Время (не) лечит

Стив понятия не имел, зачем прилетел в такую даль. Чтобы что? Но жизнь его, наполненная безусловно самыми важными делами, которые, впрочем, не касались его лично, иногда казалась ему невыносимой. Просыпаясь утром, он частенько с десяток утекающих в прошлое минут пытался найти причину встать с постели и, не найдя, все-таки тяжело и нехотя поднимался. Вот уже... три года, шесть месяцев и восемнадцать дней Стив чувствовал себя пустым вагоном, катящимся по гладким рельсам с идеально выверенной скоростью. Не сбавляя на поворотах и почти никогда не уходя на запасные пути. Самолет заложил широкий круг над лазурным морем, и сердце впервые за долгое время (три года, шесть месяцев и восемнадцать дней) забилось чаще. Стив понятия не имел, что ждет его на этой согретой солнцем и омытой морями земле, не знал, чего ожидает от этой спонтанной поездки, что хочет понять о себе... или о нем. О том, чье имя он старался не произносить даже мысленно, потому что оно причиняло боль. Словно открывалась неприметная дверь в кладовку, полную полуразвалившихся коробок, потускневших сувениров из прошлого. И скелетов. О да, там, за этой дверью, их было более чем достаточно. Стив ни разу не заглянул ни в одну из коробок, оставшихся там, в пыльной кладовке. В первую же ночь тогда, под обезболивающими, обескровленный, упавший в контролируемый медикаментозный бред, он сложил в эти коробки свое прошлое и закрыл чертову дверь. А ключ от нее выбросил. Как тогда казалось — навсегда. Но постепенно то, что он запер там, безжалостно отрезав по живому, упрямо прорастало в нем. Знакомая мелодия, льющаяся из раскрытого чужого окна, запах свежей лазаньи, парфюма, кожаных сидений, звон ключей, внезапно раздавшийся чей-то теплый смех, первый мороз или вкус глинтвейна — иногда это все вскрывало его, пробивало наросшую толстую шкуру, травило старые раны. Он не забыл. Не смог или не захотел — какая разница? Все то, что не было высказано, выяснено, било иногда по вискам, заставляя заходиться от боли его давно ко всему привыкшее, отвратительно здоровое сердце. Прошлое бродило в нем, как молодое вино. То опьяняя счастливыми снами, в которых все было по-прежнему, то разливаясь по телу тяжелым похмельем и головной болью. Он ничего не решил. Не пережил. Не проработал, не отпустил. Не простил. Дело, наверное, было именно в этом. Стив вообще не умел прощать, с детства. Он никогда ничего не забывал даже тогда, когда не мог похвастаться эйдетической памятью. “Злопамятный, как все ирландцы”, — говорил Баки, смеясь, и был, наверное, прав. Иногда Стив спрашивал себя — чего я хочу? И ответа на этот вопрос у него не было. Сделать как было? Но не бывает, чтобы стало как было — ни в одной сказке ни у кого этого ни разу не получилось, что уж говорить о реальной жизни. Куда бы ты ни шел, ты берешь с собой себя — Стив знал об этом как никто. Вот и в прошлое, получи он возможность туда вернуться, он потащил бы все это: тоску пятничных вечеров, одиночество в толпе и знание о том, как все было на самом деле. Даже тогда, в самом начале, до странных разговоров и отведенных взглядов. До “ничего личного” и глупой драки в долбаном лифте. Стив помнил, как заставил себя зайти в чертов лифт сразу, как только Трискелион был восстановлен — в конце концов, он никогда не бегал от проблем и умел их признавать. Он думал, что это причинит ему боль, но не ощутил ровным счетом ничего, и это испугало его даже больше. Он не боялся мест, куда можно было зайти. Вещей, которые легко выбросить. Людей, с которыми можно расстаться и больше никогда не видеться. Но после крушения Трискелиона он ощущал себя “женатым на мертвеце”, хоть никогда бы никому в этом не признался. Он долго — три года и месяцев этак шесть — не признавался в этом даже себе. Старался не думать о белой обезьяне. Не видеть солнца, просто закрыв глаза. Не думать. Не дышать. Не жить. Не рассосалось, как сказал бы Тони. Чуда не случилось. Требовалось хирургическое вмешательство, хотя суперсолдатский организм привык обходиться без подобных глупостей. Но, видимо, хоть рана затянулась, чертов осколок волшебного зеркала остался внутри. Там, под гладкой кожей. И стоило чуть глубже вдохнуть или резко пошевелиться, как он давал о себе знать. Резкой болью. Медленно просачивающимся в кровь ядом. Вспышками гнева, вызываемыми самыми неожиданными триггерами. Запах сигарет, горечь кофе, шорох шин по мокрому асфальту — и тонкий пузырь, воображаемая защита от окружающего мира, вдруг лопался, сдирая кожу, и сказать, что это больно — не сказать ничего. Стив хотел вычистить изнутри всю ту муть, которая скопилась в нем. Вернуть внутреннее спокойствие, даже некоторый пофигизм, как говорил Баки. Если для этого нужно встретиться с прошлым — пускай. Наверное, будь человек, имени которого Стив не произносил даже мысленно, жив, все было бы проще. Они бы поговорили в последний раз, и чертова кладовка исчезла бы внутри вместе с осколком волшебного зеркала. Может, не сразу. И не безболезненно. Но вряд ли, получив ответы на все свои вопросы, Стив и через три с половиной года просыпался бы с ощущением золотистого счастья, оседающего на коже волшебной пыльцой, превращающейся в напалм, стоило ему осознать реальность. Это нужно было как-то прекратить. Открыть кладовку, спокойно, как бы ни было тяжело, разобрать каждую коробку, выбросить все ненужное. Попытаться понять. Впустить внутрь соленый ветер, вытереть пыль. Но Стиву было мало этого всего, он хотел понять. Прикоснуться к тому, до кого уже не мог дотянуться физически, хотя бы так — через то, что тот действительно любил. Это, возможно, отдавало манией, но Стиву иногда снились оплетенные диким виноградом столбы и кованые ворота между ними, каменные вазы на улицах, неожиданно попадающиеся фонтаны, каждый из которых звучал по-своему. — А по вторникам и воскресеньям открывается рынок на мосту, — Брок смеется и делает еще глоток вина, а потом обнимает Стива и прикрывает глаза. Он очень редко видит его таким — беззаботно-расслабленным, нежным, веселым. — Мама мия, сколько там хлама! От византийских подсвечников до сумочек “Шанель” по моде тридцатилетней давности. Хочу поехать туда с тобой. Целовать в гулкой прохладе арки, ведущей на площадь со сквером посередине. А потом купить кофейную пару из тонкого фарфора и усадить тебя на балконе. Пусть развеваются тонкие шторы, а внизу шумят люди. Вечером под окнами будет звучать музыка, все будут петь и танцевать, а у нас если не будет желания спускаться, то я накрою прямо на балконе. Морепродукты и вино. Господи, Стив, я так хочу этого, невозможного. Именно с тобой, слышишь? Уложить потом тебя на середину огромной кровати в полупустой комнате и любить. Так, чтобы твои охрененно длинные ноги подпрыгивали у меня на плечах. Стиву смешно. Он тоже немного пьян, Брок уже частично перешел на итальянский, они возятся в в постели, рискуя перевернуть поднос с вином и сырами на тумбочке, за окном давно темно, и завтра один из тех немногих дней, когда с утра никому никуда не надо. Стиву тепло с этим человеком, о котором он почти ничего не знает, кроме того, что есть в досье. И так хочется верить, что это продлится хоть сколько-нибудь долго. — Полагаю, можно потренироваться, — Брок наконец оказывается сверху, и глаза его блестят в полутьме. Он мягко выговаривает согласные, и это выдает его акцент, которого обычно почти не слышно. — Потренироваться? — спрашивает Стив, хотя и так понятно, к чему все идет, но ему нравится, когда Брок проговаривает вслух некоторые вещи. — В чем? — В укладывании твоих охуенных ног на мои плечи. — На не менее охуенные, я полагаю. Брок первый раз слышит от него обсценную лексику, а потому на мгновение замирает с приоткрытым ртом, а потом все-таки смеется и целует, целует, целует. Он вообще любит целоваться, этот Брок, которого, кажется, можно уже назвать своим. Он и был его. До последнего. До момента осознания, что Стив все-таки не знает о нем ничего, да и в досье нет и половины того, что должно было быть. Брок его до сих пор. Такой, каким был почти до самого конца. До “ничего личного”. До записки, которую Стив нашел в их “доме для встреч”, слова из которой до сих пор будто вытатуированы в мозгу. Каждое. Самолет летел над лазурным морем, а Стив думал о том, что и это море, и темнота гор, виднеющихся вдали, — все это было до них. Другие люди точно также думали, что это все принадлежит им, а на самом деле это “владение” оказывалось короткой вспышкой на фоне вечности их существования. И что, по сути, владеть чем-то так же бессмысленно, как ощущать эмоции, потому что все равно умрешь. Но пока ты жив, пока горишь яркой точкой на фоне темноты, нужно и владеть, и любить, зная, что потеряешь. Иначе не имеет смысла жить, зная, что умрешь. *** Едва выйдя из аэропорта в Палермо, Стив позволил себе на секунду закрыть глаза, настраиваясь, пытаясь почувствовать, какая она, земля, любимая столькими людьми? Вскормившая тысячи поколений темпераментных жизнелюбцев, обжигающих собой, оставляющих в душе незаживающие раны. Что такого особенного есть здесь, в этой страстной знойности рощ и иссушающем любую тоску степном жарком ветре, наполненном запахами разнотравья. Он хотел дать себе еще один шанс. Себе и той Сицилии, которой у него так и не случилось с Броком. Сначала Стив хотел арендовать машину. Объездить все побережье. Посетить Сиракузы, подняться на Этну, но потом он подумал, что в его жизни и так достаточно рутины, планов, расписания и тревожности. И теперь он ехал на приятное свидание с прошлым человека, которого так и не мог забыть. Так что план у него если и был, то весьма приблизительный. Он еще раз проверил адрес, прежде чем поймать такси, хотя знал его наизусть. Тупая игла снова проткнула сердце, но тут же исчезла. Человек ко всему привыкает, не так ли? Такси остановилось мгновенно, стоило отойти подальше от входа и поднять руку, Стив поздоровался, пока не очень уверенно выговаривая слова, но адрес назвал, а водитель улыбнулся и пообещал доставить его в лучшем виде. Стиву не хотелось разговаривать. Он устал за долгий перелет с пересадкой, больше от вынужденного бездействия, и теперь смотрел на проплывающие мимо красивые дома, уже прячущиеся в сумерках, походя отмечая интересные уголки с фонтанами, живописные изгороди и удивляясь совсем другому освещению. А потом мысли вдруг свернули к прошлому, как это частенько с ним бывало, и Стив вспомнил, как нашел завещание. Там, в их “квартире для встреч”. То просто лежало под письмом, написанным Броком накануне его смерти. Стиву тогда хотелось только одного — разорвать чертовы бумаги на мелкие клочки, кинуть в одну из коробок в воображаемой подсобке там, внутри. Оставить среди прочих неразобранных вещей. Но отчего-то он прочел и то, и другое. Одним из пунктов в разделе “недвижимость” значилась большая квартира в центре Палермо. А в последней строке письма мелким знакомым почерком было выведено: “Я так и не повез тебя туда, Детка. Поезжай без меня, когда будешь готов. Или когда станет уж совсем невмоготу. Что бы кто ни говорил тебе обо мне, знай…” На этом письмо обрывалось — текст был так густо зачеркнут, что прочитать его было совершенно невозможно, но Стив мог бы предположить, что именно хотел сказать ему Брок. И вот пришел тот день, когда Стив готов был это услышать. Он специально не узнавал, что с той квартирой, только получил у душеприказчика небольшой пакет с мелочами, среди которых были и ключи — один, судя по монструозности, открывал калитку во двор, а второй входную дверь. Может, и наоборот. После всего пережитого Стив был уверен, что уж с ключами-то он разберется. Завещание и выписка о вступлении в наследство со справкой об уплате всех налогов лежали в тонкой папке на дне сумки. Просто на всякий случай. — Вот, синьор, номер тридцать два. Хорошего вам вечера! Поблагодарив, Стив расплатился и, не став дожидаться сдачу, вышел из такси. Дом оказался довольно старым, большие окна всех четырех этажей смотрели на проезжую часть, в некоторых из них зажегся свет. Стив знал, что в нужной ему квартире обязательно будет балкон — потому что он знал Брока, имевшего суперспособность четко воплощать свои фантазии. Так вот балкон был только на четвертом этаже — занимал часть дома, являясь, скорее, террасой. Водитель остановил прямо возле входной арки, перегороженной резной решеткой. На первом этаже располагалось кафе, нарядные люди сидели там, пили кофе, одуряюще пахло свежей выпечкой, и Стив впервые за долгое время ощутил, что голоден. Что ж, вопрос с завтраками был, похоже, решен. Монстроключ легко отпер решетку, и Стив вошел в арку. Его шаги гулко отражались от стен, он понятия не имел, куда ему идти дальше. У входа во внутренний дворик, засаженный пальмами и плетистыми розами, обнаружилась табличка с номерами квартир и именами жильцов. Напротив нужного Стиву шестнадцатого номера значилось “Б. А. Савояджо”. Надпись была старой и пожелтевшей. Но указание “вход Б” вселяло надежду, что не придется бродить тут до темноты, отыскивая нужный подъезд. В доме был лифт. Довольно современный, но наверняка сменивший старый. Лестница спиралью закручивалась вокруг его прозрачной шахты, и Стив выбрал ее, так как понятия не имел, на какой этаж ему нужно. Консьержа на месте не было, и Стив странно обрадовался этому обстоятельству — объясняться с кем-либо он совершенно не хотел. Он просто хотел наконец попасть в их с Броком квартиру. Хотя бы так — сильно опоздав и в одиночестве. Возможно, именно она будет тем местом, где получится наконец вычистить из сердца всю ту муть, которая скопилась в нем и медленно травила изнутри. Он хотел, наконец, зализать раны. Квартира под нужным номером и вправду оказалась на последнем, четвертом, этаже. Стив несколько мгновений стоял перед простой деревянной дверью с круглой ручкой и слушал, как где-то играют на фортепиано, не вполне умело, но с чувством. Что-то нежное и знакомое. Кажется, на этаж ниже. Пахло пылью, немного — нагретыми камнями, и Стив пообещал себе, что, досчитав до десяти, войдет внутрь. И действительно, на счет “десять” ключ идеально подошел, и дверь открылась с тихим щелчком.