[∆1] Философский камень
2 июля 2025 г., 22:05
«Иногда самые важные решения принимают не на дуэлях и не на советах. А в поездах, на лестницах и в библиотечных коридорах — когда ты впервые слышишь голос, который потом будет звучать внутри тебя всю жизнь».
— из лекции профессора Б. Лестрейндж, курс по психологии заклинаний.
Она стояла у барьера между девятой и десятой платформой, держа обеими руками ручку чемодана и прижимая к груди письмо, которое за лето перечитала не меньше сотни раз. На ней была мантия новой формы, которую мама подшивала по старинной выкройке, найденной в какой-то оккультной лавке на Чаринг-Кросс-роуд. Отец, в этот раз не слишком разговорчивый, держал в другой руке список покупок, как будто на всякий случай собирался всё перепроверить. Мать теребила край рукава Гермионы, стараясь ничего не говорить, потому что, если бы сказала, это бы прозвучало слишком громко или слишком печально. Гермиона отступила на шаг назад, как будто дав себе личное пространство, а потом решительно шагнула вперёд — прямо в каменную стену, которая, как и было обещано в письме, сдалась под её шагом, отступила и открыла то, о чём она мечтала всё лето. Платформа 9¾ оказалась горячей и шумной. Сквозь облака пара, визг кошек, крики родителей и хлопки дверей, Гермиона сразу почувствовала — она там, где должна быть. Поезд стоял, будто зверь, готовый к старту, гудел, переливался латунными буквами, а над головами то и дело пролетали совы. Её сердце колотилось так, как никогда прежде, и в то же время она будто растворялась в происходящем — не как зритель, а как полноправный участник. На минуту она задержалась на краю, потом уверенно пошла вдоль вагонов, ища место, где можно было бы устроиться. Внутри неё было напряжение: не от страха, а от необходимости соответствовать. Она должна была показаться собранной, вежливой, начитанной. Умной. Такой, какой она и была. Она уже прочла все учебники, которые требовались, и даже те, что не требовались. Она знала, что такое трансфигурация, кто такой Мерлин, как различать флоббер-червей и как правильно заваривать настойку омелы. Ей хотелось попасть в Когтевран — хотя бы за это, за упорство. Она уже собиралась открыть одно из купе, когда услышала, как кто-то зовёт: «Невилл, ты опять потерял её?!» Она обернулась и увидела мальчика, круглого, с лицом, в котором не было ни капли уверенности. Он хлопал по карманам мантии и озирался в поисках. Сзади к нему подбежала пожилая волшебница с сумкой, расшитой фиалками. Она отчаянно выговаривала ему: «Как ты мог потерять жабу дважды за утро, Невилл?!» — Извините, — произнесла Гермиона, быстро подойдя. — Я могу помочь. Как она выглядит? — Она… ну, обычная. Зелёная. Небольшая. Зовут Тревор, — уныло объяснил мальчик. — Хорошо. Если она выпрыгнула, возможно, она забилась куда-то между купе. Я поищу. И она пошла вдоль поезда, открывая дверь за дверью, сдержанно, но с явным намерением. И вот где-то между третьим и четвёртым вагоном, в одном из купе, она увидела двоих мальчиков. Один — рыжий, другой — в очках. Они ели шоколадные лягушки, обсуждая какие-то карточки. Гермиона постучала по двери и заглянула. — Простите, вы не видели жабу? Мальчик по имени Невилл потерял свою. Оба обернулись. Рыжий уставился на неё, потом перевёл взгляд на второго и вдруг широко улыбнулся. — Говорил же, Гарри, ты знаменит! Даже жаб ищут в твоём купе! — Я… я Гарри Поттер, — сказал мальчик с очками, почему-то неуверенно, будто не знал, как именно должен это произносить. Гермиона сразу почувствовала, как внутри что-то отозвалось. Имя звучало слишком знакомо. Она читала о нём в статьях, учебниках, даже в старых газетах, когда начала интересоваться миром волшебников. Легенда. А он выглядел как обычный мальчик — с волосами, торчащими в разные стороны, и слегка испуганным лицом. — Правда? — спросила она с удивлением, не сумев скрыть резкость в голосе. — Тогда ты должен показать шрам. Это же правда, что он в виде молнии? Он неловко откинул чёлку. Шрам был. Ровный, тонкий, едва заметный. И в то же время неотъемлемый. Гермиона замерла, разглядывая его. — Удивительно. Это ведь… невероятно, что ты выжил. Я читала об этом, конечно, но… — Она всё читала, — буркнул рыжий, усмехнувшись. — Наверное, и «Историю магии» наизусть выучила. — Да, — не без гордости кивнула Гермиона. — И «Теорию магии» тоже. Я просто хотела быть готовой. Мы, магглорожденные, не получаем столько информации с детства. Приходится догонять. — Магглорожденные? — переспросил Гарри. — Да. Родители не волшебники, но я ведьма. Это, кстати, случается чаще, чем принято думать. Вы что, не читали «Современные магические общества»? — Ага, я только вчера научился держать волшебную палочку не наоборот, — проворчал рыжий. — Спасибо за урок. — Ладно, — Гермиона бросила на него взгляд, в котором одновременно было и сожаление, и раздражение. — Я просто хотела помочь. Если увидите жабу — пожалуйста, скажите Невиллу. Она уже повернулась к выходу, когда Гарри окликнул: — Эй, а как тебя зовут? — Гермиона Грейнджер. И… приятно познакомиться, Гарри. Потом был Хогсмид. Холодный воздух. Лодки. Мрак над озером, в котором отражались башни замка. Голос Хагрида: «В лодки, по четверо!» Они сели вместе: Гарри, Рон, Гермиона и Невилл. Её ладони дрожали, когда она держалась за край, но она не позволяла себе подать виду. Она смотрела на замок, на стены, на оконные проёмы, залитые огнём, и чувствовала, как внутри поднимается волна — как будто вот-вот расплачется, но не от страха. От ожидания. В Большом зале было всё, как в книге. Четыре длинных стола, потолок, зачарованный под ночное небо, свечи, парящие в воздухе. Её почти не удивило, что Шляпа поёт — она знала, что так будет. И, тем не менее, сердце забилось сильнее. Когда начали вызывать по фамилиям, Гермиона стояла с прямой спиной, руки сжаты в кулаки. Имя прозвучало быстро: «Грейнджер, Гермиона!» Она подошла, села на табурет. Шляпа опустилась на голову, и в голове тут же зазвучал голос, низкий и ленивый: — Ну, ну, и кто у нас тут?.. О! Ясно. Очень ясно. Много ума. Упорства. Хочешь доказать, да? Не только другим, но и себе. Очень интересный случай. Ты бы многого достигла в Когтевране. Или, быть может… в Слизерине? — Нет, — подумала она быстро, даже громче, чем собиралась. — Пожалуйста, только не Слизерин. — Хм. Ты уверена? Сила в тебе есть. И целеустремлённость. Ты бы могла… Ладно, ладно. Если уж ты настаиваешь… ГРИФФИНДОР! Она сняла Шляпу и пошла к столу, где уже сидели Гарри и Рон. Они хлопали вместе со всеми, но в их взгляде сквозило лёгкое сомнение. Она села рядом, поправила мантию, и в глубине души всё же почувствовала, как чуть отпустило. Не потому, что Шляпа выбрала. А потому что она сама выбрала. И в этот самый момент, когда преподаватели начали расходиться, Гермиона подняла глаза и впервые увидела её. Высокая, статная женщина в чёрной мантии с серебряной застёжкой и непокорными тёмными кудрями проходила вдоль зала. Профессор Защиты от Тёмных искусств. Беллатрикс Лестрейндж. Она ни с кем не говорила. Только смотрела — и в какой-то миг этот взгляд, тяжёлый, точный, как лезвие ножа, упал на Гермиону. Не задержался. Но оставил после себя что-то странное. Гермиона не знала, почему она запомнила этот взгляд. Она не знала, что это был первый из многих. В это мгновение, пока студенты за столами переговаривались и перешёптывались, директор встал со своего места. Он был именно таким, каким она его представляла: в полных очках-половинках, с длинной серебристой бородой и немного рассеянной улыбкой, которая, казалось, знала всё, но ни к чему не обязывала. Дамблдор поднял руки, и в зале воцарилась тишина. — Прежде чем мы начнём наш банкет, я хотел бы сказать несколько слов, — объявил он. — Вот эти слова: олух, пузырь, остаток, уловка. Спасибо всем. Гермиона медленно повернулась к соседям по столу. Она ожидала чего-то… значительного. Или хотя бы логичного. Но реакция была совсем иной: кто-то прыснул со смеху, кто-то захихикал, Гарри с Роном переглянулись и рассмеялись открыто. Гермиона тоже чуть приподняла уголки губ, хотя всё ещё не была уверена — это была шутка? или… нет? Но следующий миг развеял сомнения: на столах с тихим вздохом появился пир — полный, изобильный, пышный. Жаркое, пироги, картофель в мундире, крылышки, пудинги, кувшины тыквенного сока, горшки с подливками. Всё выглядело сказочно вкусно. И пахло так, что живот у Гермионы напомнил о себе резким урчанием. Она даже слегка покраснела, но тут же принялась за дело. Пока ела, прислушивалась к разговорам вокруг. Гарри и Рон спорили, как именно готовят запечённую тыкву, Невилл рассказывал, что чуть не потерял Тревора уже в третий раз, кто-то из старшекурсников передавал к столу котёл с горячим пуншем. Всё было так непривычно и в то же время… удивительно правильно. Когда трапеза близилась к концу, Дамблдор снова поднялся. На этот раз все сразу замолчали — даже самые разговорчивые. — И ещё несколько слов, — начал он с той же мягкой, как перо феникса, интонацией. — Надеюсь, вы все хорошо насытились. Перед тем как вы отправитесь спать, я хотел бы сказать ещё кое-что. Он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал чуть строже. — Ученики должны помнить, что лес на территории школы запрещён для всех, кто не занимается в нём специальными уроками. И ещё. Наш школьный сторож мистер Филч попросил меня напомнить, что вход в коридор на третьем этаже с правой стороны запрещён всем, кто не хочет умереть в страшных мучениях. Произошло короткое, но отчётливое замешательство. Несколько учеников, включая Гермиону, явно не были уверены — это угроза или снова странный юмор директора? За соседним столом кто-то нервно хихикнул, но Дамблдор не улыбался. Он спокойно кивнул, как будто только что сообщил что-то вполне обыденное, и добавил: — А теперь, напоследок, объявление. В этом году и, надеюсь, во все последующие преподавателем Защиты от Тёмных искусств станет профессор Беллатрикс Лестрейндж. В зале на секунду стало настолько тихо, что слышно было, как трещит в камине. Гермиона почувствовала, как рядом с ней кто-то затаил дыхание. Это был Невилл. Он сидел с широко раскрытыми глазами и побелевшими губами. Его лицо утратило всякий цвет, а ложка в руке дрожала. Он не сказал ни слова. Но не нужно было — и так было ясно: он знал. И, возможно, помнил. Гермиона быстро перевела взгляд на преподавательский стол. Беллатрикс всё ещё сидела на своём месте, спина прямая, руки спокойно сложены. Она ни капли не удивилась тому, что о ней заговорили. Её лицо не выражало ничего. Ни гордости, ни насмешки, ни удовольствия. Только холодное спокойствие. Рядом профессор Снейп, по шёпоту старшекурсников вызывавший своим видом раздражение или как минимум опасение, показался почти… обычным. За столами начали раздаваться шёпоты. Кто-то прошептал: — Но ведь она… она была… она служила… — Она пытала родителей Невилла, — вырвалось у кого-то с другого конца зала. — Круциатусом. Вдвоём с мужем и его братом. — Её не посадили? — тихо спросила старшекурсница в мантии Когтеврана. — Её нет в списках Азкабана. Там сидят её муж и его брат. А она… она якобы переметнулась. — Но она… Дамблдор снова встал. — Я понимаю, что у многих из вас могут возникнуть вопросы. Однако хочу заверить вас: профессор Лестрейндж назначена на должность с моего ведома и одобрения. Она предоставляет Министерству ценную помощь, и её место — здесь. В Хогвартсе. Слова были чёткими. Ровными. Он не повышал голос, но всем стало ясно: спорить бессмысленно. Гермиона внимательно смотрела на Беллатрикс. Это была не та женщина, которую она представляла, читая краткие упоминания в «Хрониках Магических Преступлений». Не иссечённое лицо с сумасшедшими глазами. Не оскал и вопли. Нет. Перед ней сидела фигура в идеальной мантии, с уравновешенным взглядом и каким-то почти надменным спокойствием. Эта женщина не казалась раскаявшейся. Она казалась… выше этого. Гермиона внезапно почувствовала, как профессор Лестрейндж снова подняла взгляд и на мгновение задержала его именно на ней. Как в начале вечера. Холодное, точное касание глазами. Не враждебное. Но и не безразличное. Как будто она кого-то уже выбрала. И Гермиона, не осознавая, зачем, опустила глаза и сделала вид, что у неё чешется бровь. Но даже тогда — даже когда они все встали, чтобы идти за старостой в башню Гриффиндора, когда Невилл пошатывался и всё ещё не вымолвил ни слова, когда Гарри что-то шепнул Рону о странностях директора, когда смех других детей понемногу возвращался, — она чувствовала на себе этот взгляд. Он не был долгим. Он не был пронзающим. Он просто… был. Как след от холодной капли воды, скатившейся по спине. Как что-то, что не исчезает, даже если на него не смотреть. Она шла за потоком учеников, слушая, как староста объясняет, что лестницы в Хогвартсе могут менять направление, что вход в общую гостиную защищён паролем, который каждый вечер может быть новым. Гермиона запоминала всё. Но всё же часть её внимания оставалась там, в Большом зале, рядом с тенью, с чёрной мантией, в которой не было ни изъяна, ни пылинки. С той, кто не забыла её. Хотя Гермиона пока не понимала, почему это имеет значение. Однако дальше дни сливались в вязкий, насыщенный поток — урок за уроком, неделя за неделей, и Гермиона казалась самой себе заведённой игрушкой, не знающей усталости. Она вставала раньше всех, перечитывала темы на день вперёд, записывала на полях пергамента латинские корни заклинаний, сравнивала толкования в разных книгах, писала сразу черновик и чистовик домашних заданий. Когда преподаватель задавал вопрос, её рука всегда взмывала вверх, прямая, как стрела, с нетерпеливым блеском в глазах, словно это был турнир, и она должна была победить. Но чем дольше она оставалась в Хогвартсе, тем яснее становилось, что её никто не ждал в этой гонке. И побеждать тут никто не хотел. Она не замечала сначала, а потом — просто не хотела замечать. Тот скептический вздох, с которым Перси Уизли отводил глаза, когда она снова объясняла что-то на тему Устава школьной дисциплины. Тихое хихиканье Парвати Патил, когда Гермиона в очередной раз напоминала, что уставные манёвры метлы лучше изучать из книги, чем в воздухе. Перешёптывания слизеринцев, затаённые взгляды с оценкой, в которых угадывалась и насмешка, и пренебрежение. Некоторые слова, которые она слышала не сразу — и, может быть, и не поняла бы, если бы не одна толстая, исчёрканная сноска в «Истории Магии». Слово «грязнокровка» сначала показалось ей каким-то странным жаргоном. А потом — стало ясным, как зелье в идеально прозрачном флакончике. Оскорбление. Клеймо. Что-то, что не отмывается ни знаниями, ни пятёрками, ни стараниями. Особенно отчётливо это стало заметно на занятиях по Защите от Тёмных искусств. Профессор Лестрейндж вела уроки не как остальные — в них не было доброжелательности профессора Стебля, не было сдержанного презрения Снейпа, не было даже отстранённого интереса Флитвика. Она вела их как дознания. Как холодные, выверенные ритуалы, в которых каждое слово было весомо, а каждая пауза — проверкой. Гермиона старалась. Она выучивала всё, что задавали, и больше — смотрела в книги, которых не было в списке, делала схемы, выводы, параллели. Но каждый раз, когда она поднимала руку, взгляд Беллатрикс останавливался на ней долгим, пустым вниманием, в котором не было ни раздражения, ни интереса. Только напряжённое ожидание. И когда Гермиона отвечала, даже безупречно — всё равно следовал вопрос. Точный, коварный, будто вытащенный из промежутка между строк в тексте, или ссылающийся на малоизвестный случай из судебной практики. На первый курс. На одиннадцатилетних. Это было издевательством, но изысканным. Завуалированным. И никто, ни один преподаватель, не нашёл бы, за что упрекнуть её. Беллатрикс говорила тихо, ни разу не повысив голоса. Ни одного оскорбления. Ни одного упрёка в лоб. Только это тяжёлое ощущение: её как будто проверяли. Прессовали. Шлифовали. Или разбирали на части, чтобы понять, где она хрупка. — Я полагаю, мисс Грейнджер, вы не спутали нас с клубом дебатов? — услышала она как-то раз, после того как слишком подробно разобрала слабости стандартного отражающего заклинания. Беллатрикс даже не подняла головы, продолжая что-то чертить на пергаменте. — Здесь не принято вступать в дискуссии без разрешения. После урока Гермиона вышла последней, с опущенными глазами и горлом, стянутым обидой. Она ничего не сделала неправильно. Всё сказала верно. Даже Снейп, если бы он был на её месте, не нашёл бы в её ответе ошибки. И всё же в голосе Лестрейндж звучало что-то… осуждающее. Или, хуже того, разочарованное. Соседи по факультету не скрывали раздражения. Рон хмыкал и закатывал глаза всякий раз, когда она открывала рот на уроке. Гарри молчал, но и не вступался. Иногда, правда, он кивал, когда она объясняла что-то сложное — например, как различить «Фините Инкантатем» от «Финито» в контексте сложного заклятия, — но Гермиона знала: он делает это из вежливости. Или сочувствия. Она так и не узнала, в какой именно момент среди однокурсников сложилось негласное соглашение держаться от неё подальше. Возможно, это началось после первого занятия по зельеварению, когда она, не дождавшись вопроса, объяснила состав пузырящейся массы у Паркинсон. Или, когда Фред и Джордж придумали, как прицепить к её сумке табличку с надписью «Мисс Знаю-Всё». К концу октября Гермиона больше не смеялась. Её лицо стало напряжённым, руки — чуть дрожащими, особенно утром, перед Защитой от Тёмных искусств. Она старалась быть тише, меньше говорить, не лезть первой. Но это выходило плохо. Она не могла не озвучить ответ, если знала его. Не могла не поднять руку, если ответ был очевиден. Не могла не исправить ошибку в объяснении, если слышала её. Это было сильнее её. В библиотеке она стала сидеть всё чаще. У окна. Слева — книги по теории трансфигурации, справа — блокнот с заметками. И перед глазами — серый свет осеннего дня. За стеклом скапливался туман, и в нём угадывался силуэт Хогвартса, расплывчатый, как её собственное положение в школе. Когда мадам Пинс проходила мимо, Гермиона быстро убирала платок — ведь, конечно, она не плакала. Просто глаза уставали. От чтения. От плохого освещения. От… всего. А ещё были те редкие, странные моменты. Короткие, как вспышки. Например, на перемене, когда она почувствовала, что кто-то смотрит на неё со стороны. И обернувшись, увидела чёрную мантию, в которой даже в полутени угадывались идеальные складки, и взгляд, остановившийся на ней всего на миг. Или однажды в коридоре третьего этажа, когда она обернулась и увидела, как профессор Лестрейндж проходила мимо, не касаясь полов, как будто скользила по воздуху. В глазах — ни злости, ни одобрения. Но всё же что-то было. Как будто она ожидала чего-то. Или уже знала, чем это закончится. Гермиона не знала, зачем профессор Лестрейндж смотрела на неё. Не знала, почему на её уроках было так невыносимо. Но именно это — неясность, неопределённость, холодная настороженность — делало каждый следующий день в Хогвартсе чуть тяжелее. И всё же она продолжала. Потому что иначе она не умела. И потому что, в глубине души, она знала: если сдастся сейчас — проиграет. А Гермиона Грейнджер не умела проигрывать. Даже если бы захотела. В день Хэллоуина утреннее небо над Хогвартсом было затянуто свинцовыми облаками, и с башен замка срывался редкий моросящий дождь. В Большом зале, на потолке которого дрожали отражения серых туч, мерцали уже подвешенные к балкам тыквы-фонарики — будто в противовес серости за окнами, здесь всё дышало теплом и ожиданием праздника. Но для Гермионы этот день начался, как и любой другой: с пробуждения по внутренним часам за полчаса до подъёма, с торопливого приведения в порядок школьной формы, с бега в библиотеку до завтрака, чтобы уточнить пару формулировок к предстоящему занятию по Заклинаниям. Она чувствовала себя всё более оторванной от других. И хотя никогда не признавалась в этом — даже самой себе, — с каждым днём одиночество ощущалось как туго затянутый пояс. Она уже почти смирилась с мыслью, что никто не захочет с ней дружить. Никто не спросит, как прошёл её день. Никто не предложит сесть рядом в гостиной. Быть может, так и должно быть. Может, знание и дружба просто не совмещаются. Урок проходил в одном из верхних залов, где высокие арочные окна пропускали только холодный свет. Сегодня профессор Флитвик учил их заклинанию левитации — «Вингардиум Левиоса». Гермиона запомнила его ещё с первого прочтения «Теории магии для начинающих». Произношение, акцент, взмах — всё было уже доведено ею до автоматизма. Она могла бы сделать это с закрытыми глазами. Но по правилам, озвученным Флитвиком, ученики должны были работать в парах. И именно сегодня её посадили рядом с Роном Уизли. Он выглядел уставшим, зевал, и его перо валялось на краю стола, словно брошенное без всякой надежды. Когда Флитвик дал команду начинать, Гермиона сразу взяла инициативу в свои руки. — Надо делать плавный взмах и говорить чётко: «Вингардиум Левиоса». Ударение на «о», не на «а», — подсказала она. — Да знаю я, — буркнул Рон, но снова произнёс неправильно: «Левиосаа». Перо не шелохнулось. — Не так! — с нажимом сказала Гермиона. — «ЛевиОса», не «ЛевиосАА». Слушай внимательно. Смотри. Она продемонстрировала взмах — перо взлетело над партой, закружилось в воздухе, словно подхваченное невидимым ветерком, и плавно опустилось обратно. Несколько учеников с удивлением обернулись. Флитвик с энтузиазмом захлопал в ладоши. А Рон покраснел. — Сама делай, раз такая умная, — бросил он, отодвигаясь. — И не указывай мне. Надоела. Гермиона прикусила губу. У неё в горле встал ком. До конца урока она больше не произнесла ни слова, хотя ответ знала на каждый вопрос, и даже по возвращении в гостиную Гриффиндора молчала, спрятавшись в кресле у окна. Но позже, проходя мимо лестницы к спальням мальчиков, она случайно услышала, как Рон, смеясь, сказал Гарри: — Она — просто ходячий кошмар. Честное слово. Гарри что-то пробормотал в ответ, но Гермиона уже не слышала. Она повернулась и быстро пошла прочь, стискивая зубы, чтобы не разрыдаться прямо в коридоре. Остаток дня прошёл как в тумане. Она не пошла в Большой зал на пир — впервые с прибытия в Хогвартс. Вместо этого, ускользнув, когда никто не видел, заперлась в одном из туалетов для девочек на втором этаже. Там, в тусклом свете старинных ламп, она села на крышку унитаза, подтянула колени к груди и, спрятав лицо в локтях, заплакала. Долго, навзрыд. Всё вылилось наружу — и обида, и одиночество, и эта ужасная беспомощность. Она не знала, зачем приехала сюда. Её не ждали. Её не приняли. Ни сверстники, ни даже преподаватели. Даже Гарри, которого она ещё на вокзале посчитала своим первым почти-другом, отвернулся. Неужели всё действительно зря? Она не заметила, как потемнело. Не знала, сколько времени прошло. Никто её не искал. Никто не постучал в дверь. Даже из гостиной никто не вышел за ней. Шум праздника оставался где-то за каменными стенами, отзвуками, будто из другого мира. Когда хлопнула дверь, и она услышала тяжёлые шаги и глухое ворчание, она не сразу поняла, что что-то не так. Но потом почувствовала запах. Противный, вонючий, похожий на прогнившие тряпки и тухлую рыбу. Подняла голову — и увидела, как под дверь в туалетную комнату упала капля густой тени. Дверь распахнулась с треском. Тролль. Настоящий, огромный, с дубиной в руках и тупым выражением лица, стоял в проёме. Его кожа была серо-зелёной, морщинистой, и он пыхтел, как испорченный чайник. Гермиона замерла. Ни палочки, ни идей. Только страх, парализующий до кончиков пальцев. Но, прежде чем он успел сделать шаг вперёд, снова хлопнула дверь. Кто-то ворвался. Потом голос: — Она здесь! Я же говорил! Это был Гарри. За ним — Рон, лицо его было белее мела. — Гермиона! — крикнул Гарри. — Назад! Тролль зарычал и поднял дубину. Мальчишки бросились вперёд, даже не думая. В какой-то момент всё стало пугающе быстрым — тролль двинулся на них, Гарри вцепился в его спину, Рон попытался отвлечь, схватив кран с раковины. Всё гремело, падало, стекло разбивалось вдребезги. Гермиона попятилась в угол не в силах ни закричать, ни пошевелиться. — Вингардиум ЛевиОса! — закричал вдруг Рон, и дубина — тяжёлая, деревянная — резко взмыла вверх и ударила тролля по голове с глухим звуком. Он застыл, качнулся и рухнул на пол, разметав плитки. Тишина. Гарри тяжело дышал, отряхивая рубашку. Рон смотрел на дубину, как будто не верил, что сработало. Гермиона медленно вышла из угла. Голос её дрожал. — Спасибо… вы… вы пришли за мной? — Мы поняли, что ты ничего не знаешь про тролля, — сказал Гарри. — И… это же был наш с Роном косяк. Мы виноваты. Рон буркнул: — Прости про… ну… про то, что я сказал. Она посмотрела на них и впервые за много недель почувствовала, как на душе становится чуть легче. Как будто в этом замке наконец появилась щёлочка, сквозь которую можно было дышать. Профессор МакГонагалл влетела в туалет раньше всех. Хлопнула дверью так, что треснули осыпающиеся кафельные плитки, и сразу оценила обстановку: поваленный тролль, разлитая вода, разбитое зеркало, разбросанные щепки от двери и три первокурсника, перепачканных и перепуганных. Гарри тяжело дышал, вцепившись в край раковины. Рон, побелев, стоял с поднятой палочкой, будто ещё не до конца понял, что произошло. А Гермиона — мокрая, с растрёпанными волосами и поцарапанной щекой — медленно поднялась с пола и повернулась к приближающимся преподавателям. Сзади, плавно и почти беззвучно, вошла профессор Лестрейндж. Её мантия не колыхнулась, взгляд сразу упал на детей, потом — на тело тролля. Она ничего не сказала, только чуть склонила голову, будто вслушиваясь в напряжение в воздухе. МакГонагалл была взбешена. В её лице не осталось ни тени привычной сдержанности. — Что вы здесь делаете?! — проговорила она резко, обращаясь сразу ко всем троим. — Вы в здравом уме? Вы же могли погибнуть! Объяснитесь. Немедленно! И тогда, не дожидаясь, пока Гарри или Рон попытаются хоть что-то объяснить, Гермиона шагнула вперёд. Говорила она быстро, немного сипло — но уверенно: — Это всё я. Я услышала, что в замке тролль… и подумала… что смогу его найти. Сама. Я читала о троллях в учебнике «Фантастические твари», я была уверена, что справлюсь. Это было глупо, я понимаю. Но Гарри и Рон не виноваты. Они пришли за мной. Они спасли мне жизнь. МакГонагалл подняла брови. На какое-то мгновение её лицо стало почти непроницаемым. — Мисс Грейнджер, вы нарушили столько школьных правил, что я даже не знаю, с чего начать. — Голос её дрожал. — В одиночку против тролля… Вы осознаёте, что могли погибнуть? Или, что хуже, — подставить под угрозу других? — Осознаю, профессор, — чётко сказала Гермиона. — Я больше так не поступлю. — Надеюсь. Потому что если вы ещё хоть раз… — Минерва, — раздался тихий голос Беллатрикс от двери. — Возможно, сначала стоило бы убедиться, что девочка не ранена. МакГонагалл резко обернулась, но Беллатрикс только чуть склонила голову, сдержанно. Она не двигалась, просто стояла, чуть прищурив глаза, переводя взгляд с одного ребёнка на другого. Дольше всего — на Гермиону. — Ссадина незначительная, — продолжила Лестрейндж после короткой паузы. — Никаких переломов, ни признаков магического шока. Испуг — да. И, пожалуй, временный адреналиновый всплеск. МакГонагалл кивнула ей в знак благодарности, и снова повернулась к детям. — Поттер, Уизли. Вы… поступили безрассудно. Но, несмотря на это… — она тяжело вздохнула, — проявили отвагу. И находчивость. Такое редко увидишь на первом году обучения. — Она помолчала. — Пятьдесят баллов снимаются с Гриффиндора за то, что вы втроём покинули свои спальни в такой опасный вечер. Рон застонал. Гарри опустил глаза. Но Гермиона продолжала стоять прямо. — И… — добавила МакГонагалл с нажимом, — по десять баллов каждому за… — она моргнула, — за поразительное хладнокровие и спасение жизни. Тролль — это вам не снежная сова. Лестрейндж не сказала ни слова. Только после того, как МакГонагалл занялась троллем, она прошла мимо них, словно мимо столбов, и на мгновение остановилась рядом с Гермионой. Не прикасаясь, не говоря. Только взгляд. Медленный, внимательный, точно выверенный. В нём не было ни поощрения, ни удивления. Только осознание чего-то. Как будто Гермиона в её глазах — уравнение, которое вдруг неожиданно начало сходиться. А потом она прошла мимо. Когда всё закончилось, Гарри, Рон и Гермиона шли в тишине. Они не разговаривали. Каждый думал о чём-то своём. Только в гостиной, когда вернулись в мягкий полумрак и каминный свет, Гермиона вдруг сказала: — Спасибо. — За что? — удивился Гарри. — Что пришли. И что… не дали троллю меня убить. Рон усмехнулся, потирая ушибленное плечо. — Ну, вообще-то, он нас сам чуть не угрохал. Это было… жутко. Они сели вместе у огня, на мягкий ковёр. Вокруг были звуки вечерней суеты, кто-то уже готовился ко сну, кто-то досматривал конфеты из праздничных мешочков, кто-то обсуждал, как выглядел тролль. Но Гермиона впервые чувствовала, что не одна. Что эти двое — не случайные имена в списке учеников. Они были рядом. Не потому, что она умна. Не потому, что она полезна. А просто потому, что была нужна. Этой ночью она уснула без книг под подушкой. Без конспектов и без перечня заданий на утро. И впервые с начала учёбы в Хогвартсе — с лёгким сердцем. И с наступлением ноября в Хогвартсе установилась промозглая, пронизывающая до костей сырость. Мокрые листья облепляли ступени лестниц, сквозняки гуляли по коридорам, и, казалось, даже привидения стали менее разговорчивыми. Но для Гермионы всё это было почти незаметно: впервые за время учёбы у неё появились друзья. Настоящие. Гарри и Рон, с которыми она теперь сидела за одним столом в Большом зале, ходила на занятия, делила перья, чернила и порой даже бутерброды с тыквенным джемом. Они уже не подкалывали её каждую минуту, как раньше, но и не ходили вокруг на цыпочках. Если Рон криво прочитал заклинание, Гермиона всё так же поднимала бровь и сдержанно говорила: «Ты поставил ударение не туда». И теперь это вызывало не раздражение, а смешок — скорее добрый, чем насмешливый. Она всё ещё знала больше всех и всё ещё списки книг по каждому предмету держала в голове, но это уже не казалось заносчивостью. Просто была собой. Вместе они ненавидели профессора Снейпа. Его язвительные замечания, укоризненные взгляды и откровенное предпочтение слизеринцам объединяли троицу едва ли не крепче, чем что бы то ни было. А профессор Лестрейндж… Её не любили. Даже Снейп, казалось, относился к ней с осторожностью. Слизеринцы уважали — по привычке, по крови, но и побаивались. Старшекурсники понижали голос, когда говорили о ней в коридорах. Первокурсники же — просто старались не попадаться на глаза. Она всегда появлялась в классе первой — в идеально сидящем чёрном платье, с высокой талией и туго затянутым корсетом, длинные перчатки плотно облегали запястья, а на шее неизменно поблёскивала застёжка в виде серебряного ворона. Ни одна прядь её тёмных густых кудрей не была причесана. И ни одно её движение не теряло точности. Даже тогда, когда она проходила мимо парт — медленно, почти лениво — её шаги были беззвучны. В классе Защиты от Тёмных искусств стояла звенящая тишина. Никто не шептался. Никто не вертелся. Потому что никто не хотел, чтобы её взгляд упал на него. А Гермиона… Гермиона не могла не смотреть. Не могла не слушать. Даже если внутри всё сжималось от напряжения, даже если ладони потели от страха, даже если каждый урок с ней казался испытанием — Лестрейндж говорила о вещах, которых не было в учебнике. Она разбирала случаи применения проклятий в истории, спорила с официальными версиями, задавала каверзные вопросы, на которые не было однозначного ответа. И в этом, в этой сухой, строгой, безупречной жесткости — была какая-то неприступная, колючая красота, которую Гермиона не могла не замечать. Её восхищение не мешало бояться. Но и страх не мешал восхищаться. — Она меня пугает, — тихо сказал Гарри как-то вечером, когда они делали домашнюю работу за одним из столиков в углу библиотеки. — Всех пугает, — кивнул Рон. — А у меня до сих пор перед глазами стоит, как она в первый день смотрела на Гермиону. Словно ножом резала. Я б на её месте на уроки к ней вообще не ходил. — А я и не спрашивала, что бы ты делал на моём месте, — ответила Гермиона спокойно, не отрываясь от книги. — А ты чего? Тебе она нравится? — Рон приподнял бровь. — Нет, — сказала Гермиона после небольшой паузы. — Но я хочу понять, как она думает. И как она всё это знает. И почему… — Почему что? — Почему она вообще преподаёт здесь. — Она закрыла книгу, посмотрела на них. — Никто ведь ей не доверяет. Даже профессор МакГонагалл. Они переглянулись. Все в Хогвартсе знали, что отношения между профессором Трансфигурации и преподавательницей Защиты от Тёмных искусств можно назвать в лучшем случае натянутыми. МакГонагалл ни разу не упомянула имя профессора Лестрейндж без сдержанного выражения неудовольствия на лице. Но Дамблдор ни разу не высказался против скорее наоборот защищал в своей манере. И потому Беллатрикс продолжала преподавать. Пока шли занятия, пока деревья за окнами медленно сбрасывали последние листья, пока студенты натягивали на себя шерстяные шарфы и ругались на холодные классы, Гарри всё больше пытался понять, что же скрывается за дверью, которую охранял трёхголовый пёс. Гермиона, разумеется, не отставала. Она уже знала весь алфавит библиотечных полок, где могли бы скрываться книги по магической безопасности, древним хранилищам и запретным артефактам. И вскоре они начали искать имя Николаса Фламеля — вернее, Гермиона начала. — Вот здесь может быть, — шептала она, перебирая страницы толстой книги с выцветшими буквами. — «Фундаментальные алхимические процессы». Я бы посмотрела в разделе про… — А что, если мы просто спросим у профессора Лестрейндж? — перебил Гарри с таким выражением, будто сам понимал, насколько нелепо это звучит. — Ты первый, — бросил Рон, подтягивая к себе второй том «Истории магии». Гермиона не ответила. Она смотрела в книгу, но глаза её были не на строках, а где-то в стороне. Наверное, представляла себе, как именно стоит задать вопрос, чтобы Беллатрикс ответила. Или — хотя бы, чтобы не насмешливо усмехнулась в ответ. Но задать вопрос она так и не решилась. Перед Рождеством, в последние декабрьские недели, замок преобразился. В классах повесили еловые венки, потолки украсили хрустальными гирляндами, лестницы пахли корицей, а в Большом зале установили двенадцать нарядных елей. Гермиона, как и всегда, составляла списки — на этот раз подарков родителям. И — что уж скрывать — пыталась при этом успеть дочитать толстую книгу по истории алхимии, спрятанную в дальнем углу библиотеки за переплетами справочников по древнегреческой рунической грамматике. — Ты правда не останешься? — спросил Гарри вечером перед отъездом, когда они втроём шли по коридору с чашками горячего шоколада в руках. — Нет. Мама написала, что они будут печь имбирное печенье и украшать ёлку. — Гермиона слегка улыбнулась. — Это же первое Рождество, когда я могу рассказать им, что умею колдовать. По-настоящему. — Ну ладно, — сказал Рон. — Но только если не расскажешь, как правильно произносить «Левиоса». Это будет слишком. Гермиона усмехнулась. А потом — неожиданно — дотронулась до его локтя. — Спасибо тебе. И тебе, Гарри. Я… это было тяжёлое начало года. Но теперь я знаю, что всё будет хорошо. Она действительно верила в это. Пока поезд уносил её на юг, к дому, Гермиона, впервые за долгое время, не думала ни о профессоре Лестрейндж, ни о заклинаниях, ни даже о Николасе Фламеле. Только о том, что Хогвартс — теперь уже не просто школа. Это — дом. Пусть и со своими тайнами. Правда праздники пролетели, как сквозняк в коридоре между двумя лестничными пролётами — быстро, шумно и с запахом хвои. Гермиона вернулась в Хогвартс в снегу до колен, с обветренными щеками и чемоданом, набитым новыми перьями и чернилами, аккуратно завёрнутыми в кусочки плотной бумаги. Мама передала привет её друзьям — теперь это звучало естественно. Друзья. Не просто мальчишки с уроков, а те, с кем она делила почти всё: тревогу, учебники, даже пирожки из кухни, куда однажды их проводил откуда-то появившийся домовой эльф. В общей гостиной Гриффиндора поджидал сюрприз — на креслах у камина лежали тёплые, шерстяные свитера с вышитыми инициалами. «Р» — у Рона, «Г» — у Гарри, «Г» — у Гермионы. Миссис Уизли даже ей связала подарок, хоть та и не провела Рождество с ними. Свитер оказался немного велик, с запахом лаванды и мяты. Гермиона прижала его к груди, не зная, что сказать. Гарри, когда достал свой, на секунду застыл. Он смотрел на свитер, как будто в нём было что-то гораздо важнее шерсти. А потом отвернулся. Он не плакал — но, возможно, ещё чуть-чуть, и пошли бы слезы. Никто ничего не сказал. Утром Гарри обнаружил у своей кровати странный, тонкий, почти невесомый свёрток. Внутри — мантия-невидимка. Рон воскликнул, что такой подарок стоил целое состояние. Гарри крутил её в руках, словно не верил, что она настоящая. А Гермиона, увидев их восторг, невольно нахмурилась. — Это… в высшей степени безответственно, — сказала она, опираясь локтями на подоконник. — Мы даже не знаем, кто её прислал. И если подумать логически, это может быть опасно. — Гермио-о-она, — протянул Рон с наигранной мукой. — Она делает тебя невидимым. Как может быть что-то круче? — Закон о контроле магических артефактов от 1783 года запрещает использование несертифицированных предметов, способных скрывать лицо и личность. И к тому же… — И к тому же — это потрясающе, — подытожил Гарри, надевая мантию. И в ту же секунду исчез, оставив после себя только торчащие из-под подола носки. — Ужас, — прошептала Гермиона. — Но… ладно. Только обещайте, что не будете использовать её без веской причины. Они, конечно, не пообещали. Или сделали вид, что пообещали. А она сделала вид, что поверила. Гарри теперь был знаменит не только благодаря шраму. Его имя мелькало в разговорах после первой игры в квиддич. Гермиона знала правила, конечно — она читала «Квиддич с древности до наших дней» ещё в сентябре. Но одно дело знать, другое — видеть, как Гарри, едва оттолкнувшись от земли, взмывает вверх, обгоняя даже старшекурсников. МакГонагалл подарила ему Нимбус-2000. Ему, первокурснику. Гермиона была потрясена. Возмущена. — Разве это не нарушение? Он даже не прошёл полноценного отбора в команду. И ещё эта метла. Учителя не должны дарить ученикам метлы. Это — это как минимум неэтично. — Она — куратор команды. — Рон беззлобно пожал плечами. — И, если честно, это, наверное, лучшее, что кто-либо когда-либо делал для Гарри. Ты видела, как он летает? — Видела, — коротко сказала Гермиона. — Но всё равно. Гарри, к её удивлению, не стал оправдываться. Он только посмотрел на неё и тихо сказал: — Я не просил. Но я рад, что она это сделала. А потом они с Роном снова уселись играть в магические шахматы, которые Гермиона, несмотря на все усилия, не могла выиграть. Рон, разумеется, не упускал случая поиздеваться. — Конь на Е5. Гермиона, ты опять ставишь свою королеву туда, где её через два хода побьёт пешка. Ты правда не видишь? — Я просто считаю, что у магии есть более важные области применения, чем эта… варварская игра. — Она поджала губы, глядя на доску. — Конечно, — протянул Рон, усмехаясь. — Особенно когда проигрываешь четвёртый раз подряд. Гарри смеялся. Гермиона скрестила руки на груди и отвернулась, но, конечно, осталась. Уходить — значило бы признать поражение, а она ненавидела проигрывать. Тем временем история с Николасом Фламелем не давала им покоя. Гарри всё чаще возвращался к той самой двери на третьем этаже, за которой, как они уже выяснили, пряталось нечто, что должно было быть важнее, чем просто запертый склад. Гермиона, разумеется, взялась за дело с научной точки зрения. — Мы должны искать не в разделе биографий, а в алхимии. Он был алхимиком, это известно. «Философский камень» упоминается во множестве источников, но, похоже, его существование до сих пор не подтверждено. — Гермиона, — перебил её Рон, — ты можешь хоть раз сказать что-нибудь коротко? — Нет. По ночам они сидели в библиотеке — сперва Гарри шептал, что это скучно, а Рон периодически засыпал лицом в книгу, но вскоре и они увлеклись. Гермиона чувствовала, что это важно. Что за всей этой игрой в загадки скрывается нечто серьёзное. И при этом, каждый раз, когда она проходила мимо профессора Лестрейндж, когда ловила на себе её взгляд, где не было ни приветствия, ни угрозы, ни явного интереса, она чувствовала, как внутри что-то стягивается в тугой узел. В этом взгляде было слишком много. Слишком сложно. Слишком непрозрачно. Лестрейндж будто что-то знала. И это «что-то» Гермиона не могла ни доказать, ни опровергнуть. И потому боялась. И потому наблюдала. И всё чаще думала, что ответы есть не только в книгах. Но и в людях. И это, пожалуй, пугало ещё больше. Именно Гермиона первой связала всё воедино — не по счастливой случайности, а из-за упорства и наблюдательности. Гарри, Рон и она сами того не заметили, как всё чаще оказывались в гостиной с головами, склонёнными над пергаментами и старыми томами из закрытого раздела. Она сама взяла разрешение у мадам Пинс, придумав, будто пишет работу по древним магическим формулам. Ложь ей давалась туго, и с каждым разом, когда приходилось изворачиваться, она чувствовала, как внутри неприятно стягивает желудок. Но это было ради дела. Однажды они разговорились с Хагридом у его хижины. Он был рад видеть их, хоть и пытался изобразить строгую важность, размахивая половником и говоря, что «не стоит болтаться в лесу после наступления темноты». Но Рон, с его непритворной увлечённостью драконами, быстро расположил Хагрида, а Гарри умел слушать. Гермиона держалась чуть в стороне, но и она внимательно следила — не за историей, которую рассказывал лесничий, а за тем, что он невольно проговаривал между строк. — Да я и знать не знаю, почему у Дамблдора такой интерес к этому… Но сказал, чтобы я проследил, чтобы Пушок не пустил никого… — пробормотал Хагрид, когда Гарри спросил, что находится за той самой дверью на третьем этаже. — Пушок? — переспросила Гермиона, сдвинув брови. — Ага. Мой. Трёхголовый пёс. Прелесть, правда? — улыбнулся Хагрид, не замечая, как они замерли. — А что он охраняет? — тихо спросил Гарри, и Гермиона затаила дыхание. Хагрид вдруг осёкся, отставил котёл и начал спешно перемешивать тесто, словно только что вспомнил, что у него полно дел. — Не ваше это дело, — буркнул он, не глядя. — Но ты же сказал, что это приказ Дамблдора, — настаивала Гермиона, но мягко, стараясь не напугать. Хагрид упрямо поджал губы. — Дамблдор сказал — значит, так и надо. И не задавайте больше вопросов, ясно? По дороге обратно в замок они шли молча. Снег хрустел под ногами, небо темнело. Только у входа в Большой зал Гермиона выдохнула: — Думаю, я поняла. Это — Философский камень. — Камень? — Рон фыркнул. — Тот самый, про который ты говорила? Который превращает металл в золото? — Да, и делает эликсир жизни. Вечно живущий владелец. Я читала про это у Николаса Фламеля. Единственное логичное объяснение, зачем Дамблдору нужно что-то охранять в Хогвартсе. — И ты думаешь, это он там, за дверью? — Да, — кивнула она. — А Пушок — первая преграда. Гарри молча кивнул. Он уже начал связывать это с тем, что произошло на матче по квиддичу. Гермиона до сих пор помнила тот момент. Метла Гарри вдруг начала дёргаться в воздухе, словно кто-то невидимый пытался его сбросить. Она с самого начала почувствовала неладное — что-то неестественное происходило. И когда повернулась и увидела, как профессор Снейп пристально смотрит на Гарри, не мигая, шепча себе под нос… У неё даже сомнений не возникло. Она зашептала контрзаклинание, и, не оборачиваясь, подожгла подол его мантии. Только потом, с ужасом осознав, что рядом с ним сидела профессор Лестрейндж и профессор Квиррел. Она не сказала об этом ни Гарри, ни Рону. И не потому, что не доверяла. Просто… Лестрейндж была другая. Сложная. Взглядом могла пробить насквозь, как будто знала ответы на незаданные вопросы. Она никогда не повышала голоса, её манера говорить была почти убаюкивающей — ровная, тихая и оттого пугающая. Гермиона не раз ловила себя на том, что пытается понять, о чём та думает, когда проводит уроки, будто каждый ответ учеников складывался у неё в какую-то головоломку. Лестрейндж вызывала у всех опасливое уважение. Даже старшекурсники из Слизерина старались не попадаться ей под руку. Но Гермиона не могла не восхищаться её умом. Не могла не видеть, как та выстраивает лекции, как ведёт дискуссии — не как преподаватель, а как собеседник. Её строгость не была показной. Она не пугала — она давила без усилия. Как давление воды на глубине. Тем временем Снейп начал хромать. Гермиона заметила это одной из первых — как он стал осторожно ступать, как немного косил глаза, будто избегал лишних взглядов. В голове мгновенно сложилась картина: Снейп, пробирающийся к собаке, не зная, как её усмирить, раненый… и теперь он ищет другой путь. Возможно, через профессора Квиррелла, у которого не хватит ни силы, ни решимости ему возразить. А может… через Лестрейндж? Мысль о том, что профессор Защиты от Тёмных искусств может быть замешана в этом, показалась Гермионе пугающей. Но она тут же отогнала её. Это было бы… слишком. Даже для Лестрейндж, которой доверял сам директор. — Может, Снейп просто хочет сделать что-то сам, без разрешения, — предложил Гарри, когда они обсуждали случившееся в пустом классе заклинаний. — Или у него есть приказ от кого-то, кто выше, — сказала Гермиона. — Он ведь вхож в Совет школы. — А если профессор Лестрейндж с ним заодно? — осторожно спросил Рон. — Ну, просто… вдруг она не такая уж и на нашей стороне? Гермиона сжала губы. — Мы ничего не знаем. Только догадки. Пока у нас нет доказательств, не стоит разбрасываться обвинениями. Но сомнение уже поселилось где-то глубоко внутри. На следующий день, проходя мимо кабинета Лестрейндж, Гермиона услышала голос. Тихий, неразборчивый, приглушённый. Она остановилась у двери, сделала вид, что поправляет сумку, и прислушалась. Внутри кто-то говорил с ней. Мужской голос, резкий, с заиканием. Квиррелл. Она не могла разобрать слов, только интонацию — он будто оправдывался. А Лестрейндж… молчала. Или отвечала слишком тихо. Через несколько секунд дверь открылась, и Гермиона едва успела отойти. Квиррелл вышел с бледным лицом, проморгался и быстро ушёл по коридору, не заметив её. А Лестрейндж закрыла дверь, не выглянув. Гермиона не могла понять, что это значило. Почему они разговаривали. Что он делал в её кабинете. Но одно было ясно: всё только начиналось. И началось, как ни странно, с Хагрида. В один из тёплых апрельских вечеров, когда замок наконец начал оттаивать от сырой шотландской зимы, Гарри, Рон и Гермиона обнаружили, что Хагрид ведёт себя странно. Он всё чаще отказывался пускать их в хижину, спешно пряча что-то за спиной, неуклюже уводя разговоры на тему гоблинских стеклоделий или рецептов кекса с ромом. Это настораживало, и Гермиона была первой, кто заметил: в камине у Хагрида горело слишком жарко, хотя на улице было уже достаточно тепло, а под дверью едва уловимо тянуло запахом жжёного мяса и чего-то… кислого, почти болотного. Вечером Рон, швырнув перо в сторону и отложив составление четырёх листов по Превращениям, раздражённо воскликнул: — Он что-то скрывает, я тебе точно говорю! Он даже не дал мне зайти и попробовать его новый чай — а это Хагрид! Он никогда не отказывает в чае. Гарри кивнул и мрачно добавил: — Он говорил с кем-то в капюшоне в «Кабаньей голове». Он рассказал, что был там, когда покупал корм для Клыка. Он потом стал вести себя ещё более странно. Говорил, что собеседник подарил ему нечто… особенное. Гермиона напряглась. Когда Хагрид говорил «особенное», чаще всего это значило «опасное» или «нелегальное». Под вечер они трое, воспользовавшись тем, что МакГонагалл отвлеклась на внеплановую проверку домашней работы у старших курсов, пробрались к Хагриду. И, конечно же, всё подтвердилось. На грубом деревянном столе в клетке из металлической сетки лежал чёрный, блестящий, влажный, едва дышащий… дракон. Настоящий дракон. Норвежский хребтохвост. Маленький, ещё не раскрывший крыльев, но с уже отчетливо видными костяными шипами вдоль спины. — Он Норберт, — гордо заявил Хагрид, утирая пот со лба и глядя на них с таким восторгом, будто это не дракон, а его долгожданный внук. — Такой милый, правда? Гермиона потрясённо стояла у порога, вцепившись в сумку. Она ни разу в жизни не чувствовала такого стремительного желания одновременно заорать на кого-нибудь, упасть в обморок и начать писать жалобу в Комитет по контролю за опасными существами. — Хагрид, — заговорила она, стараясь быть вежливой, — ты же не можешь держать дракона. Это незаконно. Это… это крайне опасно! Тебя за это могут выгнать! Его нельзя держать в замке. Даже рядом! Но Хагрид только мечтательно вздохнул. — Ну что ты, Гермиона, он же ещё крошка. А как смотрит… Ой, ты бы видела, как он чихнул сегодня! Ему снятся сны, я уверен! В течение следующих дней ситуация становилась всё хуже. Дракон рос стремительно, как на дрожжах, выделяя всё больше дыма, копоти и огня. Гарри и Рон уже кашляли после каждой попытки зайти в хижину. Гермиона нашла в библиотеке запись о содержании драконов и заявила, что их нужно кормить куриными головами, добавлять в рацион смесь из угля и чеснока, иначе они начинают выделять токсичный дым. Хагрид был в восторге и только подкидывал кусков мяса в клетку, не обращая внимания на тревожный треск потолочных балок. Наконец, Гермиона настояла на решении: нужно избавиться от Норберта. Выход нашёлся быстро — Чарли, старший брат Рона, работал в Румынии и мог бы позаботиться о малыше. Они написали письмо, и в полночь однажды получили ответ: дракона можно передать на самой высокой башне Восточного крыла, где Билл договорился с друзьями-драконологами о встрече. Всё шло по плану. До тех пор, пока не появился Невилл. Он ворвался в гостиную в панике, увидев, как они крадутся к выходу скрытые наполовину под Мантией-невидимкой, и начал требовать объяснений. Он был готов бежать к МакГонагалл. Гермиона, вздохнув, вытащила палочку, и, прежде чем Невилл успел что-либо сказать, произнесла: «Остолбеней». Он замер с открытым ртом и упал лицом на ковер. — Ты правда его оглушила? — прошептал Рон. — Даже я так не смог бы. — Он бы всё испортил, — буркнула Гермиона, натягивая мантию. — Это было необходимо. Под покровом ночи, затаив дыхание, они добрались до башни. Передача прошла успешно, но, когда они повернули обратно, мантия уже была в сумке, Гарри выдохнул с облегчением — и вдруг раздался медленно разлетающийся, режущий голос: — Так-так-так… Что это у нас тут. Из тени выступила профессор Лестрейндж. Она стояла в полумраке, руки в перчатках, тёмное платье ловило ветер, каблуки, казалось, даже не касались каменного пола. Глаза — тот самый чёрный оникс — лениво, но точно зафиксировались на каждом из них. — Золотой мальчик Поттер, рыжий Уизли и… гря… — она чуть прищурилась, — магглорожденная Грейнджер. Очаровательно. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Лестрейндж смотрела не столько с осуждением, сколько с лёгким интересом. Будто они были не учениками, а подопытными животными, которых вдруг застали за любопытным поведением. — По десять баллов с каждого. И разумеется, наказание. Запретный лес звучит как прекрасное место для размышлений о ночных прогулках, не так ли? И только когда они уже молча возвращались в башню, осознав, что на следующий день им придётся идти в Запретный Лес. Также оказалось, что Драко Малфой тоже был пойман за нарушением комендантского часа — тем же самым профессором Лестрейндж. И теперь он тоже отправлялся с ними. Наказание за незаконную передачу дракона официально вошло в школьную хронику как «ночное патрулирование Запретного леса в сопровождении лесничего». Гермиона не была уверена, что им повезло. Впрочем, хуже всего было то, что она понятия не имела, что именно Лестрейндж делала в ту ночь в коридоре Восточного крыла — и почему появилась так внезапно.***
Наказание в Запретном лесу началось с холода, который медленно просачивался под мантии, поднимался по рукавам, стягивал плечи и заставлял Гермиону всё плотнее закутываться в ткань. Она не могла понять, как это вообще возможно — отправить четырёх учеников, первокурсников, в лес, где, как она прекрасно знала, водятся оборотни, огромные пауки и кто знает, что ещё. И всё это — в качестве школьного наказания. Инициатива, как и следовало ожидать, исходила от профессора Лестрейндж. В ней не было ни истерики, ни вспышки гнева, ни угроз — лишь тот холодный, отчуждённый тон, с которым она зачитывала решение, глядя на них так, будто они были подопытными экземплярами в кабинете Зельеварения. Особенно мерзко, вспоминала Гермиона, прозвучало, как она выделила слово «маглорожденная», будто пробуя его на вкус. Теперь они шагали по тропе — Гарри, Рон, Драко, она, а впереди, освещая путь фонарём, шёл Хагрид, хмурый, почти не разговаривающий. Клык брёл рядом, прижав уши, изредка повизгивая. Пахло гнилью, влажной хвоей и чем-то ещё — незнакомым, металлическим, чуть сладковатым запахом, который вызывал у Гермионы странную дрожь в затылке. Она шла рядом с Роном и с усилием старалась не обращать внимания на то, как её ноги цепляются за корни, как каждый шаг отзывается звонким эхом в груди. Внутри бурлило раздражение — на Хагрида, на Лестрейндж, на себя. — Только представьте себе, — выдохнула она, едва слышно, — профессор Защиты от Тёмных искусств отправляет детей в лес, где находят убитых единорогов. Куда мы вообще катимся? — Думаю, профессор Лестрейндж это не особенно волнует, — пробормотал Рон. — Она бы, наверное, и тролля на нас послала, если бы была возможность. У неё ведь и мимика не меняется. Как будто всё — часть плана. — Потому что, может, оно так и есть, — прошептала Гермиона, сжав губы. — Только никто ничего не знает, и это… это самое ужасное. Даже ее же племянник ей не помешал. Малфой в этот момент как раз шёл позади, рядом с Гарри. Он фыркнул, услышал, но не ответил. Впрочем, он уже давно держался от них отдельно — раздражённый, злобный, всё ещё пытающийся показать, что не боится. А по походке, по тому, как пальцы его белеют на рукояти фонаря, было видно — боится. Просто по-своему. Хагрид остановился и повернулся к ним. — Значит так, — сказал он, указывая на тёмную тропу, уходящую вправо. — Мы разделимся. Гарри, ты идёшь с Малфоем. Клык с вами. Остальные — со мной. Гермиона чуть не выругалась вслух. Именно в этот момент, когда всё и без того казалось бессмысленным, опасным и откровенно чудовищным, они должны были идти порознь. Она посмотрела на Гарри — он чуть нахмурился, но кивнул. Драко молча пошёл вперёд, и фонарь в его руке дрожал, несмотря на все его усилия выглядеть уверенным. Клык уныло поплёлся за ним. — Нравится тебе это или нет, но ты слушаешься меня, Поттер, — пробормотал он. — И, если что-то выскочит — ты первый, кого оно съест. Я не шучу. Гарри ничего не ответил. Когда они исчезли за поворотом, Гермиона почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Она шагала рядом с Роном и Хагридом, вглядываясь в лес. Всё было не так. В воздухе висело ощущение чужого присутствия, что-то неуловимое, неприятное. Свет фонаря размывал контуры деревьев, превращая их в движущиеся тени, и всё в глубине леса казалось полным жизни — но не той, доброй, что можно встретить в Хогсмиде или на берегу озера, а какой-то… неправильной. Слишком тихой. Слишком насторожённой. Хагрид замер, опустил фонарь и указал на землю. Там в мху темнело пятно, словно разлитое чернило, но с металлическим блеском. Гермиона наклонилась и поняла, что это кровь. Серебристая. Единорог. — Опять, — пробормотал Хагрид, и в голосе его послышалась боль. — Уже третий за месяц. Он шёл вперёд медленно, осторожно, и Гермиона вдруг заметила, как напряжён его силуэт. Не просто грусть. Настороженность. Он чувствовал, что что-то не так. Рон шёл за ним, прижав к груди фонарь, и в какой-то момент прошептал: — А что, если это тот, кто охотится за камнем? Гермиона сжала губы. Она уже думала об этом. Но чем дальше они углублялись в лес, тем менее убедительными казались её собственные мысли. Всё стало куда более пугающим, чем даже разгадка философского камня. Вдруг, где-то в глубине леса, раздался крик. Высокий, отчаянный. Драко. А следом — громкий лай Клыка и топот ног. — Гарри! — выкрикнула Гермиона, но Хагрид уже бросился вперёд, мчась по тропе, сбивая с пути ветви и сучья. Они с Роном бросились за ним, запыхавшись и с трудом поспевая за его тяжёлым размашистым бегом. Они нашли их в небольшой прогалине. Драко дрожал, сидя на земле, его лицо было бледным как мел, а Гарри стоял между ним и чем-то… тем, что пряталось за деревьями. Что-то двигалось там, в тени. Что-то длинное, скользящее, и воздух рядом был словно разрежен — холодный и тянущий изнутри. В следующую секунду это исчезло. Тень растворилась. — Что вы видели? — хрипло спросил Хагрид, отгоняя Клыка. — Оно… пило кровь, — прошептал Гарри. — Оно наклонилось над телом. Единорог был ещё жив. Гермиона снова почувствовала дрожь в коленях. В голове мелькнула мысль: что бы это ни было, оно не просто охотилось. Оно собирало силу. Целенаправленно. Хагрид не стал ничего объяснять. Он только скомандовал возвращаться. И всю дорогу назад никто не проронил ни слова. Гермиона шла рядом с Гарри и всё пыталась мысленно разложить увиденное по полочкам, но у неё ничего не получалось. Ни одно заклинание, ни один учебник, ни одна из сотен прочитанных ею книг не давали ответа. Что-то пришло в лес. И оно не было частью обычной магической фауны. После этого обстановка в замке становилась напряжённее с каждым днём. Гермиона это чувствовала буквально на уровне кожи — в приглушённых разговорах за обеденным столом, в том, как Снейп прищуривался, глядя в сторону гриффиндорского стола, и в том, как профессора реже стали появляться в коридорах вне расписания. Атмосфера будто натянулась до предела, как струна, готовая лопнуть. Однажды вечером, когда Гермиона шла по коридору к библиотеке, она случайно услышала, как Рон, стоя под аркой с Гарри, взволнованно рассказывал: он якобы видел, как профессор Лестрейндж отчитывала профессора Квиррелла возле кабинета Прорицаний. Тон у неё был не резкий, а какой-то слишком тихий, пугающе ровный, но Квиррелл выглядел так, будто готов был провалиться сквозь пол. Они не разобрали слов, только услышали, как она сказала: »…это была твоя оплошность. Не забывайся, сопляк». Потом она ушла — плавно, будто скользнула по воздуху, ни разу не обернувшись. Квиррелл остался стоять с осунувшимся лицом, прижимая руки к шляпе. — Что это вообще было? — спросил тогда Гарри. — Почему она с ним вообще говорит? Он же преподаёт Маггловедение. Это вообще не связано с ней. — Она же Защита от Тёмных искусств, — мрачно заметил Рон. — Может, считает, что Квиррелл позорит её предмет? Но Гермиона чувствовала: дело в другом. Что-то в этом взаимодействии было неправильным. Как будто на поверхности всё выглядело логично, а под ней — какая-то запутанная паутина. Профессор Лестрейндж всё чаще вызывала у неё раздражение. Не потому, что была злой или несправедливой — наоборот, она действовала слишком идеально, слишком безукоризненно. Не срывалась. Не допускала ошибок. И именно это в ней злило. Она не вела себя как человек, а как механизм, заточенный под цель, о которой никто не знал. Однажды вечером, вернувшись с очередного визита к Хагриду, Гарри, Рон и Гермиона обсуждали, что делать с последними слухами об одном из подземных коридоров, когда Хагрид, помешивая что-то густое в котле, вдруг обронил: — Я говорил тому человеку с яйцом дракона. На каждого зверя есть способ, вот, скажем, на Пушка действует старая арфа, он под неё засыпает как младенец. — Арфа? — переспросила Гермиона, вытянувшись. — Какая арфа? — Ну, э-э, — замялся Хагрид, — не совсем так. Я вообще-то говорил о другой зверюге… Это неважно. Вы это забудьте. Я вам ничего не говорил, ясно? — Хагрид! — воскликнул Гарри, поднимаясь со скамейки. — Это… это ведь про ту собаку! Про трёхголовую! Ты же говорил, что она охраняет… — Тс-с-с! — зашипел Хагрид, оборачиваясь к двери. — Это секрет! Я сказал — секрет! И вообще, вам не стоит этим интересоваться. Это взрослое дело! — Но ты сам только что сказал! — Рон вскочил следом. — Ту собаку можно усыпить игрой на арфе, да? — Я ничего такого не говорил, — пробурчал Хагрид, наливая себе из котла. — И вообще, идите отсюда, пока я не пожалел, что вообще вас пустил. Гермиона уже не слушала. В голове пронеслось: кто-то может пробраться мимо Пушка, если знает, как. Арфа. Это ведь несложно. Любой волшебник может наложить чары, чтобы она заиграла сама. И если кто-то уже знает об этом — значит, защита взломана. Защита чего? Гарри и Рон тоже всё поняли. Через двадцать минут они уже проскальзывали обратно в замок, и Гермиона шагала чуть позади, сжимая в руке палочку, словно это могло защитить от надвигающейся неизвестности. Всё складывалось в какую-то пугающе стройную картину. Страж. Знание о нём. Лестрейндж. Снейп. Квиррелл. — Он уже там, — сказал Гарри, когда они наконец остановились у коридора на третьем этаже, запертого для всех учеников. — Снейп. Он давно всё знал. Он же в первый же день хотел попасть туда. — Тогда чего мы ждём? — Рон бросил взгляд на Гермиону. — Нас отчислят, — прошептала она, и в голосе прозвучало настоящее отчаяние. — Отчислят и, возможно, ещё и посадят под домашний арест на всё лето. — Если он заберёт то, что там спрятано, последствия будут хуже, чем отчисление, — сказал Гарри и посмотрел на неё, будто просил поддержки. И она кивнула. Они прокрались в коридор. Гермиона чётко помнила, как Лестрейндж произносила одно слово на занятии, объясняя принцип обхода магических барьеров. Тогда это казалось просто очередной теоретической задачей. Теперь это стало ключом. Она прошептала его у дверей — и замки щёлкнули, открывая путь. Арфа уже стояла в углу. И играла. Сама. Спокойная, медленная мелодия, будто колыбельная для чудовищ. И на полу — спящий Пушок. Огромный, с тяжело поднимающейся грудной клеткой, уткнувшийся носами в свои лапы. — Быстрее! — прошипела Гермиона, и они бросились к люку, ведущему вниз. Всё внутри сжималось — но не от страха, а от предчувствия чего-то огромного, чего они ещё не могли до конца понять. Падение через люк оказалось не таким болезненным, как Гермиона ожидала, но и приятного в нём было мало — холодная темнота обволакивала, дёргая вниз, в вязкую пустоту, пока они один за другим не рухнули на что-то мягкое, скользкое и в то же время тугое. Первое, что она ощутила — сырость. Второе — зловещий шорох, обволакивающий ноги. Она вскрикнула, но тут же услышала, как Гарри рявкнул: «Свет! Быстро!» Она не задумывалась ни секунды. Вспомнив строчку из книги «Флора и фауна тёмных лесов Британии», которую читала в ту же неделю, она подняла палочку и чётко произнесла: «Люмос Солем!» Из конца палочки вырвался яркий, резкий, почти солнечный свет, от которого всё пространство вокруг них залилось сиянием. Дьявольские силки, которые уже начали обвивать их лодыжки, отпрянули, зашипели, как змея, и попятились к углам комнаты, тянущиеся лозы свернулись, будто не хотели сгореть от этого света. — Молодец, Гермиона, — сказал Гарри, тяжело дыша. — Если бы не ты… — Всё нормально, — она выпрямилась, отряхивая юбку. — Но нам нужно идти дальше. Мы даже не знаем, сколько ещё впереди препятствий. Следующее помещение было огромным, каменным и безлюдным — на первый взгляд. В центре стояло что-то, что сначала показалось Гермионе скульптурой, но при приближении она увидела: это шахматные фигуры. Большие. С её рост. Каменные. И все расставлены на гигантской доске. Когда дверь за ними закрылась, фигуры ожили. — Мы должны сыграть, — сказал Гарри, хмурясь. — Я уверен, это и есть следующий шаг. — Только не говорите, что придётся стоять вместо фигур, — простонал Рон, но, конечно же, именно это им и предстояло сделать. Вскоре стало ясно: партия началась. Рон выбрал позицию коня, садясь верхом на каменную лошадь, в то время как Гермиона заняла место ферзя, а Гарри — ладьи. Их роли были не просто наблюдательными — каждая фигура двигалась с ними вместе, откликаясь на команды, которые отдавал Рон, бледный, но удивительно сосредоточенный. — Пешка на Е4, — произнёс он, и фигура двинулась. — Гермиона, держи левый фланг. Гарри, если нас обойдут справа — бей вперёд. Мы должны прорвать центр. Игра длилась мучительно долго. Фигуры сражались друг с другом по-настоящему: с грохотом разбиваясь, падали, словно живые. Гермиона едва не потеряла равновесие, когда слева от неё в пыль рассыпалась чёрная башня. Она видела, как Гарри сдержанно стиснул зубы — он понял, как легко кто-то из них может пострадать. Когда они, наконец, подошли к последней фазе, Рон шумно выдохнул. — Мне нужно пожертвовать собой. Тогда Гарри сможет поставить мат. — Что?! — Гермиона повернулась к нему. — Нет, ты что! Это не… — Это единственный способ, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Я знал, что так будет. Гермиона, Гарри, вы должны закончить игру. Всё будет нормально. Он даже усмехнулся, но это выглядело жалко. — Конь на G5, — произнёс он, и его фигура рванулась вперёд. Через мгновение в неё врезалась чёрная ферзь. С ужасающим грохотом фигура Рона рухнула с коня и осталась лежать на доске. — РОН! — вскрикнула Гермиона и бросилась к нему, но Гарри остановил её. — СТОЙ! Если сделаешь ход, мы проиграем. Он жив. Смотри — он дышит. Нам нужно идти. — Но… — Он пожертвовал собой, чтобы мы могли пройти дальше. Гермиона, пожалуйста. Стиснув губы, она кивнула. Сердце било тревогу, в груди всё сжалось. Но она знала, что Гарри прав. Они закончили игру, поставив мат, и продолжили путь. Следующая комната была пугающе тиха. Никаких ловушек, никаких монстров. Только стол с бутылочками и запиской. Гермиона подошла первой, прочитала загадку. Логика. Алкоголь. Яд. Проход. Возврат. — Это моё, — сказала она. — Это не магия. Это задача. Она села. Прошло несколько минут. Гарри молча ждал, сжимая в руках палочку. Наконец, Гермиона встала, взяла одну из маленьких бутылочек и протянула ему. — Вот это тебе. Она даст пройти вперёд. А эта — чтобы я могла вернуться обратно. Остальные — яд. — Гермиона… — Нет, Гарри. Ты должен идти один. Тут только одно зелье, чтобы пройти дальше. Я вернусь к Рону. Кто-то должен о нём позаботиться. И… я не хочу, чтобы он проснулся и никого не увидел. А ты… иди. Быстрее. Пока не поздно. Он кивнул, сжал её руку, на секунду задержал взгляд — в нём было что-то большее, чем просто благодарность, но она не дала себе прочитать это до конца. — Удачи, — прошептала она. Он выпил зелье и исчез в огне. Гермиона осталась одна. Всё стихло. Она посмотрела на бутылочку в своей ладони, затем — на дверь, откуда они пришли. Шум шахматной битвы давно исчез. Было только сердце, бьющееся в горле, и тело Рона, недвижимое на каменной доске. — Потерпи, — сказала она ему. — Я с тобой. И в этот момент ей было не важно, что где-то внизу Гарри встречается лицом к лицу с опасностью. Не важно, что профессор Лестрейндж, возможно, знала об этом ходе событий с самого начала. Что все их шаги могли быть лишь частью чего-то большего. Сейчас — главное было остаться. И не отступить. Спустя, как казалось, вечность скрип двери отозвался эхом в гулкой шахматной зале, Гермиона подняла голову с плеча Рона, не сразу сообразив, где она. Сначала был только хруст шагов по каменному полу, потом — голос. Резкий, полный укора. — Мерлин всемогущий, Грейнджер, Уизли… Что, по-вашему, вы делали? Где Поттер? Профессор МакГонагалл стояла в проёме, сжимающая в пальцах мантию так, будто одной этой тканью могла сдержать прилив негодования. Лицо её было необычно бледным. Рядом, в тени арки, появилась фигура в чёрном. Высокая, грациозная, она ступала почти бесшумно, словно не касалась пола вовсе. — Мы… Гарри пошёл один. Это профессор Снейп. Мы думали, что… что он хочет забрать Камень! — выпалила Гермиона, вскакивая. Она почувствовала, как дрожат пальцы, и сжала кулаки, чтобы это не было так заметно. — Мы не могли просто сидеть и ждать. — Это абсолютно недопустимо, — отрезала МакГонагалл. — Проникновение в охраняемые помещения, нарушение порядка, использование заклинаний, превышающих уровень вашей подготовки… Уизли, он жив? — Да, кажется, сотрясение и… он ударился о доску. Но дышит. — Я вызову мадам Помфри, — произнесла МакГонагалл и, не дожидаясь подтверждения, развернулась на каблуках, оставив за собой резко пахнущий след чернильной розы. Гермиона перевела взгляд на профессора Лестрейндж. Та не приближалась, не бросалась к ученикам, как это сделала МакГонагалл. Она стояла в полутьме, с руками, сложенными на груди, и пристально разглядывала Гермиону, как будто та была сложной головоломкой. — Вы прошли через дьявольские силки, шахматную партию, логическую задачу и… оставили Поттера одного в последнем зале? — проговорила она негромко, с холодным интересом в голосе, как будто уточняла детали сложной научной теории. — Я… мы не могли пройти вместе. Только один мог продолжить. Я осталась с Роном, — сказала Гермиона, отчётливо ощущая, что каждое её слово оценивается. — И вы уверены, что именно Снейп хотел забрать Камень? — Все указывало на него! — Гермиона почувствовала, как возмущение начинает закипать. — Он всё время что-то вынюхивал, устраивал допросы, проклятие на метле Гарри во время матча… — Мисс Грейнджер, — Лестрейндж сделала шаг вперёд, голос стал чуть мягче, но от этого только настораживающим. — Вы в сильнейшем стрессе, подверглись опасности. Вы говорите быстро и не всегда последовательно. Это нормально. Но, пожалуйста… отдышитесь. Ваша задача — сейчас — прийти в себя. — Но… — Доверьтесь мне, — профессор Лестрейндж склонила голову набок, а глаза её блеснули. — Вы сделали всё, что могли. И, как я полагаю, намного больше, чем должна была сделать первокурсница. И хотя в голосе не было насмешки, Гермиона вдруг ощутила, будто это замечание — и похвала, и приговор одновременно. — Я… да, хорошо, — пробормотала она и снова опустилась рядом с Роном. Его лицо было бледным, веснушки казались почти рыжими на белоснежной коже. Она поправила ему шарф, сама не заметив, как руки её задрожали. — Что-то не так? — голос Лестрейндж раздался слишком близко. Гермиона вздрогнула: та уже стояла совсем рядом, почти касаясь её плеча. — Всё в порядке. Просто… я думала, что это конец. Что он не очнётся. Что Гарри… — Уверена, что Поттер в надёжных руках, — уверенно произнесла Беллатрикс, и Гермионе на миг почудилось, что в этом голосе есть нотка чего-то слишком личного — как будто она говорила не о Гарри. Или не только о нём. Минут через десять появилась мадам Помфри с носилками, которые сама же и заколдовала, чтобы те плавно зависли в воздухе. Её лицо было, как всегда, озабоченным и сосредоточенным. Когда она взглянула на Гермиону, голос стал мягче: — Вы тоже должны лечь. Я не шучу, мисс Грейнджер. Ваши нервы сейчас как тонкая паутина. Гермиона хотела возразить, но вместо этого кивнула. И только когда Рона унесли прочь, она позволила себе немного ослабить контроль. Не плакать, нет. Но дыхание стало неровным, а плечи — тяжёлыми. — Пойдёмте, — сказала МакГонагалл, возвращаясь. — Вы оба дадите объяснения директору утром. И никакой учёбы до конца недели. И, мисс Грейнджер… — Да, профессор? — Я не знаю, хвалить ли вас или отчитать. Но вы… удивительно смелы. Лестрейндж не сказала ничего. Она лишь обменялась с МакГонагалл долгим взглядом, в котором плескалась усталость, брезгливость, но и нечто ещё. Как будто каждая из них помнила другую совсем иной — и прошлое между ними всё ещё не отпустило. Но сейчас они были на одной стороне. Идти к больничному крылу оказалось труднее, чем Гермиона думала. Коридоры плыли, колени подкашивались. В какой-то момент она опёрлась на стену, и тут профессор Лестрейндж, появившаяся словно из ниоткуда, подставила ей руку. — Осторожно. — Спасибо. — Пожалуйста. Это было почти обычное слово. Почти. Когда они вошли в крыло, Гарри уже лежал на кровати. Лицо его было бледным, дыхание — ровным, но слишком поверхностным. У изголовья стоял Дамблдор, и впервые за весь год Гермиона видела его по-настоящему тревожным. Но это уже не было её заботой. Не сейчас. Ей хотелось только одного — сесть, закрыть глаза, чтобы всё это исчезло. Но перед тем, как сон накрыл её, Гермиона уловила взгляд Лестрейндж. Тот самый: изучающий, холодный и непроницаемый. И в нём был вопрос. Почему именно ты, Гермиона Грейнджер? И она сама пока не знала, есть ли на это ответ.***
Палата в больничном крыле освещалась мягким золотистым светом, словно сквозь окна лился не обычный дневной свет, а свет из какого-то другого, более тёплого и безопасного мира. Гарри лежал на белоснежной постели, подушки взбиты, вокруг — целая горка коробок с леденцами, шоколадными лягушками, мармеладными слизнями и шипучими конфетами. Некоторые ученики присылали письма, кто-то оставлял пергаменты с рисунками, кто-то даже целый торт — от одного из близнецов Уизли, судя по приклеенной к коробке записке с их фирменной шуткой про фальшивые заклинания. Гермиона сидела у кровати Гарри, плотнее запахнув на плечах одеяло — мадам Помфри, хоть и не настаивала, всё же бросала на неё косые взгляды каждый раз, когда та снова и снова отказывалась уйти в спальню. Рон в полусидячем положении на соседней койке жевал пастилу и изредка морщился — не от сладостей, а от боли в боку: доска на волшебных шахматах, оказывается, бьёт сильнее, чем метла по спине. Гарри, хотя и выглядел уставшим, впервые за последние дни улыбался — слабо, по-детски, но искренне. Он как раз заканчивал рассказ — тихим голосом, почти шёпотом, будто боялся, что кто-то из взрослых может услышать. — …И когда я дотронулся до него — до Квиррелла, — голос Гарри стал тише, он отвёл глаза к потолку. — Его кожа… она начала гореть. Прямо у меня на глазах. Он пытался прикоснуться ко мне, но не смог. Я видел, как его лицо стало будто трескаться. Потом всё померкло. — И ты очнулся уже здесь? — спросил Рон, немного приглушённо, с полным ртом ирисок. — Нет. Там был Дамблдор. Он… он появился откуда-то сразу после того, как Квиррелл… исчез. Я не помню, как именно. Он сказал, что камень теперь уничтожен. Что Николас Фламель согласился, и… — И Волан-де-Морт не вернётся? — перебила Гермиона, впервые за долгое время выпрямившись на стуле. — Навсегда? Гарри помолчал. Он выглядел старше — не потому, что вырос, а потому что слишком многое увидел. И то, как он смотрел на Гермиону и Рона — с какой-то тихой серьёзностью, — показывало, что он сам в это не до конца верил. — Дамблдор сказал, что… Волан-де-Морт пока слаб. Но он ещё где-то там. Прячется. И он вернётся, если найдёт способ. — Ну конечно, — выдохнула Гермиона, не с иронией, а с почти беззвучной тревогой. — Это же всегда так. Зло… не умирает просто так. Оно… перетекает. — Вот именно, — кивнул Гарри. — И… оказывается, Квиррелл всё это время… он… носил Волан-де-Морта в себе. На затылке. Ты представляешь? Рон чуть не подавился. — Прямо под тюрбаном?! Ужас… А ты помнишь, как он всё время чесал его? Вот честно, я думал, что у него вши. Гермиона не удержалась от смешка. Хотя смех был нервным. — И это он тогда, в лесу? Тот, кто пил кровь единорога? Гарри кивнул. Он опустил взгляд, рассматривая край простыни, как будто боялся вновь встретиться с этим воспоминанием. — Дамблдор сказал, что в тот момент Волан-де-Морт был слишком слаб, чтобы полностью вернуться. Что кровь единорога давала ему силы, но была проклята. И поэтому ему нужен был Камень — чтобы восстановиться полностью. — И всё это… — Рон замолчал, почесал затылок. — Всё это время мы думали на Снейпа. А он… — Он пытался защитить Гарри, — закончила за него Гермиона, тихо. — Ты помнишь матч по квиддичу? Он колдовал, чтобы снять заклятие. А я… я… — …подожгла ему мантию, — напомнил Гарри, и впервые за рассказ они рассмеялись. Смех был облегчённым, нервным, но он звучал. — Так, — раздался где-то у двери негромкий голос мадам Помфри. — Пять минут, и вы уходите. Гарри нужен покой. — Мы уходим, уходим, — закивал Рон. — Только… Гарри, ты в порядке? — Уже да, — ответил тот, улыбаясь. — А вы? — Я — нет, — Гермиона встала, подобрала мантию. — Моя уверенность в логике и здравом смысле мира покинула меня. Наверное, навсегда. — Ну хоть ты теперь не думаешь, что все взрослые всегда правы, — сказал Рон с кривой усмешкой. — Один Снейп чего стоит. А профессор Лестрейндж… я не могу понять. Она… — …смотрела на нас так, будто мы шахматные фигуры, — добавила Гермиона. — Особенно на меня. Знаете, иногда кажется, будто она что-то знает. О каждом. Больше, чем должна. Гарри хотел что-то сказать, но промолчал. Он не был уверен, стоит ли делиться, что в зеркале Еиналеж он снова видел родителей — но в отражении рядом с ними стояла фигура, которую он сначала не узнал. Высокая, в чёрном, с лицом, которое трудно было рассмотреть. Только глаза. Чёрные. Точно такие же, как у Лестрейндж. Может, это просто его воображение. А может, нет. Когда Гермиона и Рон вышли, Гарри остался один. На секунду показалось, что комната опустела — но потом зашуршали шторы, и кто-то прошёл вдоль коек. Высокая фигура остановилась рядом с его кроватью. — Поттер. Он открыл глаза. Профессор Лестрейндж. — Вы спасли школу и, вероятно, мир. Храбро. Но… глупо. Вы чуть не погибли. — Я знал, что кто-то должен. И я… — Да. Конечно, вы знали. — Она склонила голову. — Глупость и храбрость часто идут рука об руку. Это делает вас опасным. В том числе для себя самого. Она развернулась, но прежде, чем уйти, добавила: — Следующий год будет… другим. Надеюсь, более безопасным для вас.***
Большой зал сиял в вечернем свете, словно был наполнен звездным небом — свечи плыли под потолком, как в первый день учебного года, и свет их отражался в начищенных кубках, посуде и глазах учеников, сидящих за своими факультетскими столами. Под сводами было шумно, весело, в воздухе витал сладкий запах тыквенного пирога, свежесть клубничного сока и лёгкий восторг окончания учебного года. Это была не просто трапеза — это было настоящее прощание с Хогвартсом до осени. Последняя возможность снова почувствовать себя частью чего-то большего, чем просто школа. Гермиона сидела между Гарри и Роном за столом Гриффиндора. Скатерть в золотых и алых цветах слегка топорщилась из-за груды пирожков, и она то и дело подбирала со скатерти перо, которым пыталась дописать несколько прощальных заметок в свой дневник. Ей было странно осознавать, что этот безумный, насыщенный год заканчивается — и, несмотря на всё случившееся, внутри было почти спокойно. Гарри выглядел лучше, цвет лица восстановился, а Рон, пережёвывая очередной лягушачий зефир, всё же нашёл в себе силы закинуть шутку в сторону Перси, который, как всегда, слишком серьёзен и прямо сидит. Дамблдор встал за преподавательским столом. Речь была ожидаемой, но в ней, как всегда, чувствовался особый ритм, своя мелодия. Он говорил о храбрости, о верности, о том, что иногда даже один выбор меняет всё. В зале стихли даже первокурсники. — …и за необыкновенную храбрость и самопожертвование, проявленные в подземельях школы, за то, что они сделали не шаг в сторону, а шаг вперёд — туда, где могли погибнуть, но остались верны своим друзьям… я хочу присудить пятьдесят очков мисс Грейнджер. Грянули аплодисменты, и Гермиона вспыхнула от смущения. Она сидела, выпрямившись, но глаза её были устремлены в стол, как будто она рассматривала крошки пирога. — Пятьдесят очков мистеру Уизли, — продолжил Дамблдор, — за то, что он, невзирая на страх и боль, сыграл шахматную партию жизни… и выиграл. Рон широко распахнул глаза, как будто не верил, что его подвиг действительно удостоился внимания. Фред и Джордж грохнули по столу кулаками, крича: «Так держать, Ронни!» — И, наконец, — Дамблдор замолчал на миг, посмотрел в сторону Гарри, — сто очков мистеру Поттеру. За редчайшее из качеств — способность защищать добро, даже если не уверен, что сам выживешь. За смелость, которая не в силе, а в сердце. Буря оваций захлестнула гриффиндорский стол. Где-то в углу даже Невилл пробормотал что-то, похожее на «ничего себе», а профессор МакГонагалл сдвинула очки на нос и сдержанно, но заметно гордо кивнула в сторону трио. Когда директор добавил финальные очки, магическая таблица над головами всех учеников изменилась: зелёные камни Слизерина, казалось, потускнели, а красно-золотые огоньки Гриффиндора вспыхнули, словно на закате. Победа. Гермиона радовалась вместе с остальными — хлопала, улыбалась, даже немного визжала от восторга вместе с Лавандой Браун. И всё же… где-то на периферии взгляда она заметила: профессор Лестрейндж сидела за преподавательским столом совершенно неподвижно, как каменная статуя, опершись локтем о край стола и слегка склонив голову. Её взгляд, холодный, почти ленивый, был устремлён не на Дамблдора, не на таблицу очков, даже не на зал, а на Гарри Поттера. И когда тот, улыбаясь, повернулся к Гермионе, чтобы что-то сказать, взгляд Лестрейндж перешёл… на неё. Гермиона вздрогнула. Не от страха — нет. Это было что-то другое. Как будто её весеннюю эйфорию аккуратно подрезали ножом. В этой тишине, между аплодисментами и смехом, между глотком тыквенного сока и восхищёнными словами Ли Джордана, она почувствовала… наблюдение. Лестрейндж что-то чертила в блокноте. Не торопясь. Словно давно знала, что именно нужно записать. А затем подняла глаза, почти улыбнулась уголком губ — не Гермионе, не кому-то конкретно, а скорее себе — и снова опустила взгляд. Поезд «Хогвартс-экспресс» увозил учеников обратно в Лондон. Гермиона, прижавшись щекой к прохладному стеклу, смотрела, как поля сменяются лесами, и всё думала о следующем годе. О книгах, которые она хотела прочитать летом. О том, как много всего они узнали. И — о странной, бессловесной сцене в Большом зале. — Всё равно, — сказала она, не отрывая взгляда от окна. — Это было лучшее, что могло с нами случиться. — Ты о чём? — переспросил Рон, который только что проиграл Гарри в «волшебные шахматы на коленке» с помощью конфет Берти Боттс. — О Хогвартсе, — ответила Гермиона. — О нас. Тем временем, в глубине кармана платья, где всегда лежал блокнот профессора Защиты от Тёмных искусств, чернила только что впитались в свежие строки:«Грязнокровка, Уизли и Поттер. Друзья. Ситуация с камнем — провал. Но она сблизила их. Вероятно, грязнуля была мозгом всего этого театра уродцев. И из-за неё. Только из-за неё Лорд не смог вернуться в этот раз».
