The bitter taste of tenderness.

Пустота в глазах Эндрю не пугает Нила, не сейчас, когда собственные отражают ту же безду. Кончики пальцев подрагивают в такт тихому шелесту одежды, когда Нил устраивается на чужих коленях, ерзая, ища самое удобное положение. В его душе зияет пустота, и кажется, что дьявол действительно забрал её, услышав мольбы Нила о свободной жизни. За всё приходится платить, а сатана никогда не был никем иным, как хладнокровным продавцом. Возможно, он немного поддался соблазну дьявольской коррупции, но если душа — это цена спокойствия, то он согласен. Он находит это странное, хрупкое спокойствие в меланхоличном течении времени, в редких, но острых вспышках раздражения. Это не ощущается как усталость — это становится его новой константой. Смерть. Рассвет. Абрам. Пустота. Мазолистые, горячие руки Эндрю обнимают его талию, сжимая кожу на мгновение так сильно, что Нил чувствует не боль, а жгучее тепло, словно проводит кончиками пальцев по языкам пламени. Поглаживания этих рук почти не ощущаются сквозь паутину шрамов, он слышит лишь шорох ткани и едва уловимый сбой в ритме собственного сердца, когда осознаёт холодную, пустую нежность этого жеста. Нежность, противоречащая всему, что он знает об Эндрю. Жестоко — хочет сказать он, но слова застревают в горле, словно комок горечи. Нил чувствует острую необходимость уничтожить это чувство, истребить его, как истребляют врагов, унять эту непрошеную нежность, которая просачивается из чужих пальцев, словно яд. Он пытается отстраниться, но тело само собой прижимается к Эндрю, ища тепла, ища опоры. Эта нежность кажется ему опаснее любой ненависти, потому что она разрушает. Нил знает, что эти руки могут быть жестоки. Он видел это собственными глазами. Он чувствовал это на своей собственной коже. Эндрю, проводя пальцами ниже, оглаживает Нила по бёдрам с властным, собственническим нажимом. Движение резкое, почти грубое, но в нём нет злобы, только глухое желание обладания. Он подаётся вперёд, приглашая Нила склониться к его губам, почти принуждая к этому жесту. Нил хочет почувствовать, ощутить плотность его губ, попробовать их на вкус, хотя заранее знает, что они будут горчить. Весь Эндрю горчит. В пустоте его разума раздаётся лишь неумолкающий, назойливый треск. Он хотел бы иметь в голове поглощающий всё вакуум, хотел бы молиться Богу, умолять о прекращении этой мучительной игры. Он понимает, что вселенная — это баланс пустоты и твердости. Язык Эндрю, приятно тёплый, почти обжигающе горячий, влажный, с едва уловимым привкусом табака, скользит по губам Нила. Нил отвечает на поцелуй, лениво покачиваясь на коленях Эндрю,пока чужие руки обхватывают поясницу. Он прижимается к нему, сталкиваясь с Эндрю до мелких искр, но Нил чувствует это не как лёгкое прикосновение, а как укол множества острых металлических игл. В его ногах, слегка дрожащих, разливается липкая вялость, и он не хочет шевелиться, когда чужие руки тянут его бёдра вперёд, заставляя двигаться в заданном ритме. Нил хочет лишь молчать, раствориться в своей прекрасной, пугающей тишине. Он хочет тонуть в омуте апатии, не делая попыток спастись, не борясь с нарастающим чувством обречённости. Он позволяет себе отдаться этому чувству, отдаться Эндрю целиком, позволить Эндрю прикоснуться к нему, к его боли, к его одиночеству. Он хочет отпустить себя, позволить чужой руке затронуть его, обвить его лодыжки, словно водоросли, в немом, холодном спокойствии. Спокойствии смерти. Спокойствии, которого он так отчаянно жаждет, не желая признать, что одновременно боится. Чужие руки, сильные и властные, цепляются за пуговицу на его джинсах. Нил шепчет тихое «да», едва слышное даже ему самому, прилагая усилие, чтобы оторваться от баюкающего тепла Эндрю. Он поднимается, скованный движениями, раздеваясь медленно, краем глаза замечая обнажённую, бледную кожу на спине Миньярда. Розовые, едва заметные царапины от ногтей пролегают вдоль позвоночника, и Нил, надеясь почувствовать хоть малейшую вину, но ощущает лишь жгучее желание разодрать эти царапины, превратив их в кровоточащие борозды. Нельзя. Он хочет, чтобы его собственная кожа покрылась отметинами, хочет вновь почувствовать боль, ощутить, как адреналин бьёт в венах, заставляя всё тело пылать. Хочет почувствовать в своих пальцах ту самую нервную энергию, которая обычно заставляет его трепетать. Он ложится на постель, и холодные простыни ощущаются намного морознее, чем снежные сугробы. Эндрю над ним — это аксиома, не требующая доказательств, и Нил искренне верит в это где-то глубоко в закоренелой темноте своей души. Чужие пальцы внутри него — вовсе не чужие, и его тело отзывается на каждое прикосновение, заставляя его выгибаться, когда Миньярд попадает в простату, заставляя скулить, как умирающий пёс у обочины. Он чувствует удовольствие, проходящее по его телу градом, и расслабление, затмевающее разум, лишающее его способности мыслить. Он доверяет Эндрю настолько, что готов погрузиться в этот омут с головой, зная, что как бы он ни хотел отпустить чужую ладонь, он привязан к Эндрю прочно, навсегда. Член, распаляющий его изнутри, оставляющий ожоги, входит немыслимо медленно. С приоткрытых губ срывается короткий, сдавленный стон, голова запрокидывается назад, и на его шею ложится ладонь Эндрю, сжимая неровно бьющийся пульс. Нил не против умереть от этих рук. Эндрю толкается неспешно, размеренно, он знает, что Нил хочет чего-то более грубого, более жёсткого. Но он не спешит, не торопит события, он позволяет Нилу отдаться своим чувствам, отдаться ему полностью. Он отдаётся этому моменту, позволяя всему идти своим чередом, отдаваясь потоку чувств, который захлестнул их обоих. Он не стремится ускорить, не пытается контролировать. Он просто есть, и этого достаточно. Этого достаточно, чтобы Нил стонал, выгибался, чтобы Нил полностью и без остатка принадлежал ему в этот момент. Этого достаточно, чтобы чувствовать себя живым. Это медленная, мучительная смерть, подобная жизни в безликой толпе, и Нил чувствует отчаяние, когда Эндрю игнорирует его просьбы ускориться, не даёт ему кончить, заставляя цепляться за его плечи в сопротивлении. Его тело пылает, но это не наслаждение, а жгучая боль от подавленного желания. Это не физическая близость, а медленное, издевательское уничтожение. Физическое наполнение — ничто по сравнению с моральным опустошением. Нил чувствует себя пустым сосудом, в котором нет ничего, кроме жгучего желания и безысходности. Эндрю, без желания самого Нила, никогда не сможет его по-настоящему наполнить. Он может заполнить его своим телом, своим присутствием, но душа останется голодной, жаждущей того, чего Эндрю дать не способен. Мир вокруг сужается до бесформенной серой массы. Эндрю над ним глухо стонет, и Нил тянется к нему, выгибаясь дугой, прижимаясь всем телом. Это короткий момент, вспышка яркого света, прорывающегося сквозь пелену серости, когда оргазм накрывает его тихим цунами, сметая с ног. Это не наслаждение, а облегчение, кратковременное забвение. Это тихая, леденящая пустота, в которой нет места ни радости, ни боли, ни надежде. Только безмолвная, вечная колыбель, качающая его в бесконечном круговороте. Это не конец, а только начало нового витка.