Инга Мальстрём и Золотой демон

- 1 -

Резкий гитарный рифф ударил по ушам, будто взрыв бомбы. Тяжело ухнул бас, пулемётом забили барабаны. Инга Мальстрём вскочила с сиденья. На плоском экранчике, который был укреплён под потолком вагона и по которому ещё секундой раньше крутили дурацкую рекламу, показывали выступление метал-рок-группы. Это были знаменитые «Thunderstorm». У микрофона стоял Ангус в камуфляжной майке, клёшах и неизменной ковбойской шляпе, сжимая гриф верной гитары. За ним маячил Питер, скалил зубы в счастливой ухмылке, притоптывал в такт ударам по струнам, кричал зрителям что-то неслышимое. Низенький и толстенький басист Клаус держался рядом, высоко вздёрнув чёрную бородёнку-эспаньолку. Жердеобразный Фрици позади всех, полускрытый барабанами, мотал рыжей головой и взмахивал палочками. Инга вспомнила, как «Thunderstorm» в прошлом году давали концерт в «Месилове». Народу на выступление пришло столько, что было удивительно, как тесный зальчик не треснул по швам. Послушать звёзд метала прибыло не только всё население их крошечного королевства, но и, похоже, изрядная часть жителей пограничного города Хиршбурга. Инга тогда попыталась после выступления протолкаться поближе к музыкантам, сунуть Ангусу блокнот для автографов. Да не вышло… А яростный ритм, доносившийся из подвешенных в углах динамиков, всё бил и бил по ушам. И не было никаких сил ему сопротивляться. Девушка выскочила в проход между рядами сидений. Покачнулась — трамвай как раз, скрипнув колёсами по рельсу, сделал поворот. Выпрямилась, выставив грудь. Левой рукой обхватила гриф воображаемой гитары, правую положила на воображаемые струны. Ангус выбил последний рифф. Шагнул к микрофону. — Дождь, чёрный дождь Стучит по сонным крышам. Дождь, чёрный дождь Грохочет, будто ураган! — запела девушка в унисон своему кумиру. — Смотри — среди обломков Поднялся каменный титан! — Во даёт! — послышалось сзади. Инга обернулась. На неё смотрели пять пар глаз. Пятеро пассажиров, находившихся в вагоне трамвая, застыли соляными столпами. Маленькая аккуратная старушка, сидевшая через три ряда сидений от неё, мелко вздрагивала, вцепившись сухонькими ручками в сумку. Дородная мамаша, расположившаяся в дальнем конце вагона, поджав губы, скорбно смотрела на юную музыкантку; её не менее дородный сынок пялился во все глаза, разинув рот. Зато парочка, стоявшая у дверей, была в полнейшем восторге. Высокий парень с длинными чёрными волосами и низенькая, толстенькая, коротко стриженая девушка, одетые, несмотря на жару, в кожаные куртки-«косухи», чёрные джинсы и высокие ботинки-«камелоты», улыбались во весь рот. — Во даёт! — повторил парень и показал Инге большой палец. — Наша чувиха! — крикнула девушка и вскинула руку с выставленными указательным пальцем и мизинцем — «единством», знаком рокеров. Инга страшно смутилась. Покраснела, опустила голову. Плюхнулась на сиденье и уставилась в окно, за которым проплывали серые крыши домиков Хиршбурга. Музыка немного стихла. — Ежегодный рок-фестиваль «Усмири демона»! — провозгласили динамики громким мужским голосом. — Не пропустите! Ждём вас на площади Короля-Музыканта в славном рок-королевстве Бергенвальд! — И добавил скороговоркой: — Билеты можно приобрести в кассах на площади, в супермаркете «Элиас», а также через Интернет на сайте королевства. И, с полусекундным перерывом, уже другим, женским, голосом и под другую музыку: — Мучает зубная боль? Обратитесь в стоматологию доктора Венцлера! Трамвай снова свернул, качнулся на подвесе. Подкатил к остановке, затормозил, скрипнул открывающимися дверьми. Сразу за Ингой вышли мамаша и сынок. Сынок опасливо покосился на девушку, на её чёрную футболку с символикой «Judas priest», на чёрные джинсовые шорты, подпоясанные широким кожаным ремнём с большущей серебристой пряжкой. Мамаша поскорее ухватила его за руку, и оба резво засеменили к лестнице, ведущей с остановки вниз, на улицу. Позади, в вагоне трамвая, снова загрохотал метал-рок — на этот раз другая группа, «Iron meridian»; мужской и женский голоса по очереди пели под стремительные риффы. Хлопнули двери, и музыка смолкла. Загудел мотор, и трамвай покатился дальше. Подвесной монорельсовый трамвай Хиршбурга — настоящее чудо техники. По единственному рельсу, поднятому на толстых стальных колоннах над узкими кривыми улочками города, ездит тележка, а под ней на мощном подвесе прицеплен вагон. Сидишь в нём, смотришь в окно — и кажется, будто летишь по воздуху. Трамвай был построен ещё в конце позапрошлого века. И работает до сих пор. Приезжающие в город туристы просто обожают кататься на нём. И жители королевства Бергенвальд, когда бывают здесь по делам, — тоже. (Инга — не исключение.) Ну, и, безусловно, местные обитатели. Инга проводила отъезжающий трамвай взглядом. Сбежала по лестнице. Пересекла узкую улочку, обогнула припаркованный у тротуара древний «фольксваген-жук». С трудом открыла тугую дверь магазина электротоваров.

* * *

Посетителей было немного. Возле выставленных у окна немногочисленных музыкальных инструментов торчали трое подростков лет пятнадцати, ровесников Инги; рассматривали синтезатор и комбик, что-то обсуждали между собой. Высоченный, под потолок, чернокожий парень в грязной робе, с мотком проводов на плече, перекладывал с прилавка в матерчатую сумку электрические розетки; торчавший рядом продавец, толстый, лысый, обильно потеющий дядька, наблюдал за этим процессом с таким интересом, будто познавал тайны бытия. А рядом склонился над прилавком, едва не касаясь его белоснежной бородой, седой, как лунь, Хельмут, старый музыкант, создатель первой в городе рок-группы (это его «жук» стоял у тротуара)… — …Деда, это тролль? — испуганно спросила трёхлетняя Инга, с ужасом глядя на нависшего над ней высокого бородатого дядьку. Дедушка рассмеялся. — Нет, девочка моя, — мягко ответил, гладя внучку по голове. — Это дядя Хельмут, мой друг. Он тоже музыкант, из Германии, из города Хиршбурга — это недалеко отсюда. А для друзей — старина Хел. От Хельмута пахло свежим хлебом. В серых глазах мерцали яркие искорки. — Хел… — несмело выдохнула девочка. Заулыбалась: — Добрый тролль Хел… …Воспоминание о дедушке ускользнуло так же внезапно, как и нахлынуло. Инга зажмурилась, тщетно пытаясь его удержать, разочарованно вздохнула. Поймала себя на том, что до сих пор торчит в дверях, расплывшись в глупой улыбке… Заслышав стук закрывающейся двери, троица подростков обернулась и с интересом уставилась на вошедшую девушку. Долговязый электрик и ухом не повёл, сложил оставшиеся розетки и направился к выходу. А Хельмут выпрямился, глянул ярко-синими глазами, улыбнулся, показав крепкие жёлтые зубы. — Привет, малая! — сказал хрипловато. — Нечасто заглядываешь в наши места… Как житушка? Старый Израэль, в чьём магазине можно было дёшево купить зарядку для телефона, уже вторую неделю хворал, и жителям Бергенвальда приходилось за всякой электрической мелочёвкой ходить за границу, в Хиршбург (не покупать же её в супермаркете втридорога…). — Привет, деда Хел! — Инга помахала ему рукой. Старик, услышав своё старое прозвище, улыбнулся ещё шире: — Давненько мы с тобой не виделись… …Раньше, при дедушке, старый Хел частенько заглядывал к ним в гости. Приходил под вечер, долго трезвонил в звонок, приветствовал деда и родителей (если они были дома, а не в очередном дальнем рейсе). Опускал на пол футляр с заветной гитарой, ставил на тумбочку холщовую сумку, из которой высовывались длинный батон и горлышко бутылки. — Минералка, — говорил, потупившись под пристальным взглядом деда. — Врачи прописали для желудка. Ты ж меня знаешь, Дитер, я давно не пью… — Верю тебе на слово… — хмыкал дед, лохматя длинные седые волосы. — А с выпивкой ко мне сейчас даже не приходи! Сам видишь, я с дитём сижу. Потом дед ставил чайник, приносил из своей комнатушки на втором этаже древний, ещё катушечный магнитофон и врубал запись какой-нибудь из старых рок-групп: «Cream», «Canned heat», «Uriah heep»… Хел разрезал принесённый батон вдоль и делал два длиннющих бутерброда с сыром. И оба старика садились на кухне гонять чаи. Маленькая Инга была тут же, кружилась по кухне в самозабвенном танце… — А у тебя рокерша растёт, — как-то заметил с одобрением Хел. — Вся в тебя. И, проглотив кусок, сказал: — Мы собираемся выступить в нашем клубе. Третьего дня в восемь. Придёшь? Дед задумчиво жевал, поблёскивая щетиной на подбородке. — Послезавтра приедут мои, — сказал наконец. — А в следующий рейс отправятся только через два дня. Оставлю внучку на их попечение. — И, протянув худую жилистую руку, хлопнул старого друга по плечу: — И, как пить дать, приду, старина! — Давай-давай, приходи! Ещё обещались прийти Бобби Рыжий (сейчас-то он седой совсем…), Каспер со своими парнями, и вроде даже сама Мария Бауэр хочет к нам выбраться. Большой концерт будет… — …Надо будет прийти к вам на праздник… — продолжал Хельмут, — эх!.. если ноги не подведут… Ноги уж не ходят, — пожаловался горестно, — а пропускать веселуху не в моих правилах!.. Уже запихав купленную зарядку в карман шорт и направляясь к выходу, Инга помедлила и шагнула к витрине с музыкальными инструментами. (Пялившиеся на них подростки уже ушли.) Её взгляд задержался на выставленной там гитаре. В ушах прозвучал ряд аккордов, сложившись в заводной рифф. Пальцы левой руки стиснули воображаемый гриф, пальцы правой руки сжали воображаемый медиатор… — Эй, девушка! — окликнул её продавец. — Вы что там делаете?

* * *

От расположенной внизу, под эстакадой, пекарни поднимался умопомрачительно вкусный аромат. Инга втянула его носом, и в пустом животе сразу забурлило. Несколько секунд спустя сквозь неплотно закрытое окно в вагон проникла вонь дизеля — трамвай двигался над местной мебельной фабрикой, откуда как раз выезжал грузовик. Ещё несколькими секундами позже трамвай повернул и проследовал над неглубокой речушкой, протекавшей через город; пахнуло сыростью и тиной. Мимо с гулом пронёсся встречный трамвай, битком набитый туристами. Какой-то дядька выставил в открытое окно фотоаппарат с длиннющим, как пушка, объективом, другой прямо сквозь стекло ослепил девушку вспышкой. Инга яростно затёрла глаза. Ещё два поворота. Трамвай пронёсся над крошечным сквериком, в котором какой-то мелкий мальчишка выгуливал громадного пса; над крошечной площадью со статуей какого-то дядьки в смешном старинном костюме; над фонтанчиком с питьевой водой, из которого пила, примостившись на краешке, белка; над парковкой с парой старых автомобилей; над крышами домов; над балкончиком, на котором стояла и поливала выставленные в горшках цветы толстая дама с буйными рыжими кудряшками. И медленно приблизился к очередной остановке. Эта остановка не была похожа на прочие. Она не представляла собой поднятую на столбах бетонную площадку с парапетом. Она представляла собой площадку на скальном уступе, подступавшем прямо к трамвайному пути. Написанные прямо на сплошном парапете, окружающем площадку, крупные буквы гласили: «Королевство Бергенвальд» Это была последняя остановка подвесного трамвая. Дальше вагон проезжал пару десятков метров до кольца, поворачивал и направлялся по обратному маршруту. Инга, к этому времени оставшаяся единственным пассажиром, выскочила из вагона. Присела на низенькую скамеечку, завязала распустившийся шнурок на кроссовке. Подошла к щиту, на котором жители Хиршбурга и граждане королевства приклеивали всевозможные объявления, быстро пробежала глазами разнокалиберные листки бумаги. Не нашла для себя ничего интересного, шагнула к соседнему щиту. И остановилась, увидев рекламный плакат грядущего фестиваля. На плакате были изображены «Thunderstorm». Главная группа… — …Не «главная группа», — поучал её, четырёхлетнюю, дед, — а хэдлайнер! Запомни это слово. И, раз уж хочешь стать настоящей рокершей, так и выражайся, как настоящий рокер. А как называется женщина-музыкант, возглавляющая группу, знаешь? — Конечно! — звонко выкрикнула она. — Фронтвумен!.. …Впереди стоял Ангус — длинные светлые волосы выбиваются из-под шляпы, джинсовая куртка небрежно распахнута, пальцы засунуты под ремень брюк. Блик от невидимого прожектора блестит на прикрепленной к узорчатому ковбойскому сапогу серебристой шпоре. Зелёные глаза смотрят в упор — и нет сил отвести от них взгляда!.. — Эй! Эй! Инга вздрогнула, услышав пронзительный писк над самым ухом. Перед её лицом прямо в воздухе висела её уменьшенная, сантиметров десять росту, копия. Единственное, чем она отличалась от оригинала, — на её голове, из тёмных, торчащих во все стороны вихров высовывались маленькие остренькие рожки. Это была Гаммэн. Её демон.

- 2 -

— …Ох ты… ого!.. — это было единственное, что смогла выдавить из себя удивлённая донельзя малышка Инга. Перед ней прямо в воздухе висела её уменьшенная копия. Девочка лет трёх, пухлая, с круглым лицом, широко раскрытыми карими глазами, двумя торчащими в стороны косичками, одетая в джинсовый комбинезончик со Сторми-Рокершей на груди, с кроссовочками на крохотных ножках. На голове чудной малышки, прямо возле косичек, торчали крохотные остренькие рожки. За спиной Инги кто-то громко сглотнул. Фрау Бригитта Буш, старшая из трёх сестёр, воспитательниц и владелиц их детского садика, ходила между рассевшимися на ковре детьми и важно вещала: — Дети! Это — ваши демоны. Они не опасны — наоборот, они помогают вам! Познакомьтесь с ними. Протяните своему демону пальчик! Инга боязливо протянула своей копии мизинец. Вздрогнула, ощутив прикосновение крошечных пальчиков. Пальчики были мягкими и тёплыми. — Я — Гаммэн, — тихо произнесла копия. — Я демон… демон-девочка… демонесса… — Я — Инга, — прошептала она в ответ. — Я… девочка-человек… э-э-э… просто девочка… Ухо выхватывало из роившихся вокруг шепчущих голосов чудные имена демонов: Имо, Сарэно, Раттэн… Фрау Бригитта пробухала тяжёлыми башмачищами мимо, важно глянула сверху вниз, будто цапля из мультика. Продолжила: — Каждый из вас, когда был совсем маленьким, прошёл через обряд Принятия. Во время этого обряда отец Йозеф, священник нашей церкви, делает вам на руке небольшой надрез, ранку, через которую в ваше тело проникает юный демон. Проникает и сразу поселяется в вашем сердце. А когда вам исполняется три годика, демон впервые является вам, чтобы познакомиться. — И мы теперь всегда будем вместе? — удивлённо и немного боязливо спросил сидевший впереди лопоухий Вальдемар. — Да. — Фрау Бригитта развернулась и двинулась в обратную сторону, не переставая говорить. — Вы всегда будете вместе. Более того: вы всегда должны быть вместе. Никогда не ссорьтесь и не прогоняйте своего демона прочь. Кто скажет, почему? — И свысока оглядела воспитанников, будто смешная цапля собравшихся перед ней птенцов. Первой руку вскинула, как всегда, Тереза Браун, достигшая возраста пяти лет, самая старшая из воспитанников и, похоже, знавшая всё на свете. — Маленькие демоны, живущие в наших сердцах, защищают нас от других демонов, больших и опасных, — затараторила она дробно — будто из худого мешка посыпался горох. — Когда-то злой Король-Колдун, правивший нашим королевством, призвал их из ада, чтобы они помогли ему завоевать соседние страны. Злой король завоевал эти страны и стал очень богатым и могущественным, но сильные демоны стали вредить простым людям. Потом злого короля свергли, злых демонов прогнали назад, в ад, но часть их спряталась в развалинах и стала нападать на людей. Тогда другие демоны, маленькие, стали защищать людей от зла, а взамен получили возможность жить на земле, потому что она лучше ада. И если мы вдруг лишимся демонов-охранителей, злые демоны тут же набросятся на нас! С шумом вдохнула и продолжила барабанить: — А ещё наши предки выяснили, что злых демонов отпугивает музыка. И что чем злее демон, тем сильнее он не любит музыку. Поэтому мы каждый год проводим музыкальный праздник «Усмири демона». — Добавила громко: — Мой папа выступает на нём со своей группой. Два раза они даже изгнали пробудившихся демонов, очень сильных. — Сделала новый шумный, с присвистом вдох. — И никто на свете не должен знать, что мы носим демонов. Иначе весь мир посчитает нас слугами дьявола и пойдёт на нас войной. И расцвела в довольной улыбке, ожидая похвалы. Рядом раздался громкий хрюк. Сидевшая слева, у стенки, Гудрун, лучшая подруга Инги, изо всех сил зажимала ладонями рот, чтобы не рассмеяться, глядя, как её демонесса, такая же рыжая, худая, длиннорукая и длинноногая, исподтишка — блы-блы-блы! — показывает Терезе длиннющий язык. Воспитательница со скорбным видом глядела на них. — Очень похвально, что вы, фройляйн Цихтнер, так быстро нашли со своим демоном… гм… общий язык. Но вам не помешало бы послушать, что говорит ваша подруга фройляйн Браун. Она, между прочим, уже умеет читать. Гудрун лишь подняла глаза к потолку и прошептала одними губами: «Тьфу!.. подумаешь…» И тут обе подруги вздрогнули от яростного писка. — Инга! Инга! — пищала Гаммэн, вися в воздухе перед лицом хозяйки. — Габор вот-вот дёрнет тебя за косу!..

* * *

— У тебя репетиция в шесть вечера! Забыла? — пищала Гаммэн, вися в воздухе перед лицом девушки. — А сейчас, — она ткнула пальчиком в запястье, на котором чернели крохотные часики, — уже двадцать минут шестого. Инга с трудом оторвалась от изумрудных глаз Ангуса. Буркнула недовольно: — Да ещё полно времени. Сто раз успею. — Прошлый раз ты тоже так говорила, — не унималась маленькая демонесса. — И опоздала почти на полчаса. Виллибальд уже укладывал гитару и собирался идти домой. Так что будь добра поторопись. Тут она описала в воздухе крутой вираж, приземлилась на голову девушки, бесцеремонно ухватила её за уши и попыталась оттащить прочь от плаката. — И перестань глазеть на него! — добавила, пыхтя. — Почему ты втюрилась именно в Ангуса?.. Ему ведь уже лет тридцать! Да он старик! После чего отпустила уши, сделала ещё один вираж и зависла перед лицом музыкантки. — Мой тебе совет: найди кого-нибудь твоего возраста. Инга возмущённо фыркнула. Отмахнулась от Гаммэн. Зашагала по дорожке, ведущей к Долгому мосту. Да не заметила торчавшего из земли столбика и со всего размаху впечаталась в него коленом. — Ай! Ой! — Горе ты моё… — совсем по-взрослому вздохнула маленькая демонесса, посмотрев на колено, по которому на глазах расплывался багровый синяк. — Подожди, сейчас вылечу!.. И скрылась, вернувшись в сердце девушки. Та присела на корточки, выставив ушибленную ногу. Почувствовала, как по телу разливается мягкое целебное тепло, как утихает боль, поглядела, как на глазах спадает жуткий синяк. Вскочила, продолжила путь. — И ничего я не втюрилась в Ангуса! — заявила как можно твёрже. — Просто… просто… просто он классный гитарист! И поёт хорошо. Гаммэн вновь появилась рядом, полетела вслед за хозяйкой. Нагнала, заговорила в ухо вкрадчиво: — Очень советую тебе обратить внимание на Виллибальда. Он симпатичен, хорошо учится, отличный соло-гитарист и уже получил несколько предложений от известных групп. Как-нибудь будто невзначай заговори с ним о чём-нибудь, кроме музыки… ну-у-у… о погоде, о звёздах в небе, о… э‑э‑э… о пицце (которую он очень любит). И пригласи в пиццерию дядюшки Винцента, тоже как бы невзначай. Инга остановилась. Ткнула пальцем в грудь назойливой демонессе. — Слушай, ты! Я сама решу, с кем мне встречаться. Ясно? А теперь отстань! В этом месте к тропинке подступал отвесный склон утёса. Прямо под склоном стояли две скамейки. На спинке одной из них красовалась реклама «Железной короны» — самого большого и самого прославленного рок-клуба королевства. Девушке вспомнилось, как она с родителями ходила в этот клуб лет семь назад. (Деда уже не было с ними.) Там выступали ещё совсем никому не известные «Iron meridian», ныне распавшиеся «Dark window» и свирепые «War beast»… — …Ну, что, дочка, понравилось? — спросил её папа, когда они уже в сумерках вышли из клуба и направились домой. — Ага! — с жаром выпалила она. — Очень! Очень-очень-очень!!! Папа провёл пахнущей моторной смазкой ладонью по её растрепавшимся волосам. Мама крякнула и басовито заявила: — Я не веселилась так с самой молодости, когда тусила с рок-бандой «The heathen gods». Клянусь Одином! Когда они уже подходили к дому, Инга твёрдо сказала: — Я создам свою рок-группу. Очень крутую! Я уже давно решила… И когда-нибудь мы выступим в «Железной короне». — Конечно создашь! — ответил папа, доставая ключи от двери. — Но для этого нужно хорошо учиться в школе. И не прогуливать уроки, особенно музыкальные! — Я и не прогуливаю, — возразила девочка. — И учусь хорошо. — Умница моя! — Папа чмокнул её в вихрастую, как у мальчика, макушку. — Ну, что, дамы, добро пожаловать домой! Минутой спустя мама, закрывая за собой дверь и поворачивая ручку замка, заметила: — Папа дело говорит, дочка. Учись как следует — а то потом пожалеешь… — И вздохнула: — Я вот так и не научилась играть на барабанах… …Теперь у Инги есть своя группа. Она будто наяву увидела себя внутри «Железной короны». Обширное помещение с кирпичными стенами, оклеенными старыми афишами рок-групп, свисавшими с потолка лампами и большой сценой. Стена большущих концертных колонок высилась до потолка; станешь перед этой громадиной во время концерта — и чувствуешь, как исторгаемый ими звук отдаётся у тебя в желудке… А на сцене — она сама, Инга Мальстрём, и её друзья. Она стоит перед микрофоном. В руках — верная гитара, подаренная папой на её восьмилетие. Пальцы готовы выбить на струнах мечущиеся в голове риффы. Рядом — Виллибальд. Длинный, до пят, чёрный плащ, чёрная футболка и чёрные джинсы. Чёрные волосы падают на бледное лицо. На шее — пышный белоснежный галстук-шлафрок. Новенькая чёрная гитара с красной полосой блестит лаком — ни единой царапины. Виллибальд — щёголь. С другой стороны, как обычно, приплясывает Гудрун. Длинная, тощая, с покрытой веснушками физиономией, с торчащими во все стороны рыжими волосами. Широченный, как у лягушки, рот с крупными лошадиными зубами, вечно растянутый в дурацкой улыбке. Зелёные, как у кошки, глаза. В дурацкой цыплячье-жёлтой маечке и широченных зелёных штанах, с бас-гитарой, болтающейся туда-сюда на тонкой шее. Подпрыгивает на самом краю сцены, рискуя загреметь вниз (как уже не раз бывало). А сзади, за барабанной установкой, помахивает палочками Руди. Толстый, важный и всегда, при любых обстоятельствах очень спокойный. В свободной футболке и бермудах, в круглых очках на куцем носу. Ловко вертит в пальцах палочку, шевелит губами, бормоча что-то неслышное. А впереди, перед сценой, — море публики. Сотни, а может, и тысячи глаз, испытующе глядящих на неё. Будто спрашивающих: а достойна ли ты стоять на этой прославленной сцене? «Работайте, не хлопайте ушами!» — говорил в таких случаях фон Валлен, преподававший у них историю рока. — «Публика ждёт». Резкие удары по струнам — очередь аккордов разрывает наступившую тишину. Мощный гул баса — Гудрун враз уловила ритм, при этом не переставая скакать. Гром барабанов за спиной — Руди никогда не подводит. Куплет. Припев. Куплет. Припев. Виллибальд порывисто вскидывает голову — длинные чёрные волосы отброшены назад. Пальцы бегут по гитарному грифу — он исполняет соло. Друзья, как всегда, рядом. Они никогда её не покинут и никогда не подведут!.. — …И давайте никогда не подводить друг друга, — сказал тогда Руди. Они сидели на скамейке в школьном вестибюле после того знаменательного концерта. Тяжело дышали, отдуваясь. Буйные рыжие волосы Гудрун свились в невообразимый колтун; Руди разминал уставшие от игры на барабанах руки. И сама Инга чувствовала, как болит всё ещё тело, как течёт по лицу пот, как расплывается жуткий чёрно-белый грим в стиле группы «Kiss»… Однако она первая протянула руку ладонью вниз. Сказала твёрдо: — Никогда! Иначе какая же мы тогда группа… Руди плюхнул пухлую, мокрую от пота ладонь на её руку. Сверху звонко впечатала костяную ладошку басистка. «Клятва Старого Волынщика из той сказки… Теперь нас ничто не разлучит…» — Репетировать можем в том клубе, что раньше принадлежал моему деду, — деловито заговорила гитаристка. — Гуннар, его новый владелец, сдаёт его музыкантам для репетиций. Платить придётся сто евро в месяц. Дороговато… Но если предоставим для клуба свои инструменты, можем договориться за шестьдесят. А ещё… Она смолкла. Мимо шагали Каспер Вон по прозвищу Верзила, Андре Вон, Эдди Ломм и ещё пара старшеклассников. Каспер, красуясь, придерживал висевшую на шее новенькую соло-гитару. — Неплохо отыграли, — гулко пробасил с довольным видом. — Такое не грех и отметить… Поехали ко мне! Инга вжала голову в плечи, пытаясь казаться как можно менее заметной. Не помогло. — Смотрите, мелкая Мальстрёмша… — скривился Андре. — Проклятая… Это её дед призвал демона на том фестивале семь лет назад. Тогда люди погибли… — Её дед был ведьмаком, знал чёрную магию, — авторитетно заявил Верзила. — Так говорят мой отец и его босс, герр Плейш. А герр Винклер говорил, что в роду Мальстрёмов все такие. А ещё — что весь их род проклят… — Пошли отсюда, — брезгливо бросил Эдди. — Подальше от неё… …Инга резко замотала головой, прогоняя неприятное воспоминание… …Она снова была на сцене «Железной короны». Снова перед ней было море восхищённой публики. И рядом с ней снова стояли верные друзья. Не боящиеся никакого «проклятия Дитера Мальстрёма»!.. — …Эй, эй! — ожесточённо тормошила, дёргала её за нос Гаммэн. — Вернись на землю, подруга! Хватит фантазировать! Шагай домой! Время уходит!

* * *

Долгий мост вёл через пропасть к могучей скале с плоской вершиной, на которой и располагалось их крошечное королевство. Выгнувшийся аркой, сложенный из несокрушимых глыб, довольно узкий — двухрядная проезжая часть и идущие параллельно тротуары, — мощёный вытертой до блеска брусчаткой. С обеих сторон возвышался примерно метрового роста каменный парапет, за которым гудела пустота. В одном месте парапет был проломлен. Во время войны, когда немцы атаковали засевших в королевстве бойцов Сопротивления, немецкий танк, двигавшийся по мосту, резко свернул, пытаясь уклониться от пушечного огня, не успел затормозить, снёс парапет и ухнул вниз. Он до сих пор лежит там, на дне пропасти, — обгорелый и искорёженный. А пушка, из которой бойцы вели огонь по подступавшим гитлеровцам, сейчас установлена как памятник у того конца моста. Придерживая распиханные по карманам лампочки, Инга сноровисто работала ногами. Подошвы её кроссовок резко шлёпали по тротуару. Мимо проехал автобус — наверняка небогатые туристы, хотят поглазеть на экспонаты в Музее рока. (Гаммэн испуганно пискнула и поскорее скрылась, пока не заметили.) Проехал на расхлябанном, нестерпимо дырчащем мопеде Хасан, сын булочника; к багажнику мопеда была прикреплена корзина, из которой ветром донесло сладкий запах свежих лепёшек. Проехал на велосипеде герр Штутц, почтальон и, по совместительству, министр путей сообщения королевства; за его плечами болтался рюкзак с почтой. Кивнул Инге и нажал на педали. На бегу девушка вытащила телефон и щёлкнула кнопкой. Глянула на часы, попыталась присвистнуть — не получилось. Никак у неё не выходил свист… Впереди громоздилась бетонная башня отеля «Горная цитадель», выстроенная для состоятельных туристов. Высокая, с остроконечной крышей, узкими высокими окнами, она действительно походила на крепость, выстроенную каким-нибудь феодалом. Башня стояла на краю обрыва, за которым открывался впечатляющий вид на окрестные горы. С месяц назад Гудрун пыталась устроиться туда горничной. Таки устроилась и даже проработала там неполный день. Была уволена после того, как не сдержалась и принялась корчить рожи за спиной нагрянувшего на инспекцию управляющего, а тот некстати обернулся… Эх, где бы и ей найти работу на лето?.. Инга прибавила ходу. Добежала до конца моста, остановилась у доски для объявлений. Быстро пробежала глазами объявления о вакансиях. Сантехник, маляр, строитель, официант в ресторан при отеле… И везде нужны совершеннолетние… — Поищи на сайте «Хроники королевства», на доске объявлений, — подсказала вновь возникшая рядом Гаммэн. — А здесь смотреть бесполезно… Инга вздохнула. И двинулась вдоль забора, огораживающего территорию отеля. Впереди находились главные ворота. Рядом с ними торчали два охранника, внимательно посматривающие по сторонам. Ближний охранник заметил девушку, смерил её подозрительным взглядом (Гаммэн опять едва успела скрыться) и отвернулся. А вот и хозяева шикарной гостиницы. Чёрный «роллс-ройс» тихо, будто хищник, приблизился к воротам с противоположной стороны. Остановился, зло сверкнув фарами. Из открывшейся дверцы вышли четверо. Трое были взрослыми. Очень высокие, очень худые и очень бледные, одинаково лысые, в одинаковых чёрных костюмах, одинаковых чёрных шляпах, одинаковых чёрных очках, держащие над головами одинаковые чёрные зонтики. Четвёртый был подростком примерно пятнадцати лет, судя по редким, ещё не успевшим выпасть волосам, выбивавшимся из-под шляпы; в остальном же он ничем не отличался от остальных. Инга невольно остановилась. Вампиры! От них лучше держаться подальше… Трое взрослых забрали из машины четыре чёрных чемоданчика. Три взяли сами, четвёртый вручили подростку. Невесть откуда выскочила приземистая, не более метра в высоту, фигурка. Прошлёпала большущими растоптанными шлёпанцами по мостовой, оправила длинный, до пят, балахон мышиного цвета. Скинула с головы капюшон… — Бес, — голосом, от которого мог бы замёрзнуть весь мировой океан, констатировала вновь появившаяся Гаммэн. — Не люблю бесов… — За что? — удивилась девушка. — Вы, демоны, с ними почти братья! Демонесса обиженно фыркнула и отвернулась. У беса была маленькая головка, обросшая сверху неопределённого цвета редкими волосиками, а снизу — клочкастой бородёнкой. Глазки-угольки зыркали в разные стороны; на кончике крупного, похожего формой на башмак носа торчала крупная бородавка. Бес выудил из кармана платяную щётку. Подскочил к молодому вампиру, за пару секунд обшваркал его с ног до головы, тонким голоском проговорил с подобострастием: — Прошу, молодой граф! И, разумеется, протянул руку за подаянием. Подросток в костюме неуверенно поглядел на протянутую руку. Перевёл взгляд на одного из старших вампиров; тот едва заметно кивнул. — Большущее спасибо! — пропел с довольным видом бес, обеими руками принимая протянутую ему подростком монету и пряча её в карман. И тут же зашлёпал прочь, подозрительно косясь на охрану. Молодой вампир бросил заинтересованный взгляд на стоявшую в стороне Ингу. Но старший бледными, как у мертвеца, пальцами крепко взял его за плечо; ворота открылись, и хозяева отеля, выстроившись гуськом, проследовали в них и исчезли из виду. — Идём отсюда… — бросила Гаммэн. — Не переношу вурдалаков!.. Инга пропустила ещё один туристический автобус и перебежала на противоположную сторону улицы. Там находился какой-то дорогущий бутик; сквозь прозрачные стены были видны бесконечные ряды чёрных костюмов, чёрных шляп и чёрных зонтиков. Постаралась поскорее прошмыгнуть мимо входа, у которого тоже маячила пара охранников. Оглянулась, бросила маленькому демону: — А кто их, кровососов, любит…

- 3 -

Маленькая площадь носила громкое имя «Rolling stones». Её окружали одно- и двухэтажные домики с облупленными стенами, увитыми плющом. В середине площади располагался крохотный скверик из трёх деревьев, одной скамейки и фонтанчика. На скамейке, обмахиваясь фуражкой и наслаждаясь вечерней прохладой, сидел герр Винклер, полицейский, он же — министр безопасности королевства; над его головой пристроился на древесной ветке толстый соседский кот. Инга кивнула старому стражу порядка. Стараясь держаться от него подальше, наискосок перебежала проезжую часть и направилась к воротам своего дома. И сразу же увидела возвышавшийся за воротами светло-серый автофургон. Девушка от взвыла восторга, вскинула руки и запрыгала по мостовой. Герр Винклер неодобрительно посмотрел на неё. Но Инге было всё равно. Приехали родители… …В юности папа пытался создать свою группу и играть модный в то время альтернативный рок. Но у него так ничего и не вышло. Ни один музыкант не хотел идти к нему, сыну Дитера Мальстрёма, — все боялись злосчастного проклятия. Какое-то время папа маялся, перебиваясь случайными заработками: то дворником, то грузчиком, то рабочим на стройке. А потом выучился на водителя, взял в банке кредит под залог дома, прибавил к нему свои небольшие накопления, купил по дешёвке расхлябанный магистральный грузовик и занялся частными извозом. За первый же год Готлиб Мальстрём исколесил всю Европу. Заработал деньжат, привёл своё видавшее виды транспортное средство в божеский вид. И в один прекрасный вечер, вернувшись домой, прямо на площади «Rolling stones» встретил девушку по имени Анна, приехавшую из Германии, большую любительницу рока, ревностную поклонницу группы «Iron maiden» (которая нравилась и ему самому) — и будущую маму Инги. Поначалу они возили дочку, совсем ещё кроху, у себя в машине. Потом её, отправляясь в очередной рейс, стали оставлять на попечении деда. Рейсы зачастую длились довольно долго — неделю, а то и две, и малышка Инга успевала до смерти соскучиться по родителям… — …Привет! — завопила она, вбегая во двор. — Классно, что вы приехали! Я до смерти по вас соскучилась!!! Длинный магистральный грузовик «мерседес» загромождал почти весь двор. Задние двери были раскрыты; внутри, широко расставив ноги и держа в каждой руке по сломанному пластиковому ящику, стояла мама. Увидев подбегающую счастливую дочку, она с грохотом отшвырнула ящики, спрыгнула на землю, раскрыла руки и заревела: — Ингушка! Доча! А ну иди сюда — обниму как следует! А потом, когда девушка с трудом высвободилась из медвежьих объятий мамы, пришёл папа. Склонил вихрастую, как и у Инги, голову, сверкнул пыльными очками, улыбнулся: — Привет героям рока! Сколько сцен покорили? Инга обхватила их обоих. Засопела в потёртые, пропахшие пылью, смазкой и соляркой куртки: — Только не уезжайте прямо сейчас, а?.. Не уезжайте, хорошо?.. Побудьте хоть до утра, ладно?.. — Ну, вот… — недовольно заворчала Гаммэн. — Сейчас будешь обниматься до ночи и пропустишь репетицию… Рядом появились Гульд, демон отца, и Хирмун, демон матери. Гульд, кряжистый, обросший лопатообразной бородищей, в латах и шлеме с рогами, похожий на древнего викинга, только сантиметров десять ростом, рявкнул свирепо: — А ну тихо, мелочь! Хирмун, стройная, светловолосая, голубоглазая, в меховой шубке, положила руку на плечо Гаммэн. Сказала тихо: — Дай девочке немного побыть с родителями…

* * *

— В прихожей хоть глаз выколи… — озабоченно бросил папа. — Лампочка перегорела, что ли?.. — Сейчас вкручу, — подскочила Инга. Она бросилась на кухню. Схватила табурет, с грохотом поволокла в прихожую. Широченная, твёрдая от мозолей мамина ладонь легла ей на плечо. — Погодь, доча. Дай я сама вкручу. Выпрямилась во весь свой гренадерский рост, достала до лампочки без всякой табуретки и вывинтила. Спросила: — Поесть ничего нет? А то в животе будто Грюнвальдская битва идёт… — Я до обеда купила яиц со скидкой, — похвасталась Инга. — Сейчас сделаю яичницу! — Гигантскую? — улыбнулся папа, вешая куртку на крючок. — А как же! — С колбасками? — Самыми лучшими! Сама покупала сегодня у фон Гагенлаков!.. …После того злосчастного фестиваля и исчезновения деда чета Готлиба и Анны Мальстрём долго думала, на кого им оставить свою дочку. Отправить её снова в детский садик не получилось — сёстры Буш здорово подняли плату. Пытались пристроить к соседям, но у тех самих были работа, дела и свои дети. Так что пятилетней Инге пришлось учиться самой заботиться о себе. Инга была девочкой любознательной и целеустремлённой. Находясь в гостях у семейства Греве, проживавших дальше по улице «Iron maiden», она потихоньку завладела компьютером, принадлежавшим главе семьи (который находился на работе), и отыскала в Интернете несколько учебных фильмов, посвящённых готовке и стирке. А когда фрау Греве, строжайше наказав девочке ничего не трогать до её возвращения, отправилась в аптеку, пробралась на кухню и попыталась впервые в жизни приготовить еду — сварить овсяную кашу. Первую кашу она не доварила. Вторая каша подгорела; пришлось открыть все окна, чтобы проветрить дом (к счастью, на дворе стояло лето), и битый час отчищать кастрюлю. Но зато третья получилась вполне съедобной, и Инга с аппетитом съела её, поскольку за всеми хлопотами успела проголодаться. А когда вечером того же дня явились родители, заскочившие домой на час по пути из Германии в Италию, их ждала огромная яичница из десяти яиц, приготовленная дочерью! — Не огромная, а гигантская, — с улыбкой поправил папа, входя в прихожую и вдыхая распространившийся по всему ому аромат. Погладил растаявшую от похвалы девочку по голове. — Молодец, доченька! А мама лишь потянула воздух и блаженно выдохнула: — Класс!.. И уронила завёрнутые в бумагу магазинные бутерброды в лужу у порога… …Гаммэн уже кувыркалась в воздухе от нетерпения. — Идём! — верещала. — Идём! Ты уже столько времени потратила… Опоздаешь ведь! Инга выключила газ. Сняла с плиты сковородку с яичницей, вывалила содержимое в большую тарелку. — Иди. — Папа шагнул к плите, взял тарелку из её рук. Улыбнулся. — Дальше мы сами справимся. Девушка кивнула маме, сидевшей за столом. Махнула рукой взрослым демонам, пристроившимся на том же столе; Гульд бугрил огромные мускулы и свирепо рычал, Хирмун косо поглядывала на него и с тоскливым видом картинно возводила глаза горе. Бросилась к двери. — Ну, беги скорее на репетицию! — крикнул ей вдогонку папа. — Настоящий рокер никогда не опаздывает. — Ага! — весело откликнулась девушка. — Только сгоняю к себе.

* * *

В Ингиной комнатке, находившейся на втором этаже их дома, было тесно, солнечно и жарко. Почти всё пространство занимали кровать, шкафчик с одеждой, стол у окна, за которым хозяйка готовила уроки, и тумбочка, на которой стоял древний магнитофон, ещё катушечный, принадлежавший когда-то дедушке. Медиаторы лежали в ящике стола. Девушка вынула один, сунула в карман. Спохватилась, вытащила и положила на стол купленную в Хиршбурге зарядку. — Телефон не сядет? — озабоченно поинтересовалась демонесса. — Не-а, — отмахнулась Инга. — Заряда ещё полно. И бросилась к двери. — Пошли! Её взгляд упал на фотографии, прилепленные скотчем прямо на обоях. На всех был изображён дедушка. Вот он на скамейке в скверике, что находится в середине площади «Rolling stones»; сидит на скамейке, положив на колени старенькую акустическую гитару, и смотрит куда-то вдаль мимо камеры. Вот он в любимом кафе, что неподалёку от супермаркета, сидит, откинувшись на спинку скамьи, на столике перед ним стоит чашечка кофе, а за окном брезжит ранее утро. Вот он прислонился к стене возле входа в клуб «Задворки»; рядом телеграфным столбом торчит рыжий Энди, старый друг деда и первый басист его группы. А вот они вместе — дед и внучка… Их фотографировал Гастон, ударник, работавший в группе деда. Помнится, он, большой, длиннорукий, нескладный и неуклюжий, долго толокся в тесной комнатушке Инги, стукался коленями и локтями то о шкаф, то о кровать, свалил со стола любимую куклу девочки, едва не наступил на неё и долго извинялся. Потом наконец-то снял их двоих, сидевших на кровати. И сказал, что обязательно сфоткает их вдвоём через десять лет… Эта фотография висела в уголке между кроватью и шкафом, где потолок был разрисован звёздами. Их когда-то нарисовал сам дедушка. Он всегда говорил, что под звёздами ему спокойнее… Дедушка, где ты?.. — Эй! — взвизгнула над самым ухом Гаммэн. — А ну бегом в клуб! Потом налюбуешься…

- 4 -

Когда-то клуб «Задворки» принадлежал семье Мальстрём. Лет двадцать назад дедушка и его друзья вскладчину купили давно пустовавший склад, отремонтировали его и оснастили собственной аппаратурой. После чего новоиспечённый клуб распахнул двери для музыкантов и любителей музыки. Там давали концерты, там же репетировала группа деда. Позже, после исчезновения деда, отец Инги, стремясь поскорее погасить взятый на покупку грузовика кредит, продал клуб толстому Гуннару, что обитал в домище по соседству, держал автомастерскую и заправку. Тот в мгновение ока замазюкал краской вывеску, сбагрил кому-то всю музыкальную аппаратуру, поначалу попытался приспособить помещение под свои нужды, затем — продать, но оба раза без успеха. А потом как-то перехватил Ингу на улице, сказал, что собирается восстановить клуб, и поинтересовался, не хочет ли её группа предоставить для клуба свои инструменты в обмен на солидную скидку… …Это было небольшое одноэтажное серое строение с обшарпанными стенами, втиснувшееся между заправкой Гуннара и пустующим домом. Над приоткрытой щелястой дверью до сих пор висела вывеска, замазанная чёрной краской; под вывеской чудом держался на единственном шурупе электрический светильник. По краю горбатой крыши по-хозяйски расхаживала ворона. Изнутри уже доносился барабанный бой — это в ожидании начала репетиции разминался Руди. Инге вспомнился прошлогодний разговор в школе насчёт «проклятия Дитера Мальстрёма». Каспер Вон, верзила из выпускного класса, густым басом вещал, что любой родственник старого Дитера, равно как и любой связавшийся с ним, не будет иметь удачи ни в чём, за что бы ни брался… — …Надо водиться с крутыми, — авторитетно сказал тогда Каспер Верзила. — С теми, кто, как говорит мой батя, на коне. И гордо выпятил широкую грудь. Его отец работал на самого Пафнуциуса Плейша, местного музыкального магната. И, безусловно, знал, кто на коне, а кто — нет… …Противно шкрябнуло в животе, будто Инга съела что-то несвежее. Душу потянуло нехорошее предчувствие… — А, фигня всё это!.. — и юная гитаристка решительно рванула на себя ручку скрипучей двери.

* * *

Руди, закрыв глаза и что-то шепча себе под нос, самозабвенно стучал по барабанам. Рядом так же самозабвенно дёргала струны бас-гитары, взмахивала рыжими патлами, прыгала по сцене, приплясывала тощая, длинная, походившая на оживший циркуль Гудрун. Тумо и Раттэн, их демоны, весело носились по воздуху, тряся головами и подвывая в такт. У Тумо была короткая тёмная шевелюра (как и у его хозяина), а Раттен щеголяла ярко-синим панковским «ирокезом». А Виллибальд скучал. Торчал посреди комнаты, рассматривая расклеенные на стенах, потускневшие от времени афиши, трещины в штукатурке, царапины на дощатом полу, зевал в кулак и поминутно смотрел на часы. И любовно полировал рукавом длинного чёрного плаща красовавшийся на пальце длинный серебряный перстень-«коготь». Завидев вбежавшую Ингу, Виллибальд лениво повернул голову, отбросил с лица чёрные волосы. — Ты не торопилась… — процедил он. И неторопливо направился к сцене, где стояла на подставке его новенькая щегольская соло-гитара. Руди перестал барабанить, приветственно взметнул палочки над головой. Гудрун радостно подпрыгнула едва ли не до потолка и завопила: — Инга пришла! Инга поднялась на сцену, взяла с подставки свою гитару. — Мои родители приехали, — сообщила с гордостью. Гудрун прогромыхала башмачищами, плюхнулась рядом. Дёрнула струну баса, доложила грустно: — А мои — нет… И неизвестно, когда… Её отец сейчас работал на стройке где-то в Италии, а мать — бортпроводницей на поезде в Испании. Случалось, что её родители не бывали дома месяцами… Но рыжая басистка была не из тех, кто надолго впадает в уныние. Тряхнув лохмами, она улыбнулась во весь широченный рот и вскочила. — Ладно, переживу! — сказала беспечно. — Ведь когда-нибудь они приедут!.. …С работой в крохотном Бергенвальде было неважно. Промышленности здесь не было вообще (разве что типография, в которой печатались две выходящих в стране газеты и проспекты для туристов, да три крошечные мастерские сувениров). Из сельского хозяйства наличествовали лишь десяток фермеров, выращивавших овощи на более-менее пригодных участках земли ни нижних уступах. А из сферы обслуживания — пара гостиниц, несколько мелких кафе и магазинов. Вдобавок всех жителям королевства, получающим регулярный доход, в том числе и самому королю, приходилось выплачивать так называемый налог на выкуп. Который весь до последнего цента шёл в карман проклятого Плейша… Неудивительно, что жители Бергенвальда жили очень бедно. Они с самого раннего возраста начинали зарабатывать себе на жизнь: раздавали проспекты туристам, зазывали их на экскурсии, разносили покупки и почту. А, становясь старше, зачастую уезжали на заработки в соседние, более богатые страны: Германию, Австрию, Италию, Францию. В Бергенвальде работали все без исключения. Даже члены правительства. Даже сам его величество король держал овощную лавку! Но основным занятием была музыка. Благо у многих был к ней талант (спасибо демонам). В единственной школе королевства с самого первого класса учеников учили играть на музыкальных инструментах. В средних классах им начинали преподавать историю музыки — от классики до рока. А в старших — основы функционирования музыкальной индустрии: как записать и издать альбом, как песни становятся хитами и зачем нужны продюсеры. Поэтому уже в первых классах школы, едва научившись на уроках музыки хоть как-то играть, дети пытались создавать свои группы. Репетировали в музыкальных классах, в актовом зале школы, пустых домах, в развалинах, а иной раз и прямо на улице. Пытались сыграться, сработаться, ссорились, мирились, ругались насмерть, расходились навсегда. Многие после школы, а то и до её окончания, разочаровывались в себе как музыкантах, прятали или продавали инструменты, находили себе другие занятия (как родители Инги), а музыку лишь слушали (а куда ж без этого!..). Другие продолжали играть, что называется, для души, выступая в маленьких местных клубах и иногда выезжали с концертами за границу, играть в таких же мелких клубах. А иные становились известными в близлежащих странах, в Европе, а то и во всём мире. Их имена произносили с благоговением… — …Станем знаменитыми на весь мир, — мечтала вслух Гудрун. — Как «Metallica» или «Iron meridian». Заработаем кучу денег! И я наконец-то куплю новый комбик! Её комбик, старый, ободранный, обляпанный краской, вдобавок ко всему, при малейшей перегрузке принимался завывать, как стая волков. — Если мы станем знаменитыми на весь мир, — резонно заметила Инга, подключая гитару к своему комбику, — ты сможешь купить целую студию звукозаписи. И ещё останутся деньги на твои любимые пончики. Услышав о любимом лакомстве, Гудрун встрепенулась, блаженно растянула до ушей лягушечий рот, всплеснула руками и радостно воскликнула: — Пончики! Входная дверь распахнулась. В помещение вбежали трое маленьких, меньше метра ростом, одетых в живописные лохмотья, босоногих бесенят, тащивших картонную коробку. Коробка источала густой, нестерпимо сладкий аромат выпечки и корицы. — Пончики! Наконец-то! — Гудрун плотоядно взрыкнула. А Виллибальд, дёргая струны гитары и подкручивая колки, заметил с унылым видом: — А они не торопились доставлять заказ… Румпо, его демон, висящий в воздухе рядом, высокий, худой, в чёрном фраке, ничего не сказал, только ещё сильнее задрал длинный острый нос. Бесенята поднялись на сцену, пробежали мимо Инги, затормозили возле басистки, бухнули коробку с лакомством прямо на доски. Выстроились в ряд, просяще вытянули ручонки. Заскулили хором. — Сейчас, сейчас… — Добросердечная Гудрун открыла коробку и вложила каждому в руку по пухлому, посыпанному сахарной пудрой пончику. — Кушайте на здоровье! — Спасибо! — проверещали бесенята. — Кто хочет ещё пончики? — звонко воскликнула басистка. — Поторопитесь — а то всё съем! Сидевший на диете Руди с грустным видом помотал головой. Виллибальд лишь отвернулся. В воздухе появилась Гаммэн. Посмотрела на маленьких бесов, скривилась, бросила — будто плюнула: — Зачем вы водитесь с этими убогими?.. Бесы… Фу! Грязные, оборванные, шумные, мерзкие, противные… — Да ладно тебе, — беспечно откликнулась Инга. — Они прикольные. И совсем не противные! Если уж кто противный — так это ты, когда начинаешь брюзжать, как сейчас. Самый маленький бесёнок с благодарностью глянул на девушку. Робко шагнул поближе, тихонько-тихонько, одним пальчиком, погладил её по руке. Гаммэн фыркнула от возмущения. Румпо проговорил угрюмым басом: — Удручающее зрелище. И отвернулся. А Тумо и Раттэн подлетели поближе, с двух сторон похлопали бесёнка по плечикам. — Не бойся, — шепнул Тумо. — Мы не дадим тебя в обиду! — твёрдо пообещала Раттэн. Бес-крошка просиял. Весело подпрыгнул, припустил следом за своими. Его босая нога зацепилась за провод, которым гитара Инги была подключена к комбику. Разъём с треском вылетел из гнезда. Динамик комбика хрюкнул. Бесёнок испуганно ойкнул и скрылся за дверью вместе с друзьями. В наступившей тишине раздался ровный голос Руди: — Плохая примета…

* * *

— Да ладно! — ободряюще протянула Инга, закрывая дверь кладовки, в которой хранилось запасное оборудование. — Всё нормально. Нашёлся запасной. И помахала зажатым в кулаке запасным кабелем. Виллибальд с сомнением покачал головой. Проговорил, глядя в пол: — Ещё не начали играть, а уже порвали шнур… Не к добру это… — Ты ещё скажи: проклятье Дитера Мальстрёма… — буркнула гитаристка, возвращаясь на сцену. Ей никто не ответил. Гитарист задумчиво крутил ручки на своей блестящей гитаре, ударник тихонько выстукивал что-то на корпусе барабана. А басистка… А басистка таскала из коробки пончики и обжиралась ими. — Хотите? — снова предложила она. Её усыпанная веснушками физиономия теперь была белой от сахарной пудры. Инга, не удержавшись, прыснула. И захохотала. И вслед за ней засмеялись её друзья (Руди даже уронил палочку). — Ну, хватит! — наконец с трудом произнесла Инга. — Давайте работать. И встала за микрофон. Виллибальд, взмахнув полами плаща, повернулся лицом к залу. Гудрун, натужно глотнув, одолела очередной пончик, с грехом пополам утёрлась, вскочила на ноги, придерживая басуху, прыгнула на любимое место — у края сцены («чтобы быть ближе к народу», как часто говорила она сама, или «чтобы вернее сверзиться», как иронично замечал Руди). На мгновение стало тихо, лишь едва слышно гудели динамики комбика. — Ну, готовы?.. — выдохнула Инга. — Раз… два… три! Пыльцы сами выбили на струнах первый рифф. Мгновение спустя ударили барабаны и гулко заговорил бас — Руди и Гудрун не дремали. Ещё через мгновение присоединился Виллибальд, отыграл риффы и потянул струну, отчего его гитара протяжно запела. Инга приподнялась на цыпочки (микрофон был установлен высоковато) и запела: — Идём по чёрной мостовой. Полночный зов влечёт вдаль нас с тобой. На словах «нас» и «с тобой» Руди грянул палочкой по медным тарелкам. — И тишину ночных дорог Рвёт в клочья топот наших ног. «Бум-бум-бум-бум» — загремел большой барабан. Гудрун, приплясывая, тряся рыжими, будто огонь, волосами, самозабвенно била по струнам ладонью. — Зов ночи, Зов крови, Зов сердца Зовёт и манит нас с тобой! Проигрыш. Инга отошла от микрофона, закусила губу, сосредоточившись на игре. Гаммэн некстати дёрнула за ухо, зажестикулировала перед носом, кивнула в сторону стоявшего в стороне и чуть позади Виллибальда. Он играл, опустив голову, вдохновенно взмахивая падающими на лицо чёрными волосами. Бледное лицо было сосредоточен; пальцы стремительно летали над струнами. Надо признать, демонесса права… Он весьма даже ничего. И отличный соло-гитарист… …Виллибальд Гольдман начал учиться музыке в пять лет. Его родители, поначалу жившие в Германии, были весьма обеспеченными и купили талантливому сыну гитару. А к тому времени, как его семейство перебралось в Бергенвальд и прошло церемонию Принятия, Виллибальд уже без труда исполнял самые сложные гитарные соло. Инга и не мечтала когда-нибудь заманить Виллибальда в свою группу. Ещё год назад он получил несколько предложений от известных групп. А зимой Джонни и Курт Хаузер, пытаясь заполучить виртуоза, прямо на перемене подрались друг с другом. Джонни, как обладатель самых крепких кулаков, победил. Утирая разбитую губу, пожал Виллибальду руку. И на неделю отправился в королевскую тюрьму за нанесение побоев. Герр Винклер, министр безопасности и начальник полиции, также занимавший должность тюремного надзирателя, даже не отпускал его на репетиции… Помог случай. В марте Джонни, имевший, помимо внушительных кулаков, ещё и трудный характер, рассорился со всеми музыкантами, и его группа перестала существовать. Виллибальд оказался не у дел. И однажды весенним вечером Инга подстерегла его, уныло бредущего по улице с гитарой за плечами, буквально схватила за рукав, затащила в пиццерию дядюшки Винцента, выгребла из кармана ворох жёваных евро, заказала его любимую пиццу с сосисками и грибами и предложила присоединиться к её команде. Виллибальд сначала захлопал глазами. Потом отказался, сославшись на «проклятье Мальстрёма», будь оно неладно. А потом, одним духом съев полпиццы, подобрел и согласился… …Ой! Задумавшись, Инга едва не пропустила момент, когда ей следовало петь! Она бросилась к микрофону, едва не свалив его. — Мы — короли ночных дорог. Шагаем в ночь прочь от дневных тревог. Полночный город будет взят, Ведь во всём мире нет для нас преград. Руди выбил дробь на томах — малых барабанах. — Зов грома, Зов сердца. Гудрун подскочила, встала рядом и проорала в микрофон, заглушив пение Инги: — Полночный зов манит вперёд! В груди Инги будто поднялась гигантская необоримая волна. Всё тело пронизали искры электричества. Дыханье перехватило. И даже само её сердце билось в такт музыке. Музыка пела в ней, плескалась искрящимся волнами, билась, рвалась наружу. Инга подняла глаза. Встретила сияющий, безмерно счастливый взгляд басистки. Старая подруга чувствовала то же самое. Инге снова почудилось, что она стоит на сцене рок-клуба… Нет, не клуба, а настоящего театра! Огромный зал, недостижимо высокий потолок, бесконечные ряды балконов на стенах. Красный плюшевый занавес. Даже в шикарной «Железной короне» такого нет! Наверно, это знаменитый «Гран Опера», что в Париже, самый большой театр в мире. Инга как-то читала о нём в журнале. Перед сценой — тысячи людей. Тысячи лиц, тысячи глаз, тысячи взглядов, устремлённых на неё, ожидающих, испытующих, ободряющих… Только бы не подвести их!.. Музыка пульсировала в её сердце. Демон, гнездившийся в ней, был удовлетворён. Она отыграла проигрыш, исполнила второй куплет. Припев они спели вдвоём с Гудрун. Виллибальд принялся исполнять соло. В толпе слушателей мелькнуло знакомое лицо. Это был Ангус — тот самый, из «Thunderstorm»! — в своей неизменной камуфляжной майке, джинсах-клёшах и ковбойской шляпе. Он кивал головой в такт, улыбался и показывал большой палец… Ей! Только ей одной! Инга от счастья едва не сбилась с ритма. Да так дёрнула струну, что чудом не порвала. Да ещё вдобавок едва не забыла, что после соло снова нужно спеть припев. Бросилась к микрофону, да так стремительно, что Виллибальд выпучил глаза. — Спишь, что ли, на ходу?.. — прозвучал у самого Ингиного уха его недовольный голос. — Проснись! И пой. Лампы под разрисованным звёздами потолком мигнули. Наверно, опять что-то с электропроводкой… В приоткрывшуюся дверь просунулась любопытная физиономия герра Фиша, школьного библиотекаря. Помаячила, потыкала во все стороны острым носом и исчезла. Пару секунд спустя в помещение ввалилась целая ватага бесенят. Шустрые, выряженные в живописные лохмотья, они принялись носиться туда-сюда, прыгать и приплясывать под музыку. Заканчивая песню, Инга выдала длиннющий гитарный запил. Виллибальд удивлённо поднял бровь. Бесенята восхищённо заголосили. — А неплохо получилось, — довольно заметил Руди. А Гудрун от избытка чувств скинула с плеч басуху, разбежалась и — «йа-а-а-а, гу-гу! держите меня!» — полетела со сцены, раскинув тощие руки. Никто её, разумеется, не удержал, и она сверзилась на пол. Ба-бах! Будто оземь грянулась тонна костей. — Я в порядке! — послышался её голос. — Вставай уж!.. — выдохнула Инга. Вытерла выступивший пот. — Ладно, давайте ещё раз… Раз… два… три!..

* * *

Они и не заметили, как пролетели полтора часа, выделенные им на репетицию. Вспомнили о времени лишь тогда, когда в помещение ввалилась следующая группа. — Эй, металлюги, заканчивайте! — крикнул Курт Мольтке, её предводитель. — Ваше время вышло, наше пришло. Мольтке был очень высок и очень худ. Цветастые гавайка и бермуды висели на нём, как парашют на телеграфном столбе. Длинные, совершенно белые волосы торчали во все стороны, отчего Курт получил прозвище Одуванчик. Свою группу он тоже назвал «Одуванчиками». Группа играла панк-рок. — Уже уходим! — крикнула Инга, отключая и ставя гитару на подставку. — Инструмент мой не ломай! И скажи ударнику, чтобы не дубасил так по барабанам — а то опять порвёт пластик! — Повернулась к подошедшим друзьям. — Ладно, пошли, завтра продолжим.

- 5 -

Балкон у дома семейства Мальстрём был обширный. Собственно, это был даже не балкон, а площадка размерами примерно два на три метра, поднятая на столбах на уровень второго этажа и огороженная парапетом. Построил это архитектурное чудо ещё Пауль Мальстрём, прадед Инги, строитель, трубач и сумасшедший поклонник джаза. На полу балкона до сих пор сохранилась сделанная прадедом мозаика: саксофон, контрабас и два барабана со взметёнными над ними палочками. Во время войны нацисты, захватившие королевство, приказали уничтожить мозаику; прадед пообещал им так и сделать, а сам на время замазал её штукатуркой. Папа Инги ещё в молодости, до встречи с мамой, вместе с другом соорудил над балконом навес. Под навесом поставил две развесистые пальмы в керамических горшках (которые с тех пор каждую осень переносили в гостиную, а весной вновь вытаскивали на балкон). А ещё он установил там деревянную скамейку, сделанную его другом. И частенько сидел там, иногда — один, чаще — вместе с мамой, а ещё чаще — с мамой и дочкой… Вот и сейчас папа был на балконе, сидел на любимой скамейке. Держал на коленях старенькую обшарпанную дедушкину гитару, рассеянно трогал струны и задумчиво глядел куда-то вдаль. Услышав шаги, он тряхнул головой, повернулся, увидел вышедшую на балкон дочь, улыбнулся. — Салют, королева хэви-метала! Как порепетировали сегодня? Инга устало присела рядом. — Неплохо. Кажется, мы с Виллибальдом наконец-то сыгрались. — Я слышал, он хороший музыкант… Будете участвовать в фестивале? — Пап, у нас ещё материал не готов. Ни одной песни толком не отрепетировано. Рано ещё нам на фестиваль… Из открытой двери послышалось протяжное: «Го-о-о-о-о-о-о-о-о-ол!» Мама в гостиной смотрела по телеку футбол. Папа взял на гитаре несколько аккордов. Сыграл какую-то мелодию. Сказал удивлённо. — Ты погляди!.. Уже сто лет не играл ни на гитаре, ни на басу. А руки всё равно помнят… И принялся ритмично бить по струнам и напевать: — Что за гам в лесу стоит? Кто же, кто же так шумит? Это пляшут тролли. Тролли, тролли, тролли. Это была последняя сочинённая папой песня. Он написал её специально для дочки, тогда ещё совсем маленькой. И часто играл, когда бывал дома… — Ты ещё плясала под неё, — сказал папа, перестав играть. — Да так лихо… И весело подмигнул. — Гудрун не поломала мою басуху? С неё станется… — Нет, — со смехом ответила Инга. — Она её бережёт. Говорит, что это самый ценный подарок, что ей делали на день рождения… …Родители Гудрун ни разу не приезжали отпраздновать день рождения дочери одновременно. Прибывал лишь кто-то один — либо только мать, вырвавшаяся со своего поезда, либо только отец, которому удалось получить короткий отпуск на стройке. Привозил подарки, похоже, купленные в ближайшем киоске: открытки, значки, календарики. Торопливо поздравлял её, ел принесённый из магазина рулет, пил чай. И вскоре снова уезжал на далёкую работу… — Ничего… — говорила Хильда, старшая сестра, закрывая за матерью или отцом входную дверь. — Когда-нибудь они смогут получить отпуска одновременно. И приедут вместе. Только нужно немного подождать. Гудрун прижимала к груди полученные подарки. Целовала значки в виде милых зверюшек, календарики с цветами и даже открытки с фото крутых рок-знаменитостей. Прятала всё это в коробку из-под обуви, что стояла в шкафу. И ждала. А когда Ингин папа принёс ей в подарок свою бас-гитару, она от восторга подпрыгнула и перекувыркнулась в воздухе, чудом не зацепив люстру. — Ура! — вопила она так, что болели уши. — Спасибо-спасибо-спасибо! Давно, с самого детского садика, она мечтала научиться играть на басу. Она выволокла откуда-то из недр шкафа самодельный, жутко старый, ещё на лампах, усилитель, подключила к нему бас и принялась громыхать на весь дом. А в полночь примчалась на раздолбанной роликовой доске к Мальстрёмам, подняла их с постели пушечным стуком в дверь, гордо продемонстрировала с трудом продравшей глаза Инге басуху с единственной целой струной и сгоревший усилитель и выпалила в лицо: — Инга! Спасибище за инструментище! Ух! Сосед обещал подарить мне комбик. Теперь Мольтке точно возьмёт меня к себе в группу играть панк-рок!!! Потупилась, пробурчала себе под нос: — Чувиха, конечно, я тебя жутко люблю… Но твой блюз — это не моё… Но, просияв, добавила: — Но когда ты начнёшь играть правильный музон, я вернусь! Обещаю!..

* * *

Балкон в доме Мальстрёмов располагался с обратной стороны дома, нависая над окружающим его забором. За забором виднелись: склад, одну половину которого снимал Гуннар (он держал там запчасти, детали старых машин и хлам, который было жалко выбросить), а другую половину — правительство (там валялись старые списанные документы из архива), дом Гуннара, дом Джонни и ещё один дом, пустой. За всеми этими зданиями проходила улица Дюка Эллингтона. А на её противоположной стороне начинались руины. Немалая часть строений в королевстве была разрушена ещё во время мировых войн. Их жители погибли или позже уехали в более благополучные края. Иммигрантов было мало, и в жилье они особо не нуждались — благо в западной и южной частях имелось множество вполне целых домов, заброшенных уже в 70-е, во время Большого кризиса. Так что с тех пор разгромленные здания никто не отстроил. Инга подошла к парапету. Задумчиво взглянула вдаль. Школа имени Героя-Мастерового находилась метрах в трёхстах. Две стены — всё, что от неё осталось. Крыши у школы не было — снесло прямым попаданием снаряда, выпущенного из немецкой пушки во время последней войны. Пустые окна в уцелевших стенах слепо таращились на окружающий мир. Чуть дальше и левее виднелась обсерватория. В Первую мировую войну итальянский снаряд пробил в её круглой крыше дырку, а во Вторую мировую другой снаряд, тоже итальянский, влетел прямо в ту самую дырку и взорвался внутри, отчего крыша провалилась внутрь. Однако обсерватория, как ни странно, выстояла. Кое-кто из местных водит к ней на экскурсии туристов и неплохо на этом зарабатывает. От находившегося рядом королевского арсенала остались лишь часть стены и груды обломков. Он был разрушен в конце позапрошлого века, в одной из непрекращающихся войн, бушевавших тогда в Европе. Неприятель взял арсенал штурмом и взорвал хранившиеся там боеприпасы… Университет был уничтожен ещё в начале позапрошлого века вторгшимися наполеоновскими войсками. От него вообще ничего не осталось — лишь обширное пустое пространство между обсерваторией и больницей, на котором он когда-то располагался. Не сохранилось даже ни одного изображения здания университета; только в летописях изредка попадались восторженные свидетельства современников, восхищавшихся его красотой. Рядом с местом, где находился университет, громоздился дворец Плейша — громоздкий и жутко аляповатый. Местный магнат возвёл его года три назад вопреки протестам жителей. А прибывшей к нему на следующий день делегации без обиняков заявил, что в любой момент может дать ход своим долговым обязательствам и скупить всё королевство. Застройка вокруг площади Короля-Музыканта странным образом почти не пострадала в войнах. Вероятно, потому, что маленькие, квадратные, разноцветные, кажущиеся игрушечными домики не казались вражескому воинству опасными. В Тридцатилетнюю войну там жили шведские солдаты; они оставили о себе память — четыре имени, написанные сажей на стене в одном из коридоров (правительство даже объявило надпись историческим памятником). Во время наполеоновских войн там квартировали французы, в Первую мировую — австрийцы и итальянцы. А во Вторую мировую сначала немцы, враги, а потом — союзники, французы, англичане и американцы. На площади Короля-Музыканта до сих пор много туристов. Там находятся магазинчики с сувенирами, дисками местных групп, майками и бейсболками с рок-символикой. Неподалёку находится знаменитый клуб «Железная корона», в котором чуть ли не каждый день проходят концерты. И, наконец, там каждый год проходит знаменитый музыкальный фестиваль «Усмири демона». Интересно, что находится знаменитый Чёрный дом, о котором среди школьников ходит столько историй?.. Инга столько раз о нём слышала, но ни разу не видела воочию… Зато зловещие Чёрные столбы были прекрасно видны отсюда. Они возвышались в ряд — три столба из тёмно-серого камня, остатки колонн недоброй памяти Чёрного храма. Чёрный храм был разрушен самими жителями королевства и обитателями соседних стран, пришедшими им на помощь, сразу после Освобождения. Столбы остались стоять лишь потому, что приближаться к ним было смертельно опасно. Не очень далеко от Чёрных столбов помещалась больница. Расстояние считалось безопасным. Однако Хильда, сестра Гудрун, работавшая там, говорила, что от Столбов её пробирает жуть… Далее находились развалины дворцов вельмож, поддержавших Короля-Колдуна. Где-то там лежала, заваленная обломками, Чёрная голова. Это была отбитая голова какой-то статуи, в которую вселился демон, изгнанный ещё во время Освобождения. Даже в самый яркий солнечный день груду мусора, под которой она покоилась, окутывало облако клубящейся тьмы. Чёрных ворот отсюда видно не было — их скрывали остатки стены одного из зданий. А вот развалины Чёрного дворца, стоявшие дальше, на возвышении, заканчивавшимся пропастью, были видны прекрасно. Прошли века, а развалины до сих пор были окутаны непроглядно-чёрной, чернее самой мрачной ночи, пеленой, и в них до сих пор гнездилось адское зло… Инга вздрогнула. Поспешно перевела взгляд со сгустка тьмы, поглотившего то немногое, что осталось от зловещего дворца проклятого Короля-Колдуна, на мирные домики, выстроившиеся вдоль улицы Дюка Эллингтона, на ряд аккуратных кустиков, на пышную цветочную клумбу, за которой ухаживала Хельга, жена Гуннара. В просвете между домами показался Джонни. Подтащил ведро с мусором к контейнеру, высыпал, утёр пот рукавом. Заметил на балконе Ингу, приветственно вскинул пальцы буквой «U». Взгляд девушки зацепился за полуразрушенный сарайчик, находившийся на противоположной стороне улицы. Собственно, сараем его можно было назвать лишь с большой натяжкой; это были четыре стены, покрытые полотнищем брезента. В середине брезент провис; в углублении скопились гнилые листья, птичий помёт и прочий мусор. — Папа! — позвала она. Указала рукой. — Это старая репетиционная база дедушки? Папа поднял голову. — Так и есть. Там обретался мой старик со своей бандой ещё до того, как они купили тот клуб. Называли конуру «Курятником»… Я, тогда ещё совсем мелкий, бегал их слушать. А мама, твоя бабка, царствие ей небесное, ворчала: упадёшь, испачкаешься, поцарапаешься… Эх!.. Он тронул струны гитары. Заиграл грустную мелодию. — Это ведь «Дом восходящего солнца»? — сразу узнала Инга. — Да… Его любимая песня… Воцарилось молчание. — Папа… — очень осторожно и очень тихо спросила Инга. — А дедушка… э-э-э… в общем… он тогда, на фестивале десять лет назад… Он точно пробудил того демона? Говорят, он был ведьмаком, хотел призвать на землю зло… И лишь прикидывался хорошим… — Помялась в нерешительности. — И из-за него все мы, Мальстрёмы, прокляты… Ей вспомнилось видео с того злосчастного фестиваля десятилетней давности, когда пропал дедушка. Площадь Короля-Музыканта, на которой и проходил праздник, толпы людей, в панике мечущихся туда-сюда. Сцена на краю площади, на сцене — несколько человеческих фигурок, казавшихся совсем крохотными; одна из них — её дед. Вокруг — перепуганные люди, в отчаянии мечущиеся туда-сюда. А над площадью — непроглядно-чёрное небо, озарённое багровыми отблесками, и гигантская туманная фигура демона, вздымающаяся над развалинами проклятого дворца. Камера мечется по площади, выхватывая то дерево у тротуара, то брошенный стаканчик мороженого на мостовой, то бледное женское лицо с удивительно синими глазами и раскрытым в неслышимом крике ртом… Папа перестал наигрывать. Прихлопнул струны, отчего гитара загудела. Обернулся, посмотрел пристально. — Дочка, — ответил очень серьёзно. —Твоё дед, мой отец, был самым хорошим и самым честным человеком из всех, кого я знал. И лучшим музыкантом — это точно. — Весело подмигнул дочке. — Э-ге-ге, да он бы этого демона в бараний рог скрутил! Будто впервой ему было… — Тяжело вздохнул. — Помешала лишь проклятая случайность… Неполадки с аппаратурой… А это дурацкое проклятье?.. То люди говорят от зависти. Ему, лучшему блюзмену в королевстве, многие завидовали… Девушка несмело улыбнулась. Но снова погрустнела. — Мне не хватает дедушки… — сказала тихо. — Он уже десять лет как пропал, а я каждый день о нём вспоминаю… Облако мрака, окутывающее Чёрный дворец, угрожающе клубилось вдалеке… — Ох-ох, совсем забыл! — вдруг вскричал папа, хлопая себя по лбу. — Вот склеротик!.. Когда я ходил к машине смотреть двигатель, то нашёл под капотом в закоулке за двигателем дедов тайничок. Ещё один! Катушку с плёнкой! И я даже не представляю, что на ней записано.

* * *

Катушка помещалась в потёрханной коробке, на которой с трудом угадывалась неразборчивая карандашная надпись. Инга включила в своей комнате свет, напрягла глаза, но так и не смогла разобрать, что там написано. — Мой старик очень любил устраивать тайники с текстами и записями, — сказал папа, входя следом. — Боялся, что их украдёт Плейш… …Пафнуциус Плейш, тогда ещё совсем молодой, строивший из себя рубаху-парня, любителя рока и утверждавший, что не имеет ничего общего со своими мерзкими предками, одно время играл на барабанах в первом составе дедовой группы. Играл он так себе, из-за скверного, заносчивого характера вечно скандалил с остальными музыкантами и вдобавок часто пропускал репетиции. Его терпели лишь потому, что долго не могли найти другого ударника. В один совсем не прекрасный день дед имел неосторожность показать ему текст новой, только что сочинённой песни. Плейш загорелся, даже рванулся репетировать, но дед удержал его, сказав, что сейчас ему некогда, и лучше заняться этим завтра. А следующим утром узнал от Хельмута, что его нерадивый барабанщик вечером выступал в клубе в Хиршбурге, где под гитару исполнил его песню, выдав её за свою. И получил за выступление неплохие деньги… — …С этого жулика станется… — проворчал папа. — Он ведь и у других музыкантов воровал песни. И всегда выходил сухим из воды. — Да чтоб тебя! — послышался из гостиной мамин рык. — Вот мазила!.. Папа хохотнул. Глянул с весёлыми искорками в глазах. — Да и чёрт с ним, с этим Плейшем… Врубай магнитофонище! Послушаем, что записал старый Дитер Мальстрём. Инга умело надела на шпиндель дедова магнитофона катушку, заправила ленту, с замиранием сердца нажала клавишу воспроизведения. Села на кровать рядом с папой, приготовилась слушать. Сначала из потёртых колонок доносилось только шипение, потрескивание и отдалённые шумы улицы. Потом прозвучали несколько гулких гитарных аккордов, и послышался приглушённый, хрипловатый голос дедушки. — Там, в укромном углу, В нашем тихом углу под звёздами… Дитер Мальстрём предпочитал белый стих. Утверждал, что такие стихи лучше поются. В песне рассказывалось о дедушке и внучке. Дедушка должен быть вскорости уехать — далеко и надолго, если вообще не навсегда. И перед самым отъездом (или бегством) он пришёл к маленькой внучке, привёл её в их заветное место, посадил на колени и на прощание поёт ей эту песню… — Звёзды — это надежды, Которые стали слишком чисты и легки Для грешной земли. Звёзды дают нам силы, Чтоб верить и жить. Поверь: ты ведь тоже звезда — Чиста и легка. — Я ни разу не слышала эту песню раньше! — прошептала Инга во время очередного проигрыша. — Я тоже, дочка, — так же, шёпотом, ответил папа. — Хотя думал, что знаю всё его творчество… — Выходит, эту песню никто не слышал? — Выходит… Ш-ш-ш! Последний куплет. — Где б я не жил, В какой бы не был стране — мне будут светить Звёзды-надежды В нашем с тобой уголку. И чёрная-чёрная, грозная, страшная тень Отступит от нас… Последняя нота отзвучала и погасла в наступившей тишине. А Инга и папа ещё несколько минут сидели неподвижно, думая о своём. А со стены, со старой чёрно-белой фотографии, им улыбался дедушка — живой, весёлый, с пышными усами, густыми чёрными кудрями, добрыми карими глазами, совсем-совсем молодой… В чувство их привёл донёсшийся из гостиной оглушительный рёв: — Мазилы! Индюки кривоногие! Бараны лопоухие! Да чтоб вам скиснуть!!! — Похоже, немцы опять продули французам… — с улыбкой заметил папа, вставая. Ингина мама всегда болела за соотечественников-немцев… Оставшись одна, Инга бросила к шкафу. Вытянула из глубины самодельный, кое-как спаянный, обмотанный скотчем кабель. Воткнула один разъём в дедушкин магнитофон. Схватила со стола старенький ноутбук, вставила другой конец кабеля в гнездо звукового входа и запустила программу аудиозаписи.