Dance, baby!

***

Хёнджин стоял как вкопанный, наблюдая, как Феликс уходит, его спина была прямой, а кулаки сжаты. Воздух вокруг всё ещё пах сладковато-горьким ароматом дорогого виски. Этот запах был похож на аромат его собственной ошибки — дорогой, выдержанной и разбитой в дребезги за одно мгновение. Хёнджин почувствовал странный, сжимающий комок в горле. Он сделал шаг вперёд, но остановился. Фраза «Иди к чёрту, Хёнджин» висела между ними невидимой, но прочной стеной. Сжав зубы, он развернулся и буквально пробился сквозь толпу к выходу. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения, его пальцы сами потянулись к телефону. Он набрал номер, не глядя на экран, прижал аппарат к уху и, услышав на том конце трубки сонное «Алло?», выдохнул одним махом: — Я облажался. По полной. С той стороны послышался тихий, но отчётливый смешок. — Ничего себе, — голос Сынмина звучал насмешливо и проницательно. — Это так серьёзно звучит. Давай, выкладывай. Влюбился, что ли? Хёнджин замер на секунду, будто получил удар в солнечное сплетение. Эта фраза, такая лёгкая и несерьёзная, попала прямо в яблочко, обнажив ту самую рану, которую он только что сам себе нанёс. — Заткнись, — буркнул он беззлобно, прислоняясь лбом к прохладной стене здания. — Это не смешно. — Для меня — очень даже смешно, — парировал Сынмин, и Хёнджин услышал, как тот переворачивается в кровати. — Не припомню, чтобы раньше ты звонил среди ночи. А в этом месяце уже дважды. И тут ещё и «облажался». Это уже интересно. Так что натворил? Хёнджин закрыл глаза. Перед ним снова всплыло лицо Феликса: бледное, испуганное, а затем наполненное ледяной яростью. И тот поцелуй… тот поцелуй, который теперь казался не началом чего-то, а кульминацией, после которой всё пошло под откос. — Я вляпался в одну историю. С пари. — И кого же ты решил подловить? — удивленно спросил Сынмин. — Феликс. — А, тот сексуальный парень, с которым ты познакомился в клубе?! Помню-помню, твой неожиданный пьяный звонок среди ночи. — фыркнул Сынмин. — Ну, и? — И… я заставил его заключить пари. Месяц идеальной дисциплины против месяца личного рабства. — И он видимо хорошо держится? — Держится. Чёрт, он просто железный оказался. Но это не самое главное… — Хёнджин замолча, снова прокручивая в голове вечер. — Ох, значит, есть «главное». Выкладывай уже, а то мне рано вставать. Хёнджин глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Сказать вслух? Признаться? — Мы… вчера на тренировке… — он запнулся, чувствуя, как горит лицо. — Чёрт, Сынмин, мы целовались. С той стороны на секунду воцарилась тишина, а затем раздался оглушительный, искренний хохот. — Ну и как? Он также хорош, как и на пьяную голову? — хохотнул Сынмин. Хёнджин сжал телефон так, что корпус затрещал под пальцами. — Это не было… Это не шутка! Это было… настоящее. А я… я сегодня всё испортил. — Каким образом? — Сынмин мгновенно стал серьёзнее, уловив отчаяние в голосе друга. — Он пришёл в клуб. А там был Чонин. — О, — Сынмин выдохнул. — И он, как обычно, болтал лишнее? — Да. Намёками дал понять, что вчера вечером у нас с ним было "свидание". После… после той самой тренировки. — Оу, — повторил Сынмин, но на этот раз с ноткой сочувствия. — Неудачное время для встречи со старыми… связями. И что, Феликс всё понял? — Ещё бы! А потом… потом его толкнули, он споткнулся и разбил бутылку виски за пять штук. Я хотел заплатить за него, но он… он взорвался. Сказал, что сам всё отработает. Сказал мне идти к чёрту. — Хёнджин снова провёл рукой по лицу. — И он прав. Я вёл себя как полный мудак. Я появился, испортил ему вечер, промолчал, когда Чонин говорил весь этот бред… а потом попытался откупиться. Он теперь должен отрабатывать два месяца в «LUNA» после учёбы и тренировок. Из-за меня. Сынмин несколько секунд молча переваривал услышанное. — Ну, ты действительно мудак… — констатировал он наконец без обиняков. — и похоже влюблённый идиот, который не знает, как себе в этом признаться, и поэтому строит из себя козла. Поздравляю. — Я не влюблён! — автоматически огрызнулся Хёнджин, но в его протесте не было никакой силы. — Ага, конечно, — усмехнулся Сынмин. — и поэтому ты готов спустить пять тысяч баксов, чтобы решить его проблемы. Обычное дружеское поведение. Хёнджин молчал. Сопротивляться было бесполезно. Сынмин знал его слишком хорошо. — Что мне делать? — тихо, почти по-детски спросил он. — Извиниться, идиот! — крикнул Сынмин в трубку. — Не откупиться, не проявить снисхождение, а просто извиниться. Честно. Признай, что вёл себя как мудак. Что с Чонином было до него, и что это не повторится. Что ты… — Сынмин сделал театральную паузу, — …что ты ценишь его. И что этот долг — твой, потому что ты виноват в том, что он там оказался в таком состоянии. Да и в конце концов это клуб твоего деда, объясни ему всё как есть и попроси чтобы он списал долг. Он тебе не откажет! В крайнем случае поругает и заставит тебя поработать. — Феликс меня послал, — мрачно напомнил Хёнджин. — Он не захочет меня видеть. Просто… чёрт, есть ещё кое-что — Дохён. Имел наглость притащиться в клуб пару недель назад. Может, он сделал это специально, знал, как меня спровоцировать. А я был пьян и повёлся. — Дохён? Тот самый? — уточнил Сынмин, мгновенно оживляясь. — Да! — Хёнджин выдохнул, снова чувствуя прилив той самой злости. — В общем, был спор. Я разозлился и… согласился на его дурацкое пари. Что подготовлю до хорошего уровня одного, с его слов, «безнадёжного» парня. — Охренеть, — прошептал Сынмин. — И? — До этого, в тот же вечер… я целовался с Феликсом в клубе. Но я не знал тогда, что он и есть тот самый «безнадёжный» парень, которого мне всучил Дохён! Я узнал об этом только следующим вечером, когда встретился с Минхо и ребятами. Флэшбек. Хёнджин сидел за столиком в углу, опираясь локтем о липкую столешницу. Перед ним стоял уже третий бокал виски — он заливал им не столько приятную усталость, сколько жгучую досаду. Всего полчаса назад всё было иначе. Он флиртовал с черноволосым красавчиком у барной стойки — томные глаза, дерзкая ухмылка, всё как он любит. Обычно Хёнджин не знакомится в клубах и тем более не практикует связи на одну ночь, но этот парень сломал все его правила. Их знакомство началось с текилы и плавно перетекло в кабинку туалета, где он прижимал парня к прохладной стене, и на несколько минут мир сузился до их спутанного дыхания и вкуса чужих губ. Пока друг, того самого парня, нагло не вырвал его буквально из рук Хёнджина. Именно в этот момент, когда Хёнджин предавался воспоминаниям о том парне, к его столику подошёл Ким Дохён. Последний человек, которого он хотел видеть. Высокий, поджарый, с острым, как бритва, лицом и вечной язвительной ухмылкой. Они были ровесниками, начинали в одно время, но их пути разошлись после того самого финала на «Street Kings» три года назад. Дохён выиграл тогда, а Хёнджин занял второе место. И все в их кругу знали — победа Дохёна была сомнительной. В судьях были его знакомые, одно из движений Хёнджина судьи "не заметили", а Дохён откровенно сорвал ему выход на сцене. Но доказать ничего было нельзя. — Хёнджин! — Дохён раскинул руки, будто встречал старого друга, но его глаза, холодные и оценивающие, сразу нашли полупустой стакан и расстёгнутый воротник. Идеальная мишень. — Слышал, ты вернулся из Европы! Празднуешь возвращение? Или топишь очередную неудачу? Хёнджин медленно поднял на него взгляд. Алкоголь делал его реакцию взрывной. — Дохён. Иди к чёрту. — Ой, не кипятись, — Дохён бесцеремонно опустился на стул напротив. — Просто проходил мимо и увидел тебя. Вспомнил старые добрые времена. Помнишь «Street Kings»? Хёнджин мотнул головой, пытаясь отогнать нахлынувшие воспоминания. Алкоголь делал их острее, болезненнее. — Помню, как раньше кто-то ползал на четвереньках, выпрашивая у судей ещё один шанс. — Выигрывают любой ценой, друг мой. А проигравшие потом ноют три года. — Ухмылка Дохёна не дрогнула. — Кстати, о проигрышах. Слышал, твоя главная фанатка так и не увидела твоего триумфа. Жаль. Слова, как раскалённый нож, вошли в незащищённую алкоголем и обидой душу. Хёнджин замер. Каждая мышца в его теле напряглась. Он знал, о ком говорит Дохён. О его матери. Она тогда болела раком, но уговорила врачей выпустить её на один вечер, чтобы посмотреть на его выступление. Это были последние соревнования, которые она увидела. Он так хотел подарить ей ту самую победу, чтобы она увидела, что её сын — лучший. Чтобы у неё была хоть одна светлая память перед тем, как… — Не смей, — тихо, но с такой смертельной угрозой прошипел Хёнджин, что Дохён на секунду отодвинулся назад. — Произнесешь это ещё раз, и ты уйдёшь отсюда без зубов. — Расслабься, я просто выражаю соболезнования, — Дохён поднял руки в защитном жесте. — Просто думал… Ну знаешь. Она же смотрела, как ты проигрываешь. Должно быть, было обидно. За сына. Память ударила яркой, болезненной картинкой: её улыбка перед выходом, её бледное лицо после объявления результатов. Стыд сжёг его изнутри. Хёнджин вцепился пальцами в стакан так, что костяшки побелели. Он видел перед собой её лицо на тех зрительских местах. Её улыбку, её поддержку… и потом — лёгкую грусть, которую она пыталась скрыть, говоря: «Главное — ты выложился по полной. Я горжусь тобой». Он ненавидел себя в тот момент. Ненавидел Дохёна. Ненавидел весь мир. — Ну что, великий неудачник, всё ещё считаешь, что судьи были не правы? Что ты лучше меня? — Дохён ухмыльнулся, видя как ядовитые слова проникает в цель. — Я… лучше тебя, — бросил Хёнджин. — Всегда… был лучше. — О! Отлично! — глаза Дохёна загорелись азартом. Он этого и ждал. — Тогда докажи. Не на словах. — Как? Вызвать тебя на баттл? Снова дать тебе возможность нажать на свои грязные кнопки? — Хёнджин фыркнул. — Нет. Что-то посложнее. Я слышал, ты будешь учится в университете с Ли Минхо? — Хёнджин удивленно вскинул бровь, а Дохён продолжил как ни в чем не бывало. — Не переживай, я не следил за тобой, у меня есть дела поважнее, просто у меня много знакомых! — Пожал плечами Дохён. — Так вот, у него есть младший братик. Тот, что только и делает, что тусуется и пропивает свой талант в клубах. На него даже ставки делали: вылетит ли он с универа или братец всё-таки его вытащит. Ведь Минхо, там на хорошем счету и руководство хочет предложить ему даже должность преподавателя. — И что? — А то, — Дохён понизив голос до ядовитого шёпота. — Если ты такой гениальный… Возьми этого безнадёжного тусовщика и сделай из него чемпиона. Не какого-то там участника, а настоящего, конкурентоспособного танцора. Чтобы он прошёл, скажем, в финал на предстоящем «Rising Star Festival». Хёнджин смотрел на него с немым недоверием. — Ты совсем спятил? — Это вызов, — ухмыльнулся Дохён. — Ты говоришь, ты лучший? Докажи. Не на себе — на том, кто, по общему мнению, безнадёжен. Если сможешь вдохнуть огонь в него… тогда, может быть, я признаю, что ты был прав насчёт того старого финала. А если нет… — Дохён пожал плечами. — Тогда ты публично признаешь, что я был сильнее тебя всегда. И что твоё второе место — это не ошибка судей, а твой потолок. Мысли Хёнджина путались, сердце бешено заколотилось. Горечь от поражения, боль от воспоминаний о матери, жгучее унижение от произошедшего, алкогольный жар — всё смешалось в один клубок ярости и жажды доказать что угодно, лишь бы стереть эту ухмылку с лица Дохёна. Это был не просто спор. Это был шанс. Шанс символически исправить ту старую ошибку. Сделать то, что он не смог сделать для матери тогда — создать безупречную, чистую победу из самого, казалось бы, безнадёжного материала. Это казалось блестящей, простой идеей. Он найдёт этого парня и сделает из него оружие. Оружие своей мести. Назло Дохёну, назло всему миру. — А если он не захочет, — пробормотал Хёнджин, уже почти соглашаясь, пьяная уверенность наполняла его, а в голове уже крутились мысли, планы. — Это твои проблемы, — безразлично парировал Дохён. — Я даю тебе почти четыре месяца. «Rising Star Festival» будет в конце декабря. Если он выйдет в финал — я всё признаю. Если нет — ты. Договорились? Он протянул руку для рукопожатия, но это был жест не мира, а вызова. Хёнджин смотрел на эту руку, а перед глазами у него стояло лицо матери. Её глаза, полные веры в него. Вера, которую он не оправдал. Он не пожалеет сил. Он выбьет из этого парня всё, что можно. Он сделает его идеальным. Ради победы. Ради её памяти. Он молча, с тяжёлым взглядом, пожал протянутую руку. Хватка была железной. — Договорились, — глухо сказал Хёнджин. Дохён широко улыбнулся, словно акула, почуявшая кровь. — Отлично! Жду не дождусь твоего публичного признания. Удачи тебе… она тебе понадобится. — Он бросил последнюю унизительную фразу и, насвистывая, ушёл, растворившись в толпе. Хёнджин остался сидеть один, сжав кулаки на столе. Он видел лицо Дохёна, которое ему нужно было стереть в порошок. И он видел грустные, но любящие глаза матери, которым он должен был, наконец, доказать, что её сын — победитель. Он делал это для себя. Чтобы похоронить старых демонов. И это пьяное, импульсивное решение, заставит его произнести те самые роковые слова. Он действительно видел в нём «проект». Оружие для своей мести. И это стало его главной ошибкой. Конец флэшбека. С той стороны повисла оглушительная тишина. — Бляяяя, — протянул наконец Сынмин, свистящим шёпотом. — Вот это поворот. Так твоё пари с Феликсом — это… — Это часть пари с Дохёном, да, — мрачно подтвердил Хёнджин. — Я не мог ему рассказать правду. Это бы унизило его ещё больше. И выглядело бы так, будто я просто использую его для победы в своём споре. А потом… потом всё стало сложнее. — Хёнджин, вот ты вроде и взрослый, но разговаривать ртом так и не научился, — констатировал Сынмин, уже без насмешки. — Пробовал разговаривать. Но с отцом, как видишь, не сработало. — Хёнджин мрачно хмыкнул. — Поэтому ты решил, что и с другими не нужно даже попытаться? — парировал Сынмин. — Ну не поддерживает тебя отец и не считается с твоими желаниями, и что? Ты правда думал будет иначе? Сынмин тяжело вздохнул и продолжил: — Мы не из тех семей, где можно выбирать, чем заниматься. У нас есть обязательства и семейное дело, которое надо возглавить, а к сожалению, нет старших братьев или сестер, которые могли бы взять это на себя. Тебя хотя бы поддержали мама и дедушка. Повисло недолгое молчание. Хёнджин слышал тяжело дыхание в трубке с той стороны. — Ладно проехали! Лучше скажи, почему когда нужно сказать что-то простое и честное, ты ломаешь всё вокруг? Закапывая себя в ещё большую яму. Что ты будешь делать, если Феликс узнает, что он всего лишь разменная монета в твоём споре…? — Я не знаю… — резко оборвал его Хёнджин. — Я… я найду способ всё исправить. Постараюсь выиграть это дурацкое пари и уберу Дохёна с дороги. А потом… — А потом извинишься перед своим «безнадёжным» парнем, да? — Сынмин тяжело вздохнул. — Послушай совета своего друга, который знает тебя почти с пелёнок: если ты действительно что-то к нему испытываешь, я советую признаться, пока он ещё готов тебя выслушать! Иначе будь готов, что, когда правда всплывёт (а она всегда всплывает), будет ещё больше проблем. — Сынмин замолчал на пару секунд, а потом продолжил. — Ты до сих пор пытаешься вернуться в прошлое, Хёнджин, но это невозможно… — Ладно-ладно, я тебя понял.— пробормотал он. — И, Хёнджин? — голос Сынмина снова стал насмешливым. — В следующий раз, когда позвонишь среди ночи с криком «я облажался», я просто положу трубку. Спокойной ночи, влюблённый идиот. Щёлк. Сынмин положил трубку. Хёнджин опустил телефон. Теперь груз вины давил на него с двойной силой. Он не просто облажался с Феликсом. Он изначально вёл с ним нечестную игру, даже не подозревая, в кого целится. И теперь любое его действие — ложь, а любое бездействие — предательство. Он тяжело вздохнул и зашел обратно в клуб. Не думая ни минуты он направился в сторону кабинета Кристофера.

***

Феликс шёл за барменом, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. Не от физической усталости, а от осознания того, во что он ввязался. Два месяца каторги. Каждый вечер. После пар и изматывающих тренировок с Хёнджином. Мысли путались, в висках стучало. Кристофер провёл его через служебный вход в дальний кабинет. Воздух здесь был другим — пахло с старым деревом, а с кухни тянуло жареным маслом. Музыка с танцпола доносилась приглушённо, как отдалённый гром. — Надо оформить допуск и составить график. Мне нужно твоё удостоверение. — Феликс на автомате протянул липовое удостоверение. — Серьезно? Ли Донук?! Я слышал как Хёнджин назвал тебя Феликсом, так что доставай настоящее! Не испытывай моё терпение! Феликс виновато протянул настоящее. — Потрясающее! Тебе даже нет двадцати одного! — возмущенно протянул Кристофер. — Я думаю ты в курсе, что не имеешь права пить алкоголь в этом заведении, но всё равно нарушаешь закон! Жди здесь, — буркнул Кристофер, указывая на скрипучий деревянный стул в углу тесного кабинета, заваленного папками и счётными книгами. Он вышел, хлопнув дверью. Феликс остался один. Он опустился на стул, сгорбился и закрыл лицо ладонями. Запах дорогого виски, который теперь казался ему запахом провала, всё ещё стоял в ноздрях. «Что я наделал?» — стучало в такт пульсу. «Надеюсь он не вызовет копов? И почему я не позволил Хёнджину заплатить? Из гордости? Из упрямства? Чтобы доказать ему что… что я не слабак…» Дверь резко открылась, вырывая его из самобичевания. В проёме стоял Хёнджин. Без своей обычной насмешливой маски. Его лицо было напряжённым, почти суровым. — Феликс. Тот даже не поднял головы. — Что ты здесь делаешь? Я сказал, оставь меня в покое! — Нет, — твёрдо ответил Хёнджин, заходя внутрь и закрывая за собой дверь. Тесное пространство кабинета мгновенно наполнилось его присутствием. — Мы должны поговорить. — О чём? — Феликс наконец посмотрел на него, и в его глазах бушевала буря из ярости, обиды и унижения. — О том, как ты великодушно хотел отдать за меня пять тысяч? Или о том, как провёл вчерашний вечер с тем… как там его… Чонином? Выбирай тему. Хотя погоди, они же связаны, да? Ты поцеловал меня для остроты ощущений, а потом пошёл снять напряжение с кем-то более… опытным? Хёнджин сжал кулаки, его челюсть напряглась. — Это не так. — О, нет? — Феликс язвительно рассмеялся, вставая. — А как же? Просвети меня, о великий Хёнджин! Объясни, как это «не так»? Ты пришёл сюда не для того, чтобы потешить своё эго, наблюдая, как я унижаюсь? Чтобы потом рассказать своему "старому другу", как твой наивный "ученик" отрабатывает долг за разбитую бутылку? Отличная история для постели! — Замолчи, — голос Хёнджина прозвучал низко и опасно, но Феликс уже не мог остановиться. Боль и злость переполняли его. — Почему? Боишься правды? Или боишься, что я всё же выиграю это дурацкое пари и ты будешь прислуживать мне целый месяц? Может, поэтому ты пытаешься меня сломать? Сначала этот поцелуй, чтобы сбить с толку, а теперь этот клуб, этот твой «друг»… — Я сказал, замолчи! — Хёнджин резко шагнул вперёд, загоняя Феликса в угол между стеллажом и стеной. Его глаза горели. — Ты ничего не понимаешь! — Тогда объясни! — выкрикнул Феликс, его грудь вздымалась. — Объясни мне, что это было вчера! Объясни, кто этот Чонин! Объясни, почему ты сейчас здесь! Их лица были в сантиметрах друг от друга. Напряжение висело в воздухе, густое, как смог. — Чонин… — Хёнджин с силой выдохнул, отводя взгляд, будто подбирая слова. — Да, мы раньше… встречались. Давно. Это закончилось. Вчера я… я зашёл в старый бар, где иногда отдыхал раньше. Он был там. Мы поговорили. Всё. Никакого «вчерашнего вечера» не было. Он просто… любит дразнить. Провоцировать. Всегда любил. Феликс замер, пытаясь переварить услышанное. Гнев ещё не утих, но в нём появилась первая трещина сомнения. — А зал? А наш… — он не смог договорить. Хёнджин медленно перевёл взгляд на его губы, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то же смятение, что и вчера. — Это было не запланировано. Это была… ошибка. От этих слов Феликсу стало физически больно, будто его ударили в живот. Он попытался оттолкнуть Хёнджина, но тот не двигался с места. — Ошибка? — прошептал он с горькой усмешкой. — Ну конечно. Я так и думал. — Ты не дал мне договорить! — Хёнджин внезапно вспылил, его пальцы впились в полку рядом с Феликсом. — Ошибка не в том, что это произошло! Ошибка в том, КОГДА и ГДЕ это произошло! Я твой наставник! Я не должен был… переходить границы. Сбивать тебя с толку. Потому что именно это сейчас и происходит! Ты не можешь думать о тренировках, ты не можешь думать о пари, ты думаешь о… об этом! Он умолк, тяжело дыша. Признание, вырванное силой, висело между ними, звенела, как разбитая бутылка. — А о чём я должен думать? — голос Феликса дрогнул. — Ты являешься сюда, улыбаешься со своим "старым другом", который намекает на то, чего не было… Ты смотришь на меня так, будто не знаешь, куда деть… Целуешь так, будто хочешь проглотить целиком, а на следующий день говоришь о «дисциплине»! Что я должен чувствовать, Хёнджин? Что? — Я не знаю! — неожиданно сорвался Хёнджин, и в его голосе впервые зазвушала неподдельная, сырая уязвимость. — Чёрт возьми, Феликс, я не знаю! Я тоже плохо сплю ночами! Я тоже ловлю себя на том, что думаю не о тех связках, которые мы должны отработать, а о том, как ты смотришь на меня, когда злишься! Как краснеешь, когда я тебя касаюсь, чтобы поправить позу! Это сводит меня с ума! И да, возможно, это непрофессионально. Возможно, это ошибка. Но я не жалею о ней. Вот в чём проблема! Он отшатнулся, будто испугавшись собственной откровенности, и провёл рукой по лицу. В этот момент дверь снова открылась. На пороге стоял Кристофер с папкой в руках. Он оценивающе окинул взглядом обоих — взволнованного Феликса в углу и расстроенного Хёнджина. — Вы тут всё выяснили? — сухо поинтересовался он. — Или мне ждать, пока вы разнесёте кабинет? Хёнджин выпрямился, снова пытаясь натянуть на себя маску невозмутимости, но это получалось плохо. — Всё в порядке, Крис. Я ухожу. Он бросил последний взгляд на Феликса — сложный, полный невысказанных мыслей — и вышел, резко захлопнув за собой дверь. Феликс прислонился к стеллажу, чувствуя, как дрожат колени. Весь его мир снова перевернулся с ног на голову за какие-то пять минут. Кристофер положил папку на стол. — Значит так, начинаешь завтра. В семь вечера, не опаздывай. Первая задача — помочь на кухне с разгрузкой. — Он посмотрел на бледное лицо Феликса. — Эй, парень, соберись. Два месяца — не вечность. Просто делай, что говорят, и всё будет в порядке. Феликс молча кивнул. Его мысли были далеко отсюда. Он снова видел перед собой глаза Хёнджина, полные смятения, и слышал его слова: «Возможно, это ошибка. Но я не жалею о ней. Вот в чём проблема». Он вышел из кабинета и побрёл к выходу из клуба, не замечая окружающих. Ему нужно было побыть одному. Переварить. Понять. На улице его ждал взволнованный Джисон. — Боже, Феликс! Я всё видел! Ты разбил бутылку! Что случилось? Что теперь будет? Феликс посмотрел на друга, и до него наконец стало доходить всё происшедшее. — Теперь, — сказал он глухо, — я буду работать здесь. Два месяца. Каждый вечер. Джисон замер с открытым ртом. — Что? Но… пари… тренировки… — Всё будет, — перебил его Феликс, и в его голосе появились новые, стальные нотки. — Всё будет, как и планировалось. Я не сорвусь. Ни из-за работы, ни из-за… него. Джисон провёл рукой по лицу, пытаясь осмыслить услышанное. — Два месяца… каждый вечер… — он пробормотал, глядя на Феликса. — Но как ты всё успеешь? Учёба, тренировки, а теперь ещё это… Это невозможно. — Возможно, — отрезал Феликс, и в его тоне не осталось и тени сомнения. Он сам удивился этой новой, холодной уверенности, пришедшей на смену хаосу. — Я должен. Значит, смогу. Он резко развернулся и зашагал прочь от клуба, в сторону общежития. Джисон поспешил за ним. — Погоди! А что… что он тебе сказал? Я видел, как он вошёл за тобой. — Мы поговорили, — коротко ответил Феликс, ускоряя шаг. — В этот раз он был… искренен. В этом-то и проблема. — Искренен? Хёнджин? — Джисон фыркнул. — Ты уверен, что это не часть его игры? Сломить тебя морально, раз уж физически не выходит? Феликс на мгновение замедлил шаг. Мысль мелькнула и у него, ядовитая и логичная. Но он вспомнил глаза Хёнджина в тесном кабинете, неприкрытую борьбу, которую он в них видел. Это не было игрой. — Не знаю, Сони, — тихо признался он. — Я больше ничего не знаю. Они дошли до общежития в тяжёлом молчании. Поднимаясь по лестнице, Феликс чувствовал, как адреналин отступает, и его накрывает волна чудовищной усталости. Всё, во что он начинал верить, всё, что начинал чувствовать, снова превратилось в хаос. Войдя в комнату, он скинул куртку и повалился на кровать, уставившись в потолок. — Эй, — присел на край своей кровати Джисон. — А что насчёт пари? Ты же теперь… официально работаешь в клубе. Это ведь срыв? Нарушение условий? Феликс закрыл глаза. В пылу событий он сам не подумал об этом. — Нет, — после паузы сказал он. — Условия были: ходить на все пары, не срывать тренировки и не тусоваться напиваясь в клубах. Я иду туда работать. Это другое. — Ох, уверен, Хёнджин именно так это и воспримет, — съязвил Джисон. — Он будет в восторге от такой логики. — Мне плевать, как он это воспримет, — соврал Феликс. Ему было не плевать. Он уже представлял себе тренировку, и от одной этой мысли в животе неприятно заныло. — Ладно, — Джисон вздохнул, понимая, что дальше говорить бесполезно. — Главное — держись. Если что, я всегда на подхвате. Могу даже с тобой мыть полы, для моральной поддержки. Буду петь бодрые песни. — Спасибо, Сони. Но, думаю, я справлюсь сам. — Феликс слабо улыбнулся. — Да я знаю, — Джисон потянулся выключить свет. — И ещё, Минхо не должен об этом узнать! — Строго произнес Феликс. — Я серьезно Джисон! — Да понял я! Понял! Комната погрузилась в темноту. Но Феликс не спал. Он слушал, как за стеной кто-то смеётся, как хлопает дверь в конце коридора. Обычные звуки обычной жизни, которые теперь казались ему такими далёкими. Его телефон лежал на тумбочке и молчал. Глупо было ожидать сообщения. От кого? От Хёнджина? С какими словами? «Извини, что вёл себя как мудак»? Или «В понедельник тренировка как обычно, не проспи»? Он повернулся на бок сжав подушку. Слова Хёнджина звучали в его голове на повторе: «Я не жалею о поцелуе. Вот в чём проблема». Ошибка. Проблема. Он ненавидел эту неопределённость. Лучше бы Хёнджин действительно оказался тем холодным манипулятором, каким представлялся сначала. Тогда всё было бы просто. Тогда можно было бы просто ненавидеть его и стремиться победить. Но теперь… Теперь противник приобрёл человеческие черты. Со своими слабостями, своими демонами. Потому что теперь Феликс не мог отделаться от мысли, что где-то под всеми этими масками скрывается кто-то, кто так же запутан и уязвим, как он сам. Он заснул под утро, так и не найдя ответов. Его сон был беспокойным, полным обрывков звуков — грохот разбитого стекла, гул баса, тихий шёпот в темноте.

***

По воскресеньям тренировок практически никогда не было и это был единственный выходной, который раньше мог себе позволить Феликс, пока не влетел на долг в 5000$ перед клубом. Клуб. В первый день отработки Феликс явился к служебному входу ровно в семь, как и было оговорено. Его встретил тот самый бармен Кристофер, с лицом, выражавшим предельную степень недовольства самим фактом существования Феликса на этой планете. — Опоздал, — бросил он, не глядя на часы. — Но… сейчас ровно семь, — удивился Феликс, показывая на телефон. — Смена начинается в 18.50, тебе надо ещё переодеться, чтобы приступить ровно в 19.00. Опоздал на десять минут. В следующий раз будешь мыть туалеты. Держи. В руки Феликсу швырнули сложенный комок ткани. Он развернул его. Это была униформа. Чёрная, безразмерная и до противного мягкая хлопковая футболка с логотипом «LUNA» на груди и такие же штаны. — Переоденься. Раздевалка там, — Крис мотнул головой в сторону узкого, плохо освещённого коридора. — Свои вещи — в шкафчик. Ключ подписан. Потеряешь — штраф. Всё здесь было пропитано холодным, безликим функционалом. Раздевалка оказалась маленьким помещением с голыми стенами и запахом отчаяния. Шкафчик действительно был подписан — не его именем, а номером «5». Как в тюрьме. Он снял худи и свои мягкие тренировочные штаны, и с отвращением натянул униформу. Ткань пахла дешёвым отбеливателем. Она висела на нём мешком, скрывая все линии тела, которые он так оттачивал на тренировках с Хёнджином. Теперь он был не танцор, не студент. Он был номером пять. Когда он вышел, Кристофер уже ждал его, скрестив руки на груди. — Инструктаж займёт тридцать секунд. Ты не гость. Тебя не должно быть видно и слышно. Поднял — унёс. Пролили — вытер. Увидел мусор — подобрал. Ко мне обращаться только по делу и только по имени: либо Чан, либо Кристофер. Для друзей — Крис, но мы с тобой не друзья! Я управляющий этого клуба, но иногда работаю на баре. К гостям не подходить и с ними не разговаривать. Всё понял? Феликс молча кивнул. Говорить не хотелось. Казалось, любое его слово будет лишним в этом новом, жестоком мире. — Отлично. Первое задание. На кухне ждут поставку. Тридцать ящиков с колой. Разгрузить, расставить по кладовой. Полки протереть. Погнали. Разгрузка оказалась адом. Ящики были тяжёлыми, углы — острыми. Пыль с них тут же покрыла его руки. Он таскал их один, в то время как кухонные работники лениво попивали кофе, бросая на него любопытные взгляды. «Новенький. Попался, бедолага». Мышцы ныли и горели. Но это было даже хорошо. Физическая боль заглушала другую — жгучую обиду, стыд и ярость. После разгрузки был пол. Грязный, липкий от пролитых напитков и упавших закусок. Ему выдали тяжёлую щётку и вонючее ведро с водой. — Мыть будешь там, где не проходят гости. Пока всё. Потом подзову, — бросил Кристофер. Феликс опустился на колени. Это было самым унизительным. Чувствовать холодную, грязную воду, просачивающуюся сквозь ткань штанов. Водить щёткой по полу, счищая жвачку и непонятные пятна. Он ловил на себе взгляды. Мимо проходили парочки на высоких каблуках и в дорогих туфлях, кто-то из стаффа нес бутылки шампанского. Его никто не видел. Он был частью интерьера. Невидимым человеком. Феликс сжал тряпку в руках так, что из неё брызнула грязная вода. Он не сломается. Он не даст им: ни Хёнджину, ни этому клубу, ни всем остальным — удовольствия увидеть, как он падает. Он будет мыть эти чёртовы полы, таскать эти ящики и молчать. Он отработает свой долг до последней секунды. Он выживет. Ради себя.

***

Последняя неделя пари. Понедельник. В понедельник в клубе был выходной, а значит у Феликса было время немного передохнуть и привести мысли в порядок. Тренировка. Зал казался ему чужим. Каждое зеркало будто отражало не его собственное лицо, а образ из прошлого вечера. Феликс разминался молча, движения его были резкими, почти злыми. Он выкладывался так, будто пытался физическим усилием стереть с себя память о вчерашнем дне. Хёнджин вошёл с опозданием на десять минут. Небрежно кивнул, избегая встретиться с ним взглядом. Его обычная уверенность куда-то испарилась, осталась лишь натянутая, неестественная собранность. — Начинаем. Разомнём связку с прошлого раза, — его голос прозвучал хрипло, без привычных насмешливых ноток. Они занимались, словно между ними стояло толстое стекло. Хёнджин давал указания коротко, сухо, технично. Никаких намёков, никаких провокаций, никаких прикосновений, чтобы поправить позу. Он будто боялся до него дотронуться. Когда Феликс, выполняя сложное вращение, споткнулся о собственные ноги и чуть не рухнул, Хёнджин инстинктивно сделал шаг вперёд, чтобы подхватить его, но замер на полпути, сжав кулаки. — Соберись, — прозвучало сквозь зубы. — Концентрации ноль. Феликс выпрямился, отряхнулся. Внутри всё закипало. — А с чего бы ей быть после вчерашнего вечера? — выпалил он, сам не ожидая такой резкости. Хёнджин вздрогнул, будто его хлестнули по лицу. Он на секунду опустил глаза. — Работай над вращением ещё раз. Сам, — бросил он и отошёл к окну, уставившись в стекло. Тренировка закончилась на двадцать минут раньше. Без единого лишнего слова. Учёба. Феликс сидел на лекции по истории искусств, уставившись в конспект, но буквы расплывались перед глазами. Профессор что-то говорил о красоте движений в гармонии с музыкой, а Феликс машинально тер запястье, которое ушиб во время утренней тренировки. Джисон, сидевший рядом, тыкал его в бок: — Ты жив вообще? Похож на призрака. Феликс только мотал головой, не в силах объяснить. Его мир теперь делился на два враждебных лагеря: днём — тренировки и лекции, где он должен был делать вид, что всё в порядке, а ночью — отработка, которая стирала в порошок всю его дневную уверенность. На обеде Минхо положил ему в тарелку дополнительную котлету. — Ты слишком бледный. Плохо спишь? — Тренировки, — буркнул Феликс, отодвигая тарелку. У него сводило желудок от усталости и стресса. Минхо пристально посмотрел на него, но промолчал. Феликс ещё раз вчера предупредил Джисона, что о работе в клубе и о долге Минхо узнать не должен. Вторник. Тренировка. На этот раз Хёнджин ждал его в зале, разложив у хореографического станка какие-то бумаги — скорее всего, план очередной тренировки. Он выглядел собранным, но подчёркнуто отстранённым. Его взгляд скользнул по Феликсу, оценивающе задержался на тёмных кругах под его глазами, но не выдал ни единой эмоции. — Начнём с растяжки. Мышцы забиты, — констатировал он сухо, без предисловий. — Сегодня работаем над выносливостью и чистотой линий. Без сложных элементов. Он был жёсток, но профессионально жёсток. Требовал повторять связку снова и снова, пока дыхание у Феликса не сбивалось в хрип, а майка не прилипала к спине. Но в этой жёсткости не было злорадства или желания унизить. Это была честная, почти безжалостная работа. Будто Хёнджин, не зная, как загладить вину, решил вложиться в него как тренер по максимуму. Или пытался загнать собственную вину под пресс физических нагрузок. Когда Феликс после особенно изматывающего упражнения опёрся о зеркало, чтобы не упасть, Хёнджин резко обернулся и ушёл в раздевалку, вернувшись с бутылкой воды. — Пей. Тебе нужно больше жидкости, — бросил он, ставя бутылку на пол рядом с ним, и отошёл, не дожидаясь ответа. Это было максимальное проявление участия, на которое он был сейчас способен. Учёба. Пары пролетели как в тумане и единственное о чем думал Феликс — это вечерняя работа в клубе. Клуб. На этот раз Кристофер был немного более дружелюбным. — Ну что, вчера передохнул? — бросил он, выдавая Феликсу ту же самую противную форму. — Сегодня будешь чистить лёд. И не вздумай ронять машину. Чистка льдогенератора оказалась работой ещё более адской, чем разгрузка. Он должен был разобрать тяжеленный агрегат, выскрести из него старый, смерзшийся лёд, промыть всё специальным едким раствором и собрать обратно. Руки, хоть они и были в перчатках, замерзали и краснели, пары химикатов щипали глаза. Он работал молча, сгорбившись в подсобке, слыша за стеной нарастающий гул вечера — смех, музыку, звон бокалов. Чужое веселье было для него лишь фоном к его собственному наказанию. В какой-то момент, вынося мешок с мусором через главный зал, он увидел Хёнджина. Тот стоял у бара, разговаривая с каким-то менеджером. Его взгляд скользнул по Феликсу, по мусорному мешку в его руках, и снова стал ничего не выражающим. Но на этот раз Феликс поймал в нём нечто новое — что-то похожее на отчаяние. Быстрый, почти неуловимый вздох, и Хёнджин снова углубился в разговор. Смена закончилась глубокой ночью. Феликс снял форму, надел свою одежду и вышел на пустынную улицу. Тело ныло так, будто его переехал каток. Но физическая боль была ничто по сравнению с тяжестью внутри. Среда. Тренировка в среду началась не с привычной разминки. — Сегодня работаем не над связками, а над выносливостью. Без выносливости все твои па на сцене превратятся в жалкое подобие, — заявил он без предисловий. — Три раунда. Каждый раунд — пятиминутная непрерывная импровизация под ускоряющийся бит. Без остановки. Цель — не упасть и не сбиться с ритма. Феликс почувствовал холодок вдоль спины. Это была не просто тренировка — это была проверка на прочность. — Хочешь сломать меня до конца? — хрипло спросил он. Хёнджин посмотрел на него прямо, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то сложное, но тут же погасло. — Я хочу, чтобы ты не сломался на сцене. Когда на тебя смотрят сотни глаз, и у тебя нет права на ошибку. Начинаем. Первый раунд был тяжёлым, но терпимым. Феликс ловил ритм, его тело работало на автомате. Второй раунд, с более быстрым темпом, выжимал все соки. Мышцы горели огнём, дыхание сбивалось. Хёнджин ходил вокруг него, как хищник, его голос холодно резал воздух: — Не сбавляй! Дыши! Чувствуй музыку кожей, а не ушами! К третьему раунду Феликс уже почти не чувствовал ног. Музыка превратилась в оглушительную какофонию, заставляя его метаться по залу в попытке успеть за бешеным темпом. В глазах стоял туман. В какой-то момент он споткнулся, и мир накренился. Сильная рука резко схватила его за локоть, не давая упасть. — Я сказал — без остановки, — прошипел Хёнджин прямо у него над ухом, и тут же отпустил, будто обжёгшись. — Давай! Последняя минута! Феликс, рыча от злости и отчаяния, выпрямился и продолжил, доведя раунд до конца. Когда музыка резко оборвалась, он рухнул на колени тяжело дыша. Хёнджин выключил колонку. В зале повисла тяжёлая тишина. — Принимай душ. Завтра в семь. Работа над ошибками, — бросил он и вышел из зала, оставив Феликса одного с разбитым телом и щемящим чувством, что его снова перемололи в жерновах чужой воли. Учеба. На парах Феликс снова боролся со сном. Лекция превратились в размытое пятно из диаграмм и непонятных терминов. Он механически записывал за преподавателем, но потом с ужасом понимал, что не может разобрать собственных каракулей. Джисон, видя его состояние, подсунул ему под нос баночку мятных конфет с кофеином. — Жуй. А то уснёшь и головой об парту грохнешься. Минхо мне потом устроит допрос с пристрастием. Феликс поблагодарил кивком и положил одну конфету в рот. Резкий ментоловый взрыв ненадолго прогнал туман, но нервы от него заходились ходуном. Он чувствовал себя разбитым сосудом, из которого по капле вытекают все силы. Клуб. К служебному входу Феликс шёл, чувствуя себя будто приговорённым, волоча за собой ноги, отяжелевшие от двух предыдущих дней адского труда и короткого сна. Он уже мысленно готовился к новым поручениям Кристофера. Кристофер ждал его, прислонившись к косяку, с тем же вечным выражением лёгкого недовольства на лице. Но когда Феликс подошёл, в глазах Криса мелькнуло нечто новое — что-то отдалённо напоминающее оценку. — Ну что, ещё на ногах? — спросил он, но это было больше похоже не на вопрос, а скорее констатация факта. — Пока да, — хрипло ответил Феликс. Кристофер молча кивнул и протянул ему ту самую, ненавистную форму. Но когда Феликс взял её, бармен не отпустил руку сразу. — Сегодня полегче будет. Пойдёшь помощником на кухню. Там посуду принимаешь, сортируешь и на конвейер ставишь. Руки не оторвёшь. — Понял. Спасибо. — Феликс от неожиданности даже растерялся. — Не за что, — Кристофер уже снова стал серьёзным. — И смотри, там у них эти тележки туда-сюда катаются. Под ноги не попадайся. Получишь травму — отработка твоя на мне так и останется. Он повернулся и ушёл, оставив Феликса переваривать произошедшее. Эта неожиданная уступчивость тронула его больше, чем любое сочувствие. Кристофер видел, что Феликс не ноет и не сачкует, а просто молча делает свою работу. И, похоже, начал за это его уважать. Работа на кухне и правда оказалась менее изматывающей физически, но требовала концентрации. Нужно было проверять чистоту посуды, сортировать её и аккуратно ставить на движущийся конвейер, который увозил её в моечную. Женщина лет пятидесяти с усталым лицом и быстрыми руками, сначала смотрела на него с подозрением, но, видя, что он не лезет под руку и старается, стала кидать короткие, деловые указания: — Эту партию — на проверку. Эту — сразу на мойку. Следи, чтобы не билась. Монотонная, почти медитативная работа позволила мыслям немного успокоиться. Физическая усталость отступала, сменяясь просто глубокой, выматывающей усталостью. Но уже без отчаяния. Выйдя после смены на холодный ночной воздух, он почувствовал не только изнеможение, но и странное, крошечное чувство выполненного долга. Он справился. Ещё один день. И даже с виду суровый Кристофер, похоже, это заметил. Это была маленькая, ни на что не влияющая победа. Но в его нынешнем положении — единственно возможная. Четверг. За полчаса до тренировки Феликсу пришло сообщение от Хёнджина, что тренировка на сегодня отменяется и его не будет в университете целый день. Учеба. Четверг стал днём, когда реальность окончательно поплыла. Феликс сидел на лекции по истории современного танца, и имена хореографов и названия постановок сливались в одно бессмысленное пятно. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом. Он пытался конспектировать, но рука выводила неразборчивые каракули — мозг отказывался обрабатывать информацию. Преподаватель с воодушевлением разбирал новаторские приемы, а Феликс видел перед собой только бесконечные стопки посуды. Он машинально потер плечо, всё ещё отзывавшееся болью от вчерашней изматывающей импровизации. Джисон, сидевший рядом, с тревогой прошептал: — Феликс, ты вообще в порядке? Ты какой-то зеленый. Может, в медпункт? Феликс только мотал головой, не в силах вымолвить ни слова. На обеде Минхо снова подложил ему дополнительную порцию. — Феликс, ты таешь на глазах. Эти тренировки… Может, всё-таки стоит сбавить темп? — Всё в порядке, — буркнул Феликс, отодвигая тарелку. Его желудок сжимался в комок от одного вида еды. — Просто устал. Хёнджин… даёт сложный материал. Минхо пристально посмотрел на него, но промолчал. Феликс поймал на себе взгляд Джисона — полный беспокойства. Он знал, что друг на грани, но был связан обещанием молчать. После пар Феликс побрёл в хореографический класс, пытаясь заставить себя отработать пару движений для зачёта. Но его тело было ватным, а мысли путались. Он стоял у станка, глядя на своё отражение в зеркале, и думал только об одном: как бы дотянуть до вечера и не упасть замертво на грязный пол в «LUNA». Клуб. Вечером, переодевшись в ненавистную форму, Феликс с горькой покорностью направился к Кристоферу за заданием. Он уже готовился к очередной каторге у льдогенератора или к разгрузке. Кристофер изучал какую-то накладную, но, подняв взгляд на Феликса, отложил бумагу в сторону. Его внимательный, колючий взгляд на секунду задержался на его лице. — Ты похож на призрака. — констатировал Кристофер. — Совсем не спал? Феликс лишь пожал плечами, не в силах отрицать очевидное. — Ничего, справлюсь. Что делать сегодня? Кристофер помолчал, разглядывая его, потом тяжко вздохнул, будто сдаваясь. — Ладно. Сегодня твой счастливый день. Задание одно: не сдохни у меня на смене. — Он махнул рукой. — Иди в подсобку, там полки с посудой её надо проверить на наличие брака и посчитать. Работа тихая, спокойная. Справишься? Феликс кивнул, не веря своим ушам. Это было не просто легкое задание — это была почти милость. Он устроился в маленькой тихой подсобке за складом и методично начал перебирать посуду, расставляя блестящие бокалы и стопки. Монотонная работа действовала успокаивающе. Глаза сами начали слипаться. Не известно сколько прошло времени — возможно, полчаса, — когда дверь скрипнула. Феликс вздрогнул, ожидая увидеть недовольное лицо Кристофера. Но он молча протянул ему картонный стаканчик с дымящимся чёрным кофе. — Держи. Чтобы не уснул тут и ничего не разбил. — пробурчал он и тут же вышел, хлопнув дверью. Феликс взял стаканчик. Горячий, горький, невероятно крепкий кофе обжёг губы, но он почувствовал, как по телу разливается долгожданное тепло, а туман в голове немного рассеивается. Это был не просто кофе. Это было молчаливое признание. «Я вижу, что ты еле стоишь. Я ценю, что ты не сдаёшься». Через два часа дверь снова открылась. — Всё, вали отсюда, — сказал Кристофер, заглянув внутрь. — Задание выполнено. Отмечаю тебе полную смену. — Но… я ещё не всё сделал, — удивился Феликс, показывая на полку. — Сделаешь в следующий раз. Иди уже, а то заснёшь тут, и мне тебя потом ногами пинать. — он снова заворчал, но в его интонации не было злобы. Была какая-то своеобразная, суровая забота. Феликс не стал спорить. Он молча снял форму, надел свою одежду и вышел на улицу. Ночь была такой же холодной, но на душе стало чуть светлее. Маленькие акты милосердия в этом жёстком мире значили невероятно много. И он понимал, что заслужил их не жалобами, а своим молчаливым упрямством. И это осознание придавало сил идти дальше. Пятница. Феликс пришёл в зал, чувствуя себя абсолютно разбитым. Тело ныло, веки слипались. Он ожидал очередного испытания на прочность, нового изощрённого способа проверить его пределы. Хёнджин уже был там. Он не ходил по залу, а сидел на полу, прислонившись к зеркалу, и смотрел в одну точку. Когда Феликс вошёл, он поднял голову. И на его лице не было привычной суровой маски. Была усталость. Глубокая, человеческая усталость. — Садись, — тихо сказал Хёнджин, кивнув на пространство напротив себя. Феликс, удивлённый, медленно опустился на пол, сохраняя дистанцию. — Мы сегодня не будем танцевать, — начал Хёнджин, его голос был глухим, без прежней стали. — Мы будем говорить. Вернее, я буду говорить, а ты — слушать. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Позавчера… когда я заставил тебя выкладываться до последнего… я видел, как ты смотришь на меня. В твоих глазах была не просто усталость. Там была ненависть. И ты был прав. Феликс не ожидал такого начала. Он молчал, затаив дыхание. — Начиная с первой нашей тренировки, я хотел сделать из тебя лучшего танцора. Любой ценой. Я видел только цель: пари, победу над Дохёном, исправление своих старых ошибок. — Он сжал кулаки. — О чём ты? Хёнджин глубоко вздохнул, будто готовясь прыгнуть в пропасть. — Всё началось с того вечера, когда мы первый раз встретились в клубе. После того, как ты исчез, я был уже прилично пьян. Дохён нашёл меня… мой заклятый враг, если можно так сказать. Он всегда умел бить по-больному. Он говорил о прошлом, моём поражении, о ма… а потом предложил этот идиотский спор. Взять «безнадёжного тусовщика» и сделать из него финалиста. — Хёнджин тяжело вздохнул и снова сжал кулаки. — Я был пьян, унижен, мне хотелось ему доказать, что я лучше. И я согласился. Не думая. Просто назло ему. Это было первое за всё время настоящее, голое признание. Без оправданий, без попыток сохранить лицо. Он посмотрел на Феликса, и в его глазах было столько стыда, что тому стало не по себе. — Я не знал, что это будешь ты. Честное слово, не знал. Когда я пришёл на первую встречу с ребятами и увидел тебя… того самого парня из клуба… я удивился. Но уже было поздно. Я дал слово. И я подумал… черт, может, так даже лучше. Ты и правда был талантлив, хоть твой талант и был похоронен под слоем тусовок и пофигизма. Феликс слушал, не двигаясь. — Сначала ты был просто… проектом. Средством для победы. Но потом… — голос Хёнджина дрогнул, — …позже всё перевернулось. Ты оказался упрямым, дерзким, невероятно отзывчивым к движению. Ты заставлял меня злиться, спорить, смеяться. Ты заставлял меня чувствовать. И я понял, что влип. По-настояшему. Что пари с Дохёном стало не важно. Важен стал ты. Хёнджин провёл рукой по лицу. — Но я испугался. Испугался этой силы, которую ты над мной имеешь. Испугался, что всё испорчу. И… и я стал тем мудаком-тренером, который пытался всё контролировать. Который чуть не сломал тебя, потому что боялся сломаться сам. Хёнджин замолчал, дав своим словам повиснуть в тишине. — И в среду, когда я смотрел, как ты выкладываешься до последнего, я увидел не просто ученика. Я увидел человека, которого я предал ещё до того, как мы действительно познакомились. И мне стало так противно, что я едва сдержался, чтобы не выбежать отсюда. Хёнджин поднял на Феликса взгляд, и в его глазах была неприкрытая боль его ошибок. — Я не прошу прощения. Слова сейчас ничего не стоят. Но я хочу остановиться. Прямо сейчас. — Тихо сказал он. — Ты выиграл. Ты доказал всё, что хотел. Я проиграл. Я хочу все исправить. Я хотел бы попробовать начать всё заново. Если это возможно. Не как тренер и ученик. А как… два человека, которые просто любят танцевать. Если ты, конечно, ещё не возненавидел меня окончательно. В зале повисла тишина. Гул вентиляции казался оглушительным. Феликс смотрел на Хёнджина — ссутулившегося, разбитого, сбросившего наконец все свои защиты. — Все эти тренировки, вся эта ложь про «потенциал»… это было только для того, чтобы ты мог потешить своё ущемлённое эго и доказать что-то своему заклятому врагу?! — голос Феликса сорвался, эхом раскатившись по пустому залу. Вся ярость, вся боль, которые он копил неделями, вырвались наружу. — А я всего лишь был разменной монетой в твоей больной игре! — Феликс, подожди… — Хёнджин попытался что-то сказать, подняв руки, но Феликс был неумолим. — НЕТ! Ты сейчас БУДЕШЬ меня слушать! — он подскочил на ноги и приблизился дрожа от ярости. — Ты использовал меня. Ты врал мне в лицо каждый день. И самое… самое отвратительное… — его голос дрогнул, — …что после всего этого ты посмел меня поцеловать! Это тоже было частью плана? Сбить с толку? Сделать более послушным? — НЕТ! — это был крик отчаяния. Хёнджин схватился за голову. — Нет, Феликс, клянусь… Всё, что было с Дохёном — это правда. Да, я согласился на это пари, когда был пьян и зол. Но потом… потом всё изменилось! Ты изменил всё! Этот поцелуй… он был настоящим! Я не могу так больше, я… — ЗАТКНИСЬ! — Феликс отшатнулся от него, будто от огня. — Я не хочу слышать твои оправдания! Я был для тебя вещью! Инструментом! И теперь, когда ты проиграл наше маленькое пари, ты будешь расплачиваться. По-настоящему. Он выдохнул, пытаясь совладать с дрожью в руках. — Условия нашего пари остаются в силе. И раз я выиграл: ты отработаешь в «LUNA» две недели. Вместо меня. Будешь мыть полы, чистить туалеты, оттирать рвоту после вечеринок. Ты почувствуешь на своей шкуре, каково это — когда твоё достоинство топчут ради чьей-то прихоти. Ты поймёшь, что ты со мной сделал. Хёнджин смотрел на него, и в его глазах не было сопротивления. Было только горькое понимание и принятие. — Хорошо, — тихо сказал он. — Я заслужил это. И я сделаю это. — И чтобы было понятно, — Феликс подошёл к двери и резко повернулся. — После этих двух недель я не знаю, захочу ли я когда-нибудь с тобой снова разговаривать. Ты разрушил всё. Всё, что между нами могло быть. Ты сломал это, прежде чем оно успело начаться. Начинай свою отработку сегодня в семь. И не опаздывай. Он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что в окнах задрожали стёкла. Хёнджин остался стоять один в центре зала. Его признание застряло у него в горле, разбитое жестокой, но справедливой правдой. Он получил не прощение, а суд. И приговор был суровым, но честным. Его искупление начиналось не со слов, а с двух недель отработки долга Феликса. И только после этого, возможно, у него появится призрачный шанс начать все с чистого листа.