Скованная свобода

С последних посиделок в чужом доме прошла неделя. За это время Николая ещё несколько раз звали в гости, и ни разу он не пересекался с родителями своего друга. Странновато конечно, но Фёдор не углублялся в разъяснения, отчего Гоголь постепенно подзабыл об этом. Всё-таки вдвоем в пустой квартире можно говорить о чем угодно. И Коля говорил. О своих идеях, жизненных ситуациях, о чувствах, о всяком разном... Его слушали, задавали вопросы, улыбались в ответ. В один из вечеров они обсуждали свои взаимоотношения с людьми. Фёдор рассказал об одноклассниках, выделил Колю, который светился от счастья из-за собственной исключительности. Николай же говорил больше, ведь дольше знал остальных. Он то и дело менял мысли, людей в рассказе, говорил непоследовательно и все больше путался от этого сам. В какой-то момент повествование совсем сбилось, и он замолчал. Неловко. Ещё и Фёдор сидел очень близко — скорее всего, Коля придвинулся сам, но его дорогой друг отстраняться не спешил. Чужая рука легла на плечо, а губы расплылись в короткой улыбке. — Спокойнее, Коль, тебя никто не торопит. — Глаза напротив смотрели с пониманием. Как минимум, так хотелось думать. Этот человек лишал его возможности здраво мыслить. Коля шумно выдохнул, глядя на чужие губы, на которых замерла эта мягкая, едва заметная улыбка. Сердце почему-то забилось быстрее. Повинуясь внезапному, глупому импульсу, Николай подался вперёд, сокращая последние сантиметры между ними. Поцелуй вышел смазанным, совсем не содержащим привычной гоголевской уверенности. Мягкий, почти невесомый, позволивший Коле на секунду поверить в то, что эта близость настоящая. Отстранился он достаточно быстро, возвращая взгляд к лицу. Не было ни отторжения, ни удивления. Все та же улыбка, что была на губах до сближения. Несколько секунд спустя Гоголь отвернулся и отсел на прежнее место. Разговор с этого момента заметно поскуднел. После неловкой паузы Николай никак не мог придумать новую тему для беседы. Мысли мешались с только что полученными ощущениями. Совсем непривычно. — Тебе мама пишет. — Фёдор прервал тишину, кивнув в сторону телефона, лежащего рядом. Действительно, на экране всплыло несколько сообщений. Этим вечером он обещал не задерживаться, но, судя по времени на часах, опоздал он уже минут на двадцать. — Блин, мне пора уже... Увидимся завтра! Николай собрался быстрее, чем обычно. Федя пожелал хорошей дороги и закрыл за гостем дверь. Гоголь был рад прерванному и объективно неудачному разговору, но все же жалел, что ушел так рано. Хотелось сказать что-то ещё, но... Сейчас уже ничего не изменишь, остаётся ждать следующего дня. С того момента все пошло наперекосяк. Следующий день встретил непривычным холодом со стороны Достоевского. Фёдор больше не вел разговор с ним на переменах, не помогал на уроках, реагировал на любые попытки растормошить очень скудно. Из внимательного ранее человека он стал очень задумчивым и холодным. Коля все не унимался и пытался добиться реакции от друга, но каждый раз его попытки прерывались вздохом и коротким "Коль, не сейчас". В последнее время Фёдора слишком много в его мыслях. Так, что голова идёт кругом. Раздражает. Николай все время возвращается к их разговорам, обдумывает слова, но справиться с тревогой это не помогает. Что пошло не так? Почему сейчас ставшего привычным внимания он не заслуживает? Он будто стал неинтересен...ему. Кажется, он вывалил за раз слишком много, и теперь его понимают настолько, что с ним...скучно? Коля не может не думать об этом. Все кажется слишком сложным. Без поддержки Феди оценки Гоголя ухудшаются. Из-за постоянных размышлений темы пролетают мимо ушей, а во время проверочных привычные просьбы о помощи остаются неуслышанными. Да, ему не обязаны помогать все время, но обрыв этой поддержки настолько резкий, что даже обидно как-то. В проблеме хочется обвинить Фёдора, ведь именно он занимает столько мыслей, столько времени забирает просто своей отстранённостью. Раздражает сильно, но...почувствуй он сейчас прежнюю заинтересованность, моментально бы простил. Но она все не появляется. Плохие оценки привели лишь к большему стрессу. Споры с родителями, новые упрёки, проблемы с учителями. Как выяснилось позже, его мама дозвонилась до классного руководителя и попросила провести ее сыну дополнительные уроки химии. Новость не обрадовала, ведь теперь разговорить Достоевского не получится даже по дороге домой. Да и сидеть в школе лишние часы не хотелось от слова совсем. Настроение от этого в последующие дни не улучшалось. На четвертый день дополнительных ему сообщили радостную новость — он догнал программу и больше в этих уроках не нуждается. Выход из школы был особенно приятным — больше никаких лишних, обременяющих часов учебы. Возвращаться домой в одиночку как-то непривычно. На улице значительно темнее обычного — зимние вечера накрывают город мглой слишком рано. Обычный путь домой сопровождался разговорами с Федей в автобусе, во время которого на чересчур громкие реплики Николая шикали другие пассажиры. Сейчас же из интересного остались только собственные мысли, но и в них углубляться не хотелось — размышления сейчас сводились лишь к одному человеку, отчего только сильнее раздражали. За мутным стеклом автобуса едва ли проглядывались очертания улиц — тяжело было понять, где именно он сейчас едет. Отчего-то его потянуло выйти на две остановки раньше — задумался и пошёл по привычке, а понял это только когда автобус уже отъехал. Думать над этим не хотелось точно так же, как и ждать следующей возможности доехать, так что он пошел по ставшему привычным за последний месяц маршруту. Многоэтажки, арка, детская площадка, пустырь... В глухой темноте разглядывать особо нечего. Тем не менее, практически у забора стройки он заметил два силуэта. Металл отражал лунный свет, слегка подсвечивая фигуры, одна из которых со стороны казалась очень знакомой. Коля на автомате пошёл в ту сторону — в худшем случае он просто убедится, что это незнакомец, и пройдет мимо, а в лучшем...узнает в нем друга. Интересно, что Федя мог бы тут делать в такое позднее время? Чужой разговор с расстояния не слышен. Второй человек явно пошатывается, то и дело опираясь на шумящий металлический лист, будто спорит с фигурой напротив. Коля притормозил. Чужие пьяные разборки ему совсем не нравились, но любопытство не давало полностью отвернуться. После особо громкого удара по ограждению собеседник наконец сдается и что-то протягивает в чужие руки. Явно получивший желаемое человек как-то громко и мерзко смеётся, после чего разворачивается и идёт вдоль забора. Сцена вроде как закончилась, только вот через несколько секунд оставшийся на прежнем месте человек достает что-то из-под пальто и начинает догонять уходящего. Все происходит слишком быстро. Резкий удар в спину, тихий стон боли, падение тела в белый, протоптанный снег, кровь, почти сливающаяся с тенями. В первые секунды все кажется шуткой. Ненастоящее это все, просто глупый розыгрыш...да? Николай не может оторвать глаз от трупа. В ушах колотится сердце, собственный пульс заглушает даже тихий смех рядом. Из оцепенения выводят чужие пальцы в перчатках на собственном подбородке. Его голову слегка поворачивают, заставляют оторвать взгляд и посмотреть на убийцу, который подошёл ближе. Федя. Страшно. Так страшно Коле не было практически никогда в жизни. Это не просто испуг — это ужас, от которого подкашиваются колени, а внутренности скручивает тугим, болезненным узлом. — Замёрз, Коля? — Взгляд Достоевского остаётся убаюкивающе теплым, домашним, каким он одаривал его раньше, и от этого контраста Гоголь теряется сильнее. — Подержи. И потом помоги мне с сумками. Тяжёлый он, наверное... К горлу подступает тошнота. В ладони Николая бережно, почти заботливо вкладывают топорик. Пальцы Коли автоматически сжимаются на рукояти, но через секунду до него доходит, что именно он взял. Николай вскрикивает, с силой отбрасывает оружие в сторону — оно глухо падает в сугроб — и отшатывается назад, едва не падая. — Не поможешь? — Федя от такой реакции лишь тихо смеётся, снова подходит ближе. Хочется прямо сейчас убежать. С этого двора, лишь бы не видеть чужую кровь и ещё более чужое хладнокровие. Убежать от переполняющих эмоций, страха, от которого начинает болеть голова. Но ноги сейчас ватные, они не слушаются, будто намертво приросли к обледенелой земле. Коля заперт в собственном теле и не знает, как выбраться. Что происходило дальше с телом, как Фёдор упаковывал его в те самые большие сумки из кладовки — Николай не запомнил. Весь этот кусок реальности стёрся, превратившись в сплошной серый туман, сквозь который воспринять происходящее становилось невозможным. Первая попытка прийти в себя удалась лишь в подъезде. Его мягко вели по лестнице наверх. Раньше Коля убегал вперёд, а теперь Федя почти заставляет его делать каждый новый шаг. Достоевский, как всегда, молчит. Лишь поглядывает на Гоголя, ловит чужой все ещё напуганный взгляд, улыбается. Так интересно сейчас наблюдать за чужим лицом — почти слышно, как шестерёнки крутятся в голове и ломаются одна за другой, ведь к такому их хозяин готов точно не был. Дверь Фёдор открывает с задержкой — только сейчас он начинает искать ключи в карманах пальто. Примерно через минуту замок открывается, и Николая проводят внутрь. Коля не совсем помнит, как оставил куртку и обувь на входе, как дошел до ванны, как чужие руки включили в комнате свет, после чего легли на его плечи и повернули его к зеркалу. Он слишком крепко вцепился пальцами в раковину. По рукам особенно заметно, как сильно он дрожит. Он чувствует, что почти задыхается... — Тише, Коленька, дыши. Ну же, — раздаётся над самым ухом. Федя медленно разминает сведённые судорогой мышцы. Голос звучит приторно-сладко, убаюкивающе. — Весь извёлся, бедненький, правда? От простой, мягкой формы имени внутри все окончательно рушится. Николай зажимает рот ладонью, сдерживая рвущийся наружу всхлип, и упрямо смотрит вниз, в белизну раковины. Он отчаянно, до боли не хочет поднимать голову. Потому что знает: если он посмотрит в зеркало, он увидит там Фёдора. Спокойного, улыбающегося Фёдора за своей спиной. Или, что ещё хуже, себя. Его глаза сейчас наверняка будут казаться чужими — страх определенно стёр привычные черты. Руки Феди скользят выше. Большие пальцы упираются в подбородок, а остальные мягко ложатся на его виски, заставляя Николая медленно, сантиметр за сантиметром, поднять голову. — Посмотри на себя, — тихо шепчет Достоевский, заставляя его встретиться взглядом с собственным отражением. — Твоё тело — это клетка, Коля. Ты сам это говорил. И сейчас ты чувствуешь, как она сжимается вокруг тебя, так ведь? Этот страх... он делает тебя слепым. Он закрывает тебе обзор. Ты дрожишь перед тем, что кому-то принесло освобождение. В отражении зеркала Коля видит, как Фёдор другой рукой медленно поднимает лезвие. Николай пытается дёрнуться, вырваться, но Достоевский держит его голову мертвой хваткой. Металл касается кожи чуть выше левого глаза — Коля чувствует этот точечный, невыносимо болезненный укол. — Давай я помогу тебе, — ласково, почти с любовью выдыхает Фёдор. — Помогу увидеть чуть больше. Чтобы ты никогда не слеп от страха перед определенной самим тобой свободой. Лезвие легко скользит вниз, рассекая веко и кожу у глаза. Коля судорожно втягивает воздух сквозь зубы, пытается уйти от боли, отклониться назад, но Фёдор держит на удивление крепко, не давая отвернуться. Горячая кровь мгновенно заливает левую половину лица, застилая обзор липкой пеленой. Он вскрикивает только когда лезвие спускается к щеке, но через мгновение ему зажимают рот рукой и медленно опускаются с ним на пол. Коля почти скулит от жгучей боли, зажимает раненый глаз рукой, дёргается почти всем телом. Он почти не слышит шума воды — Фёдор поднимается к раковине и смачивает ткань прохладной влагой. Он мягко перехватывает дрожащее запястье Николая, отводя его руку от раны, и прижимает влажную ткань к рассечённому веку. Коля снова вздрагивает, пытаясь отшатнуться, но упирается спиной в холодную стену. — Не бойся, он не такой глубокий, но шрамик останется... — Такой интонацией утешают ребёнка, разбившего коленку во дворе, а не человека, которому только что полоснули лезвием по лицу. Фёдор помогает обработать порез, бережно стирая багровые подтёки с побледневшей кожи, а затем накладывает плотную повязку, из-за которой видящим остаётся только правый глаз. Закончив, Достоевский аккуратно берёт Николая под локоть и ведёт в зал. Гоголь подчиняется, позволяя усадить себя на диван. Пока Коля всё ещё мучается от непрекращающейся боли, пытаясь справиться с нахлынувшей вновь дрожью, Фёдор устраивается рядом. В чужих руках оказывается Колин телефон. Он не может разглядеть, что именно делает Фёдор. Достоевский совершенно спокойно вводит пароль, почти сразу же находит чат с мамой Гоголя — та интересовалась, где же пропадает ее сын. Пальцы быстро набирают сообщение: — Привет, меня Федя в гости позвал, мы засиделись что-то....можно я у него переночую? Сейчас уже поздновато идти:( Ответ приходит быстро. Родители явно не рады такому позднему предупреждению, но разрешают остаться у друга. Фёдор вкладывает телефон в чужие руки. Глаза слезятся от боли, так что экран рассмотреть не получается. — Отпустили тебя твои родители. Ты же, надеюсь, не против? Я помогу тебе, Коленька.