Au village en février

Февраль погодкой не балует: за окошком уж стемнело, хоть и шести часов ещё кукушка не пробила. В деревенских полях властвует метелица: все снегом забросала и крутит-вертит, ничого не видать — все пеленою снежною закрыто, запрятано на все засовы. Воет зимушка-метелица, чует, что весна ей на пяты наступает, нервничает. Ветер так и врывается в стекла, мычит свою заупокойную песеньку, аукает. Буря мглою небо кроет вихри снежные крутя То как зверь она завоет, то заплачет как дитя. Дельно сказано — так что ж я буду распинаться вам? Неужто никто не бывал в деревне суровой русскою зимою, не засынал с колыбельными матушки-метелицы? Коли бывали, так сами ведаете, нечего мне листы марать. А коли не бывали, так многое теряете, товарищи. На то и дана нам наша родина-мать, с её-то дивными морозами да зимами сказочными, да постыдится мой читатель, коли всем этим пренебрегал, да только по балам шляться умеет, да мазурку со столичными напудренными дамами отплясывать! То ли дело деревня! Але не все мой восторг разделяют — вот Онегин: сидит, в окно пусто поглядывает, скучает! Как сказал бы Лорд Байрон, сплин его изъел. Но я пожалуй выскажусь нашим великим и могучим: тоска смертна на Евгения напала. Да давно уж. Из города сбежал в уединенье, да только и деревня души его не лечит — скучно. Замкнутый круг, не так, читатель? Па-ра-докс! Одним словом — парадокс. Но в окне ничего не меняется. Взгляд юноши перемещается на комнату — просторный, вытянутый кабинет. На столе свеча стонет — нагар уж давно снять пора — старая свеча, воск-то по всем сторонам поразливался, да огонек нервный какой-то — все дребезжит, то запылает, то едва ль горит. Около стола — шкаф с альманахами да томами толстыми — траурной тряпицей завешанный, как похоронил книги! А на них пыль обосновалась — лежит уж уверено, хозяйничает, белым налетом потихоньку всё прикрывает да прикрывает… Ах, скука смертная! Евгенья уж и тянет в сон. Да прав он будет, чем ещё себя занять? Ходить, и думать, и мечтать, и на погоду пороптать, да о былом повспоминать. И на часы все поглядать, тем вновь печали возвращать — стоит неумолимо час, как будто проверяя нас: достойны ль встречи мы весны? И коли так, то стой да жди: ходи, смеряй шагами дом, и может, через пару дён, заслышим вешние шаги, разбудим бедное души давно застывшее волненье, и вновь почуем загляденье невероятное тоски прекрасной Русское Весны И вот, в подобных настроениях, сдобренных скукой и печалью тянется февраль. Просыпаешься, оглядываешь из окна выпавшие за ночь сугробы, устало вздыхаешь и выходишь «развлекаться»: измеришь комнаты раз сто, да так, что надолго запомнишь, где и какая половица скрипит, да сколько линий исчерченно на обоях на каждой стене. Начнёшь думать, якобы сходишь с ума, а стрелки-то всего на четверть часа сдвинулись. Дотянешь до вечера, разденешься, ляжешь, а с утра по новой начинай. Читатель спросит (я уверен, что спросит), в чем ж тогда прелесть этой деревенской поры, какую я так усердно расписал ещё в первых строках? Но хоть раз выйдешь морозным утром, запряжешься в сани, проедешься по бескрайним просторам — навсегда запомнишь. И черт с ними, с этими скучными днями, а то и неделями в заточеньи, когда вдыхаешь морозный воздух да чуешь, как кровь в жилах разгоняется! Ух какова эта пора! И да простит мне Строгий Судья — мой читатель, кем бы он ни был, что я так избегаю нашего героя, предпочев ему чудную Русскую природу. Читатель, поверь, не в силах я избежать описаний её, ведь было бы это кощунством, да й каким! Но так и быть, вернусь к Онегину, да постараюсь больше не плошать. И Строгого Судьи уж лишни час не занимать. Впал Евгений в дрёму. Но ненадолго: слышится голос чей-то. Тихо-тихо, ненавязчиво. И знакомый-то какой! А голос стихи читает: спокойно так, негромко, осторожно. Но выразительно. Хочешь не хочешь, да вздрогнешь в такой-то ситуации. Онегин четко осознавал, что в комнате был один, а слуги уж такого голоса не имели, да стихов отродясь не видывали. Боязно оборачиваться, да игнорировать того хужей. И что ж Евгений видит? Пред камином, весело трещащим да полыхающим, стоит боком от Онегина юноша: в белых одеждах, с широкими плечами. А на плечи мягко ниспадают темные пушистые кудри с белыми хлопьями снега. На устах — усмешка: искренняя, наивная — одним словом: юношеская. И очи у него добрые-добрые, до боли. Ленский. Конечно. Разве мог Онегин спутать своего сердечного друга с кем-то? И голос сразу узнался. Однако с осознание появился и леденящий душу ужас: Ленского похоронили три недели назад. Три. Недели. Назад. Владимир, точно почувствовал взгляд, тут же обратился: — Евгений, что ж вы гостей-то не встречаете? На его лице все ещё сияла добродушная улыбка. Все как раньше. И ведь хотелось верить. — Владимир? — Онегин пытался сделать свой голос ровным, но тот все же предательски дрогнул. Ленский уже успел вновь обернуться спиной к нашему герою, проворачивая угли в камине. — А кто ж ещё? Неужто вы мне не рады, Евгений? — Не может этого быть. — А от того ли не может быть, — медленно начал Ленский, постепенно впервые поворачиваясь лицом к собеседнику, — что вы меня собственными руками убили? На последних словах Владимир полностью развернулся, представив взору любезного друга истинное свое лицо: зияющую в груди дыру, от которой по телу разбегались почти черные струйки и окровавленную рубашку, пустые глаза, синие губы и лицо белее снега. —Я… — трудно придумать ответ в такой ситуации, не правда ли? — Прости?.. Ленский негромко рассмеялся: —Жень!.. Что прощения просить, коли я уже в земле… —Именно. Мертвым положено спать в гробах. — страх сменился нервозной холодностью. — Вот как ты со старым другом? А ты как? Хорошо спится, когда у тебя руки в крови? Же-ень! Ты — убийца. Последние слова бьют, нибы удар топором. То, что без малого месяц упорно отрицалось, Онегину бросают в лицо. И тем не менее, в лице Володи нема ни ненависти, ни жажды мести, ни злобы. Лишь разочарование в стеклянных глазах. Глаза его все ещё добрые. Лишь печальные. А вышесказанное из его уст — горькая правда, не упрек. — Что ж вы побелели-то, Евгений? Али не по нраву я вам ныне? Сами ведь меня таким сделали!.. Евгений не отвечает. Оглядывает комнату: свеча на камине затухла, а та, что на столе мерцает как не в себя. И за окном нешто стихло… Когда он нервно сглатывает, стараясь игнорировать нахождение в кабинете мертвого, и оборачивается к окну, Ленской все так же разочарованно делает шаг назад и… Поднимает револьвер!.. …Онегин отходит от сна, резко дернувшись в кресле от фантомного выстрела в грудь. В ушах продолжает набатом бить выстрел. И прежде чем сердце прекратит свой бешенный стук, приходит осознание, что в кабинете он один, и что это был дурной… Нет, ужасный сон. Вьюга лишь усилилась, и завывала сильнее. Свеча горела тускло. Когда леденящий ужас притупляется, появляется вопрос: «что за чертовщина?!» И тут даже Татьяной быть не надо, да Мартына Задеку читать не обязательно, чтоб разуметь, что покойники просто так не приходят. Не к добру… В эту февральскую ночь Евгений глазу не сомкнул: читал, сам не разбирая что. Но ещё долго ему чудилось, будто по ладоням стекает багровая, почти черная кровь.