Скованная свобода

Радость. Она наполнила следующие дни их с Фёдором знакомства. Тот переехал из небольшого городка, родители были обычными работягами, которые из-за стремления к карьере много работали и редко появлялись дома. По словам Достоевского, это ему совершенно не мешало, ведь так было меньше запретов и правил. Учебу он не забрасывал, в школе о нем отзывались хорошо, жалоб не было, поэтому родители не сильно волновались о своем чаде. Однако некоторое время назад новостные заголовки наполнились несколькими случаями пропажи людей, поэтому его родители, откладывавшие ранее переезд, наконец решились на этот шаг. Будни встречают своим обычным распорядком. Ранний подъем по будильнику, который в очередной раз тяжело найти в темноте, быстрый завтрак, сборы в спешке — всё-таки вставать нужно чуточку пораньше. Николай выбегает к остановке, успевает забежать в ещё открытые любезно ожидающим водителем двери, садится где-то в конце автобуса, сразу же надевая наушники и отворачиваясь к окну. За мутным стеклом не видно практически ничего: зимним утром солнце встаёт достаточно поздно, так что разглядывать можно разве что обивку сиденья и пол. Первая остановка, вторая...на ней как раз должен зайти его новый одноклассник. Гоголь в последнее время начал заранее искать ряд с двумя свободными местами, чтобы Федя мог сесть рядом. Их маршрут с утра совсем не заполнен, так что сделать это несложно. С этим человеком становилось все интереснее. Фёдор понимал все его шутки, слушал истории, не терялся в нескончаемом потоке слов. Коля чувствовал себя...нужным? Он сам не раз замечал, как люди после настолько активного общения начинали сторониться от переизбытка информации, но Достоевский наоборот, предлагал рассказать больше. Диалоги на переменах и по дороге домой переросли в полноценную дружбу. Как минимум, так Николай именовал их отношения. После уроков Гоголь часто утягивал Фёдора на прогулки. Несмотря на нелюбовь новоиспечённого друга к холоду, тот всегда соглашался. Площадка у чужого дома стала частым местом времяпровождения. Коле очень нравилось чужое небезразличие. Хотелось все чаще чувствовать собственную важность, которой его так щедро одаривали. Даже как-то ревностно было, когда внимание Фёдора перетягивал кто-то посторонний. Это был первый человек, который понимал его настолько хорошо. Поначалу он списывал это на банальную радость от хорошего собеседника, но вскоре пришлось признаться хотя бы самому себе: его накрыло. По-настоящему, глупо и безоговорочно. Привязанность не к человеку даже, а к такому простому, но особенному вниманию. По четвергам их уроки заканчиваются немного раньше обычного, поэтому времени на улице они проводят чуточку больше. Погода по-прежнему не радует теплом, и через время Николаю надоедает наблюдать, как его друг все сильнее кутается в шарф, поэтому он предлагает его проводить. Уже подмёрзший Фёдор быстро соглашается, и они направляются к его дому. У подъезда Достоевский немного тормозит, словно взвешивая что-то в уме, но затем достаёт ключи и оборачивается к Гоголю: — Мои родители уехали, можем зайти ко мне, если ты, конечно, хочешь, — фраза сказана достаточно буднично, но у Коли внутри что-то радостно подпрыгивает.

***

Подъезд встречает маломальским теплом и светом тусклой лампочки. Они поднимаются на четвертый этаж — Николай останавливался на каждом этаже, ожидая поднимающегося медленнее него Фёдора. Наконец ключ скрипит в замке, дверь открывается, Достоевский запускает гостя в квартиру. — Уютненько, — Коля оглядывается, снимая куртку и зимнюю обувь. Квартирка стандартная — кухня, ванная, две комнаты, даже кладовка есть. Гоголь с интересом осматривает каждую комнату из коридора, пока его друг оставляет свои вещи в прихожей и закрывает дверь. — В лес часто ходите? — Николай приоткрывает дверь в кладовую и подмечает топорик, веревки и несколько больших сумок. — Это отцовское, он часто выходит на природу, — Фёдор наконец проходит вглубь квартиры и равняется с Гоголем, ненавязчиво загораживая дверной проем. — Ванная по коридору дальше. Помой руки и проходи в зал. Коля кивает и следует указаниям, проходя вперёд. Достоевский тем временем прикрывает дверь в кладовку. Не для любопытных глаз место.

***

Зал, в котором они разместились чуть позже, оказался небольшим — диван, стол, два комода, полки с книгами вдоль стены. Николай плюхнулся на диван, не дожидаясь приглашения. Ему вспомнился рассказ о переезде. Интересно, кем же работают родители Феди? — Часто они так уезжают? — В голове вопрос о чужой семье выглядел вполне логичным продолжением мыслей, но вслух прозвучал, пожалуй, излишне любопытно. — Достаточно. Но я никогда не зову одноклассников к себе. Не люблю впускать в своё пространство случайных людей. Так что тебе, считай, повезло. — Слышать это было чертовски приятно. Коля прикусил изнутри щёку, отчаянно пытаясь сдержать глупую улыбку. — Да нет, я так, просто... И как тебе, одному? Мне кажется круто — контроля меньше, такая свобода...никто не лезет, не спрашивает, не контролирует. Делаешь, что хочешь там.. — Ты думаешь, свобода — это отсутствие родителей дома, Коля? — Фёдор едва заметно усмехнулся, чуть наклонив голову набок. Этот вкрадчивый, тихий вопрос заставил Николая мгновенно осечься и по-настоящему задуматься. — Ладно, поймал! Конечно, нет. Бытовая свобода — это совсем не то, — Гоголь замахал руками, подбирая слова. — Я про другое. Настоящее. Знаешь... свободу от самого себя? От того, что творится вот тут, — он с силой постучал пальцем по грудной клетке, прямо напротив сердца. — Люди ведь могут всю жизнь прожить в клетке своего разума и тела, даже не замечая, что они заперты. А я свою клетку вижу слишком отчётливо. Каждую секунду чувствую её прутья, но ничего, совсем ничего не могу с этим сделать! Чувства — это чёртов груз... Николай перевёл дыхание. Такая экспрессивная речь может отпугнуть его нового друга, но желание высказаться пересиливает. На мгновение Коля вспоминает тусклый блеск топора в темноте кладовки. Оружие, способное оборвать чью-то связь с миром буквально за секунду. — Свобода — это когда тебе абсолютно всё равно. Когда ты пустой, но...в хорошем смысле. Невесомый. Когда ни страх, ни любовь, ни боль не могут тебя зацепить. А умереть, наверное... это просто высшая точка такой невесомости. Ну, если гипотетически! Он нервно рассмеялся, пытаясь свести всё в шутку. Он готов к тому, что Достоевский сейчас посмотрит на него как на сумасшедшего. Как смотрели все остальные, с кем он пробовал поделиться хотя бы частью своей идеи... Ответа долгое время не следовало. Федя откинулся на спинку дивана, о чем-то размышляя. — Ты удивительный, Коля, — тихо произнёс Фёдор. Его голос звучал ровно, без тени осуждения, убаюкивающе тепло. — Большинство людей до смерти боятся этой пустоты. Они цепляются за свои привязанности, за свой страх, за общественные правила, называя этот душный кокон «правильной жизнью». Но ты... ты отталкиваешь все это. Интересно. Внутри разлилось приятное, принёсшее облегчение тепло — его не назвали сумасшедшим. Его поняли. Не назвали странным. А то, что другие считали причудой — эта его одержимость свободой — вдруг оказалось именно тем, что выделило Колю из серой массы. — Что ж, возможно, когда-нибудь ты действительно сможешь обрести свою свободу. А сейчас, думаю, тебе пора. Совсем скоро стемнеет, твои родители будут волноваться. Николай моргнул, возвращаясь в реальность. Он глянул в окно — зимний вечер за стеклом действительно стремительно сменялся глухой, тяжёлой темнотой. Уходить совершенно не хотелось. Хотелось сидеть в этом тихом зале часами, говорить, чувствовать чужое понимание и собственную важность... Но оставаться дальше было бы верхом наглости. — Ох, точно! Заболтался я, — Коля легко подскочил с дивана, мгновенно натягивая привычную маску весёлого и шумного парня, хотя внутри всё ещё трепетно сохранялось это новое, согревающее чувство. — Ладно, Федь, до завтра тогда! Не скучай тут в одиночестве. Фёдор молча проводил его до прихожей. Пока Гоголь обувался и накидывал куртку, Достоевский стоял чуть в стороне, наполовину скрытый тенью коридора. —До завтра, Коля. Осторожнее на дороге, — тихо произнёс он на прощание. Дверь закрылась. Николай вышел в холодный, пропахший сыростью подъезд, а через минуту — на заснеженную улицу. Ледяной ветер сразу ударил в лицо, заставляя зажмуриться, но Гоголь этого почти не замечал. Он шёл по двору, засунув руки в карманы, и на его губах играла искренняя, совсем не выдавленная улыбка. Впервые за долгое время ему казалось, что его жизнь обретает какой-то правильный смысл. У него появился человек, который его понимает.