руки дрожали — но он всё ещё держался. Сердце билось быстро, гулко, как тревожный набат. Он закрыл глаза. Тишина. Но не та — звенящая, холодная, что царила в комнате. А теплая. Уютная. Та, что дышала ароматом чая, светом лампы, мерцанием свечей на воде. Се Лянь не сразу понял, что тонет в воспоминании. Просто на секунду глаза стали влажнее, и мир вокруг будто послушно подменился. Стены исчезли, а вместо жёсткого стула было мягкое плечо, об которое он облокотился вчера вечером. …Хуа Чэн сидел в джакузи напротив, полуулыбка играла на губах. Вино, фрукты, пар — но важнее всего были его глаза. Карие, внимательные, смотрящие не на тело, не на позу, а в самую суть. Глубоко. Мягко. Почти священно. — Ты не боишься меня? — прозвучало тогда, негромко, но с какой-то тихой тревогой. Он покачал головой. И это был ответ не только на вопрос, но и на всё остальное: Я не боюсь. Я тебе доверяю. …А потом Хуа Чэн засмеялся — легко, по-настоящему, чуть сбившись с серьезного тона. Он дразнил его. За вопросы, за неловкость. А ещё — за нежность, с которой Се Лянь пытался приготовить яичницу, помня каждое движение, которым Хуа Чэн учил его держать лопатку. Как будто эти простые действия стали ритуалом, соединяющим их на глубинном уровне. — Вот тут надо быть внимательнее… Да не бойся ты, я просто смотрю. Не кусаюсь… пока. — Не смотри тогда… — Как же, ты такой красивый, ещё и в фартуке… Что же ты хотел? Се Лянь тогда покраснел до ушей, а Хуа Чэн сдерживал смешок. Он хотел удивить, сделать приятно — и пусть яичница была подгоревшей, то утро запомнилось не вкусом, а тем, как Хуа Чэн кивнул и съел всё до последнего кусочка. Просто потому, что это приготовил он. И сейчас — сейчас всё это казалось настолько невозможным, настолько далёким, что сердце сжалось. Он не плакал. Слёз не было. Но воздух в груди будто стал холодным и тяжёлым. Как будто каждое дыхание отдавалось осколком во внутренностях. Он придёт. Хуа Чэн обязательно придёт. Се Лянь крепче сжал пальцы на коленях и закрыл глаза. Темнота теперь была не пугающей — а нужной. Он хотел удержать этот кусочек тепла внутри себя хотя бы чуть дольше. …Тишина. Она разлетелась, будто тонкое стекло, когда дверь резко открылась — и щелчок тугого замка отозвался глухо в груди. Се Лянь резко обернулся. Мир словно схлопнулся обратно: нет ни джакузи, ни Хуа Чэна, ни его голоса. Только серая комната с облупленными стенами и шаги — тяжелые, неторопливые, как шаги палача. В проёме появился он. Тот самый мужчина, с холодной, выжженной злостью в глазах. На его лице не было ярости — только едкое удовлетворение, как будто он смотрел на мешок с мясом, а не живого человека. Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней, сложив руки на груди. — Ты действительно хочешь сказать, что не помнишь его? — прозвучал голос, ровный, но с металлической нотой презрения. — Так просто? Забыл, кто он такой? Се Лянь не ответил. Он смотрел на него, пытаясь держать взгляд — но в груди всё равно росла тревога. Та, которая прорастает под рёбрами и тянет к горлу тяжёлой, липкой тенью. Мужчина ухмыльнулся и сделал шаг ближе. — Ну конечно… Золотой мальчик. Любимчик судьбы. Слишком красивый, чтобы думать. Слишком наивный, чтобы помнить, кому и что он должен. Он присел на корточки прямо перед Се Лянем, взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — А я расскажу тебе, раз память дырявая. Когда-то один ублюдок по имени Хуа Чэн поклялся твоему папочке… твоему пафосному, богатенькому папаше, что защитит тебя. Ценой своей жизни. Ну, знаешь, это было трогательно. Почти романтично. Он отпустил подбородок, встал и достал из-за пояса пистолет. Медленно, с особым удовольствием зарядил обойму, не отводя взгляда. — Вот мы и проверим, сколько у него этих жизней. У моего бати, — голос стал ниже, почти ласковым, — была одна. И он отдал её на том грёбаном аукционе. Знаешь почему? Он резко подошёл ближе, прислонил дуло пистолета к стене — прямо рядом с ухом Се Ляня — и выстрелил. Гулкий звук, рикошет гильзы, глухой звон в ушах. Се Лянь вздрогнул, зажмурился, сердце сжалось в крошечный кулак. Мужчина засмеялся коротко. — Потому что твоему Хуа Чэну вдруг приглянулась игрушка. Он не посмотрел, кому принадлежит. Он не спросил. Он просто взял. И папа сдох. Прямо на полу. И всё ради тебя. Он наклонился ближе, почти дыша Се Ляню в лицо. — Надеюсь, ты стоил того. Очень надеюсь. Он отстранился, будто бы нехотя, и бросил пистолет на стол рядом. Затем посмотрел на него с ядовитой усмешкой. — А теперь сиди. И жди. Посмотрим, сколько времени займет, прежде чем твой спаситель снова попытается играть в героя. Он повернулся и вышел, не хлопнув дверью — как будто даже не нужно было подчеркивать свою силу. Страх уже сделан. Остальное — дело техники.

***

Салон машины был напоён тишиной. Но это была не та тишина, что даёт передышку. Это была тишина на грани шторма — когда каждый вдох как треснувшая струна, и даже легкий вздох может стать спусковым крючком. Хуа Чэн сидел за рулём. Руки на кожаной обивке крепко сжимали руль, так что костяшки побелели. Глаза — лезвия. Приборка показывала чуть больше ста, и стрелка неуклонно ползла вверх. Машина летела по городу, петляя сквозь улицы, сигналы, мигающие огни. И всё равно казалось — слишком медленно. Слишком долго. Справа, на переднем сиденье, Ши Цинсюань вцепился в поручень дверцы, едва не теряя свой вечный веер. Он мелькал то у лица, то на коленях, то вновь в руке — словно ритуальный якорь спокойствия. — Хуа Чэн… — осторожно начал он, — я всё понимаю, правда. Но если мы врежемся, толку будет ещё меньше. Может, чуть прит— — Нет, — отрезал тот. Голос был не то хрипом, не то сдавленным рычанием. — У меня мало времени. Они думали, что смогут играть со мной. Сзади, сидя с прямой спиной, Хэ Сюань молчал. Но пальцы его неспешно перебирали корпус огнестрела. Он знал: сейчас не время говорить. Сейчас нужно быть рядом. Оружие было проверено ещё трижды. Но даже так, он вновь проверил затвор, движение скользнуло точно и хищно. — Мы почти там, — выдохнул Хуа Чэн. Голос всё ещё тихий, но за ним была такая ярость, что от неё будто вибрировал воздух. — Они выбрали мёртвое место. Старая промзона за городом. Подвал под бетонным цехом. Думают, я не доберусь. Ши снова вдохнул и выдохнул. Он знал этого Хуа Чэна. Холодного. Опасного. Грозового. Но именно сейчас, глядя на то, как тот стискивает руль, как моргает реже обычного, — он понял: это личное. Не просто месть. Не просто ответ. — Се Лянь сильный, — мягко произнёс Ши, — он продержится. Он ждёт тебя. Ты же это знаешь, да? Хуа Чэн сжал челюсть. Тихо выдохнул. — Я должен был проснуться. Я должен был услышать, когда он выходил. Я должен был— — Не должен, — перебил его Ши, мягко, но твёрдо. — Он ушёл, потому что хотел приготовить тебе завтрак. Не забывай об этом. Машина резко свернула на грунтовку, заехав за бетонную арку старого тоннеля. Впереди тянулись развалины завода — мёртвое место, проросшее травой и тенью. Хуа Чэн выключил фары. Резко, без слов. Машина заглохла в тишине, которая резала слух. — Он там, — прошептал он, уже выходя. — Я это чувствую. И если хоть волос упал с его головы — я сожгу этот мир до пепла. Хэ Сюань молча кивнул. Ши подтянул рукава. И все трое направились вперёд — в ту самую темноту, где был Се Лянь. Здание встретило Хуа Чэна гулкой пустотой. Воздух внутри был пропитан пылью, старой ржавчиной и сыростью, что въедалась в лёгкие. Каждый шаг по бетону отзывался эхом, и даже дыхание казалось слишком громким. Он двигался быстро, но осторожно, будто чувствовал, как вибрациями пола можно разбудить засады. В руках — пистолет. Настроен, заряжен, точно сжат. В глазах — цель. Он миновал пролом в стене, спустился по бетонной лестнице, где не горел ни один светильник. Вспышки от мобильного фонаря лишь высвечивали облупившиеся стены, пятна на полу и следы… следы обуви. Когда Хуа Чэн оказался внизу, сердце сжалось. В центре комнаты, среди облупленных стен и разбросанных ящиков, под одиноким светом лампы — сидел Се Лянь. Руки связаны. Голова чуть опущена. Его волосы прилипли к вискам, губы казались треснутыми, и одежда висела неровно — в ней было что-то потерянное, разбитое. Но он был жив. — Се Лянь… — голос Хуа Чэна дрогнул. Он сделал шаг вперёд, но внезапно… — Стой, где стоишь. Голос раздался сзади Се Ляня. Хриплый. Глухой. В нём было что-то болезненно личное. И злое. Из темноты вышел мужчина. Его лицо было затенено, но в руке — чётко, ярко в отсвете лампы — блестел пистолет. Дуло упиралось точно в висок Се Ляня. — Ещё шаг — и я его размажу по стене, — спокойно произнёс он, будто бы говорил о погоде. — И тогда ты получишь своего принца, но уже в закрытом гробу. Хуа Чэн остановился. Пальцы на рукояти дрогнули. Глаза впились в чужие — острые, чужие, пустые. — Так вот ты какой, Хуа Чэн, — продолжал мужчина, ухмыляясь. — Живая легенда. Призрак с кошельком. Но вот смотри на себя сейчас — смотри, как дрожит дыхание, как сжимаются пальцы. Что, страшно? Хуа Чэн стиснул зубы. — Отпусти его. — Не-а. Видишь ли… — он дёрнул Се Ляня за волосы, и тот застонал, едва приподняв голову. Хуа Чэн шагнул вперёд, но пистолет тут же щёлкнул — угроза стала явной. — …твой миленький мальчик — это мой козырь. Не хочешь узнать, что чувствовал мой отец, когда ты пустил ему пулю в лоб? Он, кстати, тогда как раз глазел на этого. Говорил: “Хочу такую игрушку”. Как думаешь, папочка успел помечтать? Хуа Чэн дышал тяжело. Мир сужался до точки, где был только Се Лянь — измождённый, но живой. Он смотрел прямо в глаза Хуа Чэну. Без слов. Только взгляд. Как будто говорил: “Я здесь. Я держусь. Не отпускай меня”. — У тебя есть шанс, — прохрипел Хуа Чэн. — Сдаться. Уйти. Жить. — Не хочу, — усмехнулся мужчина. — Я хочу смять твою жизнь. Хочу, чтобы ты потерял всё. А потом… потом посмотрим, как ты захочешь жить дальше. Он ещё раз дёрнул Се Ляня, прижимая его к себе. — Начнём отсюда? Хуа Чэн сжал пистолет. Его голос стал тихим. Опасным. — Убери руки. От. Него. И в этот момент где-то в темноте за его спиной щёлкнул металл. Хэ Сюань появился из тени слева, держа на прицеле напарника того, кто стоял с пистолетом. Ши — у входа — уже связался с людьми. Окружение готово. Но до выстрела оставалась всего секунда. Разговор застыл в воздухе, как трещина в стекле — вот-вот всё рухнет. Пальцы на спусковых крючках дрожали, губы мужчины расплылись в хищной усмешке. Он слишком наслаждался контролем. Слишком рассчитывал, что в этот раз будет он — победитель. Но он не знал Хуа Чэна. — Последний раз повторяю, — произнёс Хуа Чэн, медленно поднимая руки, как будто сдавался, — убери оружие. Ты ещё можешь выбрать жизнь. — А ты выбрал смерть, — прорычал тот. Раздался щелчок. И всё началось. Секунды растянулись в вечность. Хлопок. Выстрел. И прежде чем холодный металл коснулся кожи Се Ляня, всё изменилось. Тело. Тепло. Стена. Он не понял, как — но Хуа Чэн бросился вперёд, как ураган, как щит, как буря, и закрыл его собой. Звук пули прорезал воздух. Мясо. Кровь. Крик. Се Лянь почувствовал это, прежде чем увидел. Тело Хуа Чэна ударилось о него, согнувшись. Горячее, тяжёлое, живое. Он упал вместе с ним. Всё вокруг взорвалось криками, выстрелами, командами, грохотом. Но для Се Ляня время остановилось. Он больше не слышал ничего. Ни грохота, ни топота, ни ярости. Только — хрип. — Хуа… Чэн? Он поднялся на колени. Кровь — тёмная, липкая — уже пропитала рубашку Хуа Чэна с левой стороны. Он держался за бок, пальцы окрасились до самых ногтей. Он был жив. Жив. Но ранен. — Тц… — Хуа Чэн чуть улыбнулся, скривившись, — Прости… не хотел испортить утро. Губы Се Ляня задрожали. Он едва мог дышать. — Зачем ты… Зачем ты это сделал… ты… ты мог погибнуть…! — Потому что… — Хуа Чэн поднял взгляд, в котором горело всё: боль, любовь, решимость, — я обещал. Себе. И тебе. Что никогда больше не позволю, чтобы ты страдал один. Выстрел где-то рядом. Кто-то закричал. Кто-то звал. Но Се Лянь больше ничего не слышал. Всё было здесь — в этом взгляде. В крови. В дрожащих пальцах. В нём. Он прижал его к себе. — Пожалуйста… держись. Ради меня. Ради нас… В этот момент Хэ Сюань и его люди вломились в помещение — мгновенно обезоружили нападавших, включая того, кто держал пистолет у виска Се Ляня. Ши Цинсюань подбежал следом — со страхом в голосе, оглядывая раненого друга. Но Се Лянь уже был с ним. Уже держал его. Уже шептал ему, будто те слова, что он не успел сказать раньше, выливались сейчас, с каждым сдавленным выдохом. — Не умирай… Хуа Чэн… я не смогу без тебя. А Хуа Чэн, даже с раной, даже в полубессознании, ухмыльнулся сквозь боль. — И ты говоришь это только сейчас?.. Вот уж драматично… И потерял сознание прямо на чужих руках..