Пятая переменная

«Потомки грязи снова сбились в кучку: вездесущая выскочка с лицом библиотечной мыши, рыжий кретин с вечно открытым ртом и их драгоценный мальчишка со шрамом, которого Хогвартс с завидным упрямством продолжает таскать на руках, будто он сделал хоть что-то значительное. Грязнокровка врёт, что умна. На деле — просто упорна, как навозная слизь. Рыжий — лишён ума и цели, как и полагается шестому сыну вшивого племени. Поттер… Поттер может быть полезен. Если вытянуть из него всё ненужное. Остальное — сжечь».

— из личных записей Беллатрикс Лестрейндж, сентябрь 1992 года

Лето у Грейнджеров выдалось на удивление тёплым, и Гермиона, вместо того чтобы бесконечно перелистывать учебники, большую часть дней проводила в саду, устроившись с книгой в гамаке, где между строк «Истории Хогвартса» порой замечала в небе пролетающих сов. Первая неделя прошла в возбуждённой переписке с Роном. Он подробно описывал, как Фред и Джордж пытаются приколдовать новую дверь в свою комнату, которую нельзя открыть снаружи, если не назвать пароль (по их задумке — «Рон вонючка»). В ответ Гермиона писала, что это типичный образец магии низкой зрелости, но при этом всё равно хихикала, когда сворачивала письмо и давала сове кусочек сухарика. Второе письмо она отправила Гарри. Потом ещё одно. И ещё. С каждым днём становилось всё страннее — ни ответа, ни строчки. Сова возвращалась на следующий день уставшей, как будто не нашла адресата. Гермиона пыталась объяснить это тем, что, возможно, на Тисовой улице стоит защита. Или тётя Петуния просто не подпускает сову к окну. Но беспокойство всё равно росло. На четвёртой неделе Рон в письме написал, что тоже не получил от Гарри ни слова. Он не знал, в порядке ли тот, и всерьёз начал думать, не заперт ли он в чулане под лестницей, как в прошлом году. Гермиона всерьёз рассердилась: она не понимала, как взрослые могут оставлять ребёнка в таких условиях. «Если Гарри снова держат взаперти, — писала она в ответ, — и никто, абсолютно никто из ваших не собирается вмешиваться, я полечу туда сама». Ответа она так и не получила. Но уже через пару дней сова принесла новую записку от Рона — с торжественным заголовком: «МИССИЯ «СПАСТИ ГАРРИ» ВЫПОЛНЕНА». Из неё Гермиона узнала, что Рон, Фред и Джордж украли летающий «Форд-Англию» мистера Уизли и ночью вытащили Гарри из дома Дурслей. Гермиона читала письмо, переминаясь на кухонном стуле, пока её родители переглядывались, слыша, как она бормочет: «Это же против всех правил Министерства!». А потом наступил день, когда она наконец увидела их. Он выдался тёплым, немного пыльным — таким бывает конец августа в Лондоне, когда воздух уже чуть тяжелее, но ещё не наполнен сентябрьской сыростью. Улицы кишели прохожими, но в самом сердце Лондона, спрятанный за старым кирпичным фасадом, «Дырявый котёл» жил своей отдельной жизнью. Здесь пахло поджаренной овсянкой, сушёной мятой и немного копотью, как в любой уважающей себя старинной волшебной таверне. Гермиона вошла в тёмное помещение, держа подмышкой аккуратную сумку, полную свежекупленных пергаментов и новеньких перьев. Она огляделась и сразу заметила Рона — тот, подпрыгивая на месте, махал ей с дальнего стола. Гарри сидел рядом, с растрёпанными волосами, уже в школьной мантии, и улыбался в её сторону. — Гермиона! — закричал Рон, сбивая с подноса какую-то кружку с тыквенным соком. — Ой… простите! Гермиона подошла и едва сдержала улыбку, увидев, что Гарри был жив и вполне в порядке, несмотря на их безуспешные попытки связаться с ним всё лето. — Гарри, с тобой всё в порядке? Я писала… много раз… — начала она. — Я знаю, — перебил Гарри, криво усмехнувшись. — Мне Добби не давал письма. Домовой эльф. Очень… назойливый. — Домовой эльф? — переспросила Гермиона, нахмурившись. — Почему? Зачем он вообще вмешивался? — Говорит, хотел меня защитить. От чего — не говорит, — вздохнул Гарри. — Но всё хорошо. Я рад, что мы снова вместе. Гермиона бросила взгляд на Рона, который кивал и жевал булочку с изюмом, явно не собираясь добавлять ничего к сказанному. Она прищурилась, но промолчала. Их ждала поездка в Косой переулок, и мысли уже вертелись вокруг школьных закупок. Косой переулок был, как всегда, шумным, сверкающим и полным запахов, от которых кружилась голова. Гермиона шла вперёд немного быстрее, чем остальные — она уже запомнила порядок лавок и знала, где искать «Флориш и Блоттс», книжную лавку, которую она так обожала. Когда они вошли внутрь, толпа почти перекрывала проход. Книги были вывалены горками, шуршали в воздухе сами собой, а в центре на подиуме стоял Гилдерой Локхарт — ослепительно улыбающийся, в бирюзовой мантии, размахивающий томом «Год с гулгульским привидением». — Это издевательство, — пробормотал Гарри, едва Локхарт с широкой улыбкой подмигнул толпе. — Я его видел в газетах. Он вечно в какой-то рекламе. — Он на самом деле писал про оборотней, — возразила Гермиона, хотя голос её звучал неубедительно. — И про ётунов в Скандинавии… — Да брось, — буркнул Рон. — Он и йоулупукки бы победил, если б тот вышел с поднятыми руками. В этот момент Локхарт заметил Гарри и, к изумлению троицы, объявил: — Поттер! Ах, Гарри Поттер! Дамы и господа, герой нашего времени. Вот он — икона нового поколения. Не упустите шанс получить автограф от нас обоих! И, прежде чем Гарри успел отказаться, Локхарт обнял его за плечи и протянул журнал, который какой-то фотограф уже щёлкнул в тот же миг. Гермиона, видя, как Гарри мечется глазами, как будто ища путь к бегству, поспешила вмешаться. — Профессор Локхарт, вы назначены преподавателем маггловедения, верно? — спросила она, решив отвлечь его. — Да, к сожалению, — скривился тот. — Профессор Дамблдор наотрез отказался от идеи сделать меня преподавателем Защиты. Видите ли, позиция уже занята. И тут голос с ледяной точностью прорезал суету зала. — Да, и, полагаю, останется таковой, пока Хогвартс нуждается в настоящей защите, а не в рекламных слоганах, — раздалось от книжной полки. Гермиона обернулась. Профессор Лестрейндж стояла рядом с витриной, поглаживая корешок какого-то старинного тома. Волосы её были аккуратно зачёсаны назад, глаза холодно блестели в полумраке. Она смотрела на Локхарта так, как смотрят на неуместную пыль на перчатках. — Беллатрикс, — сухо сказал Локхарт, — всегда приятно видеть коллегу. — Взаимно, — прозвучало в ответ почти ласково, но Гермиона отчётливо уловила отраву в этих словах. Рядом, из-за стойки, показались Люциус Малфой и его сын. Драко моментально скривился, увидев троицу. — Смотрите, это же Поттер и его свита, — протянул он, глядя на Гермиону с пренебрежением. — Как обычно, цепляется к магии, как щенок к ботинку. — Заткнись, Малфой, — буркнул Рон, но Люциус уже тоже обратил на них внимание. — Джиневра Уизли, насколько я понимаю, — произнёс он, подойдя слишком близко к девочке, которая стояла у полки, рассматривая книгу. — Оставь её, Люциус, — безо всякого выражения произнесла Беллатрикс. — Ты ведь знаешь, как раздражает, когда взрослые мужчины нависают над детьми. Особенно над маленькими девочками. Люциус посмотрел на неё с той самой снисходительной усмешкой, которую, казалось, он копировал с портрета прадеда. Но Беллатрикс даже не дёрнулась. Между ними что-то промелькнуло — нечто почти ощутимое, тяжёлое, древнее, как фамильные клятвы, которые оба презирали. — Всегда приятно пообщаться, Беллатрикс, — сказал он тихо. — Чаще всего я слышу это перед проклятиями, — ответила она. — Приятного дня. Гермиона в этот момент уже держала Джинни за руку, увлекая её прочь от центра внимания. И даже не заметила, как Беллатрикс стояла, поглаживая корешок книги, не глядя уже ни на Люциуса, ни на Локхарта. Только на неё. На Гермиону. А потом тихо, почти шёпотом, будто невзначай, произнесла: — Год будет интересным. Очень. Прошло несколько дней, и тёплый август неожиданно уступил место прохладе сентября. Утро первого числа выдалось хмурым, но на платформе 9¾ было, как всегда, шумно. Семьи толпились вокруг тележек с чемоданами, кошачьими переносками, совиными клетками и метлами. Миссис Уизли командовала семейством Уизли с привычной деловитостью, проверяя, у всех ли билеты, все ли взяли волшебные палочки, не забыл ли кто-нибудь школьную форму. Гермиона держала свою тележку чуть поодаль, стараясь не мешаться, и украдкой поглядывала на проход, через который уже проходили Фред и Джордж. Гарри с Роном, по её мнению, должны были быть следом. Они не могли опоздать. Они не должны были опоздать. Джинни стояла рядом с ней, немного нервничая, теребила подол мантии и сжимала в руках клетку с Пигвиджоном. Это был её первый год, и, хотя она старалась выглядеть уверенной, Гермиона помнила себя ровно год назад — такое же напряжение, то же ощущение, будто на грудь кто-то положил тяжёлый камень. — Они опаздывают, — тихо сказала Гермиона, оглядываясь. — Ты не видела Гарри с Роном? — Нет, — покачала головой Джинни, — я была с мамой. Думала, они уже в поезде. Но Гарри с Роном так и не появились. Последней на платформу проскользнула миссис Уизли, поправляя шляпку, и уже прозвучал последний звонок. Проводник махнул флажком, и пар заклубился под вагоном. Гермиона посмотрела на пар, потом снова на ворота, за которыми исчезали люди, и что-то в ней сжалось. Она снова и снова пересчитывала — всех ли видела? Фред, Джордж, Перси — да. Джинни с ней. А Гарри с Роном так и не появились. — Надо садиться, — сказала она, постаравшись, чтобы голос не дрожал. — Они, наверное… как-то попадут. Джинни кивнула, но было видно, что ей неуютно. Гермиона вздохнула и повела её к поезду. Повсюду толпились ученики: кто-то обнимался с родителями, кто-то прокладывал путь к вагону сквозь пёструю толпу первокурсников с растерянными лицами. Гермиона ловко пробралась к вагону и помогла Джинни втащить клетку, а затем и тележку. Свободное купе нашлось почти сразу — большая часть студентов уже разобралась по местам. Они устроились напротив друг друга, и Гермиона, сложив руки на коленях, взглянула на Джинни, которая молча гладила Пигвиджона по перьям, будто надеялась, что сова поделится с ней спокойствием. — Хочешь, я расскажу, как проходит распределение? — предложила Гермиона, и Джинни чуть подняла глаза. — Оно не страшное. Просто ты заходишь в Большой зал, там все сидят за столами… ну, почти все. Сначала распределяют новых. На табуретке — Шляпа, она говорит, и она слышит, что ты думаешь. Иногда даже спорит. — А она точно не ошибается? — спросила Джинни сдавленным голосом. — Я слышала… иногда она долго думает. — Да, думает. Со мной она тоже думала. Даже упомянула Когтевран. Но в итоге я попала на Гриффиндор. Потому что сказала, что не хочу на Слизерин. Шляпа это услышала. Джинни молчала, и Гермиона поняла, что той нужно время. Через несколько минут дверь купе снова отъехала в сторону, и в него заглянул Невилл Долгопупс — в руках у него была клетка с Тревором, которого он, как обычно, искал последние полчаса. — Привет, — сказал он, кивая обеим. — Можно к вам? В других местах — одни слизеринцы. — Конечно, — кивнула Гермиона, двигаясь. — Привет, Невилл. — Привет, Джинни, — добавил он, неловко улыбаясь. — Привет, — ответила она почти шёпотом. Невилл опустил клетку и сел, тяжело вздохнув. — Ты Тревора опять потерял? — уточнила Гермиона, улыбнувшись. — Ага, — буркнул Невилл. — На этот раз он заполз в багажный отсек и спрятался за чемодан Перси. Тот чуть меня не проклял. Ещё и тётя Августа прислала мне книгу — «Тысяча магических трав, грибов и зельеварных ингредиентов». Сказала, если я не стану лучшим по Зельям, она меня привяжет к котлу. Гермиона фыркнула, но Джинни наконец улыбнулась, хоть и на секунду. Поезд набрал скорость, колёса застучали увереннее, за окном потянулись знакомые пейзажи. В какой-то момент Джинни осторожно взглянула на Гермиону и спросила: — А ты правда читаешь все книги заранее? — Не все, — сказала Гермиона. — Только те, что обязательны. Ну… и ещё кое-что для себя. Иногда. Чтобы быть готовой. А потом — оказывается, что всё равно ничего не знаешь. И приходится учиться уже на практике. Например, с троллем. — С троллем? — удивлённо переспросил Невилл. — Ага, — ответила Гермиона. — Кто знает, что нас ждёт в этом году. Когда они прибыли на станцию Хогсмид, уже начинало темнеть. Холодный ветер с озера пробегал по платформе, шевеля мантии и волосы. Первокурсников, как всегда, собирал Хагрид, размахивая лампой и подзывая к себе. Джинни вскочила, взглянула на Гермиону — в её глазах снова промелькнула тревога, и Гермиона кивнула. — Всё будет хорошо. Просто иди за Хагридом. Он добрый. Он проводит вас. Лодки — это весело. Ты даже не заметишь, как окажешься перед замком. — А ты? Вы не на лодках? — Мы на повозках. Сами едут. Никто не знает, как. Джинни кивнула, сжала ремешок своей сумки и пошла к Хагриду, а Гермиона и Невилл двинулись в сторону повозок. Уже в темноте замок Хогвартс светился окнами, и, когда повозка качнулась на первом повороте, Гермиона вдруг почувствовала, как будто никогда отсюда и не уезжала. Всё снова на своих местах. Только Гарри и Рона не было рядом. И мысль об этом вновь сжала сердце. Тяжёлая карета качалась на влажной дороге, когда Гермиона села чуть боком, будто бы прислушиваясь к звукам за окном, хотя там, кроме шелеста веток и лошадиных копыт, не было ничего примечательного. Замок уже вырастал из мрака над лесом, будто приветствуя возвращающихся учеников своей чернильной громадой. Свет от витражей Большого зала стекал по мокрым камням мостовой, золотыми пятнами освещая ближайшие повозки. Гермиона вглядывалась в лица тех, кто шел по лестнице к входу, стараясь выцепить знакомые вихры или рыжую макушку, но всё было напрасно. Гарри и Рона нигде не было. Она вышла из кареты, неловко обогнала впереди плетущихся третьекурсников и, прижав к боку мешочек с учебниками, прошла мимо главных ворот. Возле колонн толпились преподаватели, наблюдая за порядком, — профессор Вектор кивнула ей, профессор Синистра поправляла шарф, беседуя с молодым ассистентом. МакГонагалл стояла у дверей, чеканя взглядом проходящих первокурсников. Ни одной рыжей головы, ни одной круглой очковатой тени. И это снова сжало сердце. В Большом зале, как всегда в первый вечер, не было видно потолка — тот, как зачарованный, точно повторял серое небо, покрытое кудрявыми облаками, словно вечер боялся полностью уступить ночи. Гермиона села на своё обычное место за столом Гриффиндора, огляделась: Парвати и Лаванда уже спорили о новых прическах, Симус что-то рассказывал Дину. Даже Невилл с довольным лицом устроился рядом с нею, но, кажется, понял, как она замкнута, и не стал заводить разговор. Когда процессия первокурсников вошла в зал, Гермиона вытянулась чуть выше, чтобы увидеть Джинни. Та шла ближе к началу шеренги, маленькая, напряжённая, но с приподнятым подбородком. Шляпа долго не колебалась. Стоило Джинни сесть, как та воскликнула «Гриффиндор!», и стол взорвался приветственными аплодисментами. Гермиона хлопала громче всех, даже если улыбка была чуть вымученной. Джинни села неподалёку, между Лили Крей и Томасом Кристофером, почти не дыша, с красным от волнения лицом. Застолье началось как обычно: блюда появились с лёгким шорохом, и вскоре воздух наполнился ароматами жаркого, тыквенного пирога и сливочного пюре. Но Гермиона ела рассеянно, ковыряя вилкой овощи. Время тянулось, а всё, что она могла, — это держать взгляд на пустых местах напротив. Обычно они сидели втроём. Обычно Рон вытирал руки о скатерть, а Гарри откидывался назад, смеясь над очередной шуткой Джорджа. Сейчас же — ни следа. Ни объяснений. Ни Дамблдора, ни Хагрида, ни профессора Стебль — никто не упомянул об их отсутствии. Наконец, двери распахнулись. МакГонагалл шагнула внутрь, и за ней, хмуро переступая порог, в зал вошли Гарри и Рон. Мгновенно по залу пронёсся гул — столы зашумели, ученики оборачивались, и даже Лаванда, забыв о новой причёске, вытаращилась. Гарри выглядел не хуже, чем после драки с троллем. Рубашка была перекошена, волосы в ещё большем беспорядке, чем обычно. Рон шёл позади, с кривым выражением лица, а в руке держал палочку, которую, как Гермиона сразу заметила, наполовину обмотала липкая лента. И выглядела она… криво. Совсем. МакГонагалл метнулась к ним сжатым движением. Голос её не был громким, но выражение лица — как у профессора, чьё терпение держится на последнем заклинании. — Мистер Уизли. Мистер Поттер. Мы обсудим это позже. Сейчас — за стол. Сию же минуту. Они кивнули, пробормотали что-то в ответ и поспешили к столу Гриффиндора. Рон сел с явным облегчением, схватил пирог и тут же засунул в рот половину. Гарри сел рядом, бросив взгляд на Гермиону — тот самый, виноватый, но с искрой «объясню потом». — Что случилось? — прошептала Гермиона, наклоняясь к ним. — Долгая история, — пробормотал Гарри. — Мы пытались пройти через барьер. Он не открылся. — Мы взяли «Форд-Англию» папы, — глухо добавил Рон с набитым ртом. — Он теперь, наверное, убьет меня… — Вы… вы что сделали?! — прошипела она. — Это же… вы… вы… — Гермиона, дыши, — сказал Гарри. — Мы в порядке. — А палочка? — она указала на обмотку. — Она треснута! Ты знаешь, что такое может быть при неудачном заклинании? Рон виновато кивнул. — Уже почувствовал, как она искрит. Гермиона прикусила губу. Сказать им всё, что она думала, значило устроить сцену на весь зал. Она оставила это на потом. Тем временем за преподавательским столом профессор Лестрейндж неспешно поднесла к губам бокал с чем-то тёмно-янтарным. Её взгляд скользнул по залу, но остановился не на Гарри. Не на Роне. А на Гермионе, чьи пальцы сжали край тарелки так, что костяшки побелели. Беллатрикс не улыбнулась. Она просто смотрела. В упор. Как будто сравнивала с чем-то, что уже видела раньше. Как будто это сравнение не удивляло её. И не пугало. Гермиона чуть вздрогнула, но не отвела взгляда. Ни сейчас. Ни под этим потолком, ни при этих свечах, ни с этим шумом вокруг. Потом — когда будет безопаснее. Потом — когда не будут смотреть. Потом — когда можно будет спросить: «Почему вы смотрите так, будто знаете обо мне больше, чем я сама?» В груди стояло ощущение ледяного напряжения, но она оставалась внешне спокойной, ровной. Лишь губы сжались тоньше, и рука невольно заскользила по манжете мантии, будто проверяя, на месте ли всё. Профессор Лестрейндж отпила, словно ничего не произошло, и повернулась к беседе с профессором Флитвиком. Зал снова наполнился разговорами, звоном столового серебра и шагами преподавателей, а Гермиона отпустила край тарелки, только когда по локтю потекло первое больное покалывание — до этого пальцы оставались сжаты в кулак. Утро началось, как положено: с шелеста перьев по пергаменту, с указаний профессора МакГонагалл, с расписаний, выданных каждому ученику — и Гермиона, как и в прошлом году, первой успела не только переписать своё, но и скопировать для Гарри с Роном. Даже если они этого ещё не знали. Она аккуратно вписывала дни и часы занятий, параллельно слушая, кто из преподавателей сменился, какие книги будут использоваться, кто будет вести факультативы. Всё, как обычно. Или почти. Письма с утра пришли, как всегда, с шумным хлопаньем крыльев. Гермиона, как обычно, не получила ничего — мама с папой писали редко, а письма были аккуратные, ровные, никогда не запечатывались воском, и уж точно не орали на весь зал. В отличие от того, что получил Рон. Он побледнел сразу. Даже не побелел, а посерел — как камень у подножья замка, холодный и мокрый. Письмо в его руках пульсировало, будто змея, готовая укусить. Все, кто сидел рядом, отодвинулись, предчувствуя спектакль. — Она… она прислала мне Громовещатель, — прошептал он. — Скорее открывай, — так же тихо проговорил Невилл. — А то будет хуже. Моя бабуля тоже однажды прислала такое письмо. А я совсем про него забыл. Так что было! Рон распечатал конверт. — РОНАЛЬД УИЗЛИ! — загремел голос миссис Уизли, словно громовой раскат ударил по самому потолку. Все ученики, даже старшекурсники, вздрогнули. — КАК ТЫ ПОСМЕЛ УГНАТЬ МАШИНУ?! МЫ БЕСКОНЕЧНО РАССЕРЖЕНЫ! ТВОЕМУ ОТЦУ НА РАБОТЕ УСТРОИЛИ РАЗНОС, И ЭТО ПОЛНОСТЬЮ ТВОЯ ВИНА! Гарри, закрыв лицо руками, пытался спрятаться, но безуспешно. Гермиона, хоть и старалась не смеяться, покраснела и отвернулась. Остальные ученики уже хихикали, а кто-то аплодировал. Но письмо ещё не закончилось. — ЕЩЁ ОДИН МАЛЕЙШИЙ ПРОСТУПОК — И МЫ НЕМЕДЛЕННО ОТПРАВИМ ТЕБЯ ДОМОЙ! — пауза. — Ах да. Джинни, детка, поздравляю с поступлением на Гриффиндор! Мы с папой так гордимся тобой! Тишина, воцарившаяся после того, как письмо сожгло само себя, была почти звенящей. Рон сидел, опустив голову, красный до ушей. Джинни, хоть и не показала виду, смотрела в сторону, сделав вид, что ест. Гермиона дотронулась до локтя Рона и шепнула: — Зато ты теперь знаменит. Даже больше, чем Гарри. Он уставился на неё, как будто не понял — шутит ли она. Но она уже сосредоточенно достала учебник по травологии. День продолжился как обычно. Гермиона на каждом уроке тянула руку, подсказывала Гарри, когда тот путал страницы, поправляла Рона, когда он неправильно нарисовал корень мандрагоры, и бралась за домашнее задание с тем энтузиазмом, будто от него зависела судьба Министерства магии. Всё было привычно. До тех пор, пока, в солнечный полдень после занятий, они не направились к квиддичному полю, где столкнулись с группой слизеринцев. Драко Малфой, сияющий новенькой метлой «Нимбус-2001», стоял с видом полководца на фоне выстроившихся позади игроков — все до одного в новенькой экипировке. Его отец, Люциус Малфой, стоял чуть в стороне, скрестив руки, окинув поле взглядом, будто оценивая стоимость земли. — О, посмотрите, — сказал Малфой, когда заметил Гарри. — Наш знаменитый ловец. Надеюсь, у тебя остался хоть один зуб после поездки в «Форде». — Что вы тут делаете? — вмешался Рон, нахмурившись. — Это тренировочное время Гриффиндора. — Да брось, Уизли, — протянул Малфой. — Мы просто демонстрируем новые мётлы. Папа счёл, что команде не помешает небольшая… мотивация. Все «Нимбусы-2001». А у вас, как я понимаю, всё ещё «Чистомёты» и «Кометы»? Очень… героично. — Зато никто в Гриффиндоре не покупал себе место в команде, — резко сказала Гермиона. Тон был спокойным, но твёрдым. И он сработал — Малфой повернулся к ней, медленно, словно не верил, что именно она это сказала. — Ах да. Ты, конечно, всё знаешь, поганая грязнокровка. Всё произошло за долю секунды. Рон вытащил палочку, воскликнул: «Ешь слизней!» — но та, треснув напополам, вздрогнула и выпустила заклинание прямо ему в лицо. В следующую секунду он согнулся, захрипел, и из его рта, словно сыплющиеся с полки книги, полетели слизни. Один. Другой. Ещё. — О нет! — воскликнула Гермиона и бросилась к нему. — Гарри, помоги! Его надо увести! — Отличное зрелище, — бросил Малфой и отступил, искренне смеясь. — Убирайтесь отсюда, — тихо, но жёстко сказал Гарри. — И не смей больше называть Гермиону так. Команда Слизерина медленно разошлась, а Люциус Малфой, не сказав ни слова, отправился за ними, оставив после себя лишь лёгкий аромат дорогого лосьона и прохладный холод презрения. Рона отвели в хижину Хагрида. Гермиона молчала, пока они шли, и лишь когда они уселись на скамейке, прошептала: — Они будут так делать всегда, если мы будем молчать. Каждый раз. Хагрид поставил перед ними чай, и в его взгляде было больше понимания, чем сочувствия. А Гермиона, пока Гарри успокаивал Рона, снова почувствовала на себе чьё-то внимание. Через стекло окна, сквозь солнечные блики, с дорожки у замка, в их сторону смотрела фигура в чёрном. Никаких движений, никакой угрозы. Только взгляд — выверенный, тяжёлый, как острый край кинжала. Беллатрикс. Стояла, будто случайно, и снова — только на неё. На следующее утро Гермиона встала раньше всех. Её тревожило нечто неуловимое — не громкие происшествия, не проклятия, не книги, которые она, конечно же, уже начала читать вперёд по расписанию. А именно то, как профессор Лестрейндж стояла на дорожке перед замком. Без движения. Словно ожидала чего-то. Или кого-то. И в этот раз, вопреки её привычке разложить всё по полочкам, Гермиона не могла определить, что именно вызвало холод в животе: прямой ли это был вызов или что-то совершенно другое. Занятия начались как всегда — с привычной беготни по лестницам, бесконечных переходов и суеты учеников, спешащих в нужные аудитории. Первый урок Защиты от тёмных искусств вызвал у Гермионы внутреннее напряжение ещё до того, как она вошла в класс. Лестрейндж, как и в прошлом году, вела себя сдержанно, чётко, даже строго, но в её методике было нечто… холодное. Не жестокость. Беспристрастность. Будто перед ней не ученики, а статистика. Сначала это раздражало — особенно когда она наотрез отказалась объяснять, зачем нужно знать о проклятии Империус на втором курсе, если его использование запрещено. Но профессор лишь скользнула по классу взглядом и медленно произнесла: — Потому что незнание, мисс Боунс, не избавит вас от последствий. Оно лишь делает их более вероятными. К Гермионе она, как ни странно, относилась терпимо. Даже, казалось, с каким-то снисхождением. Вопросы не перебивала, поправляла корректно, отмечала наблюдательность. Гермиона не могла понять — то ли профессор Лестрейндж уважала её за усердие, то ли рассматривала как пример «исключения», нарушающего её собственные принципы. Её раздражало это снисхождение, но в то же время оно притягивало. Особенно на фоне того, как с остальными учениками профессор не церемонилась. Драко, сидевший за первым рядом и нарочито громко комментировавший каждое упоминание магглов, поплатился за своё высказывание довольно быстро. Когда он в очередной раз повернулся к Гермионе и бросил ей: «Разве грязнокровки умеют читать древние руны?», класс замер. Профессор Лестрейндж молча подошла, встала у его парты и долго смотрела на него сверху вниз. Молчание длилось мучительно долго. Потом она резко выдернула у него пергамент и произнесла: — В следующий раз, мистер Малфой, прежде чем заикнуться о чьём-то происхождении, научитесь отличать заклинания третьего уровня от деревенских суеверий. Вы написали «Экспекто Петрификус». Это не просто ошибка. Это — позор. Она разорвала пергамент пополам и отдала половину ему. — На память. Вторую — передайте отцу. Пусть видит, во что он биологически инвестировал. Класс замер. Гермиона не могла не признать — эффект был потрясающий. Малфой побледнел, впервые в её памяти не нашёлся с ответом. Это был даже не удар по гордости. Это было мастерское разложение на молекулы. Гермиона посмотрела на профессора Лестрейндж по-другому. Впервые — без раздражения. Почти с уважением. На травологии с мадам Стебль всё было привычно. Гермиона с наслаждением окунулась в запах земли, пересаживала мандрагоры с Невиллом Долгопупсом, который, к удивлению всех, обращался с растениями так уверенно, как будто разговаривал с ними. В одной из грядок у них оказалась особенно упрямая мандрагора, и Гермиона, взяв её аккуратно за корни, помогла уложить её в новый горшок, придерживая, пока Невилл засыпал землю. — Ты и правда в этом хорош, — сказала она, снимая перчатки. — Я бы, наверное, так не смогла. — Бабушка говорит, что это из-за моей мамы, — тихо ответил он. — Она… тоже любила всё, что зелёное. Гермиона кивнула, не зная, что ответить. Были вещи, которые не лечились даже магией. Но в этой тишине, среди шороха листьев и парящих над клумбами светлячков, ей вдруг стало спокойнее. На маггловедении с Локхартом настроение резко изменилось. Гермиона сначала слушала с восторгом — она читала его книги летом, восхищалась историями. Но чем дальше шёл урок, тем чаще она начинала морщиться. Локхарт путал названия бытовых приборов, приписывал магглам изобретение телепатии на основе телефонных разговоров, а когда дошло до того, что он заявил, будто магглы в дождь «накрываются серебряными палочками, дабы притянуть к себе молнии, выражая тем самым уважение к силам природы», Гермиона не выдержала. — Простите, сэр, — подняла она руку, — но зонтики были изобретены в Китае и изначально делались из шёлка и бамбука. А вовсе не для того, чтобы выражать уважение молниям. И… по-моему, это даже опасно. Локхарт слегка осёкся, поправил волосы и произнёс с улыбкой: — Ах, мисс Грейнджер, как всегда, блистательная эрудиция! Возможно, вы захотите мне ассистировать на следующем уроке? Она вежливо улыбнулась, но про себя подумала, что на следующем уроке ей будет особенно важно сесть подальше. После занятий, в общей комнате, Рон всё ещё жаловался на заклинание и поглядывал на свою палочку, как на предателя. — Может, в ней что-то осело? — рассуждал он. — Или она… ну, не знаю… обиделась? — Рон, палочки не обижаются, — вздохнула Гермиона, обмакивая перо в чернильницу. — Но, если ты попытаешься снова направить её на кого-то без починки, последствия могут быть хуже слизней. Гарри сидел рядом, склонившись над домашкой, которую она помогала ему править. — Может, попросить у кого-то другую? — пробормотал он. — Или самому купить, — добавила она, но тут же спохватилась и мягко добавила: — Или взять в библиотеке книгу о ремонте магических предметов. Я помогу найти. Рон покосился на неё, будто хотел сказать что-то язвительное, но не сказал. Он знал — она не издевается. Просто всегда знала, что делать. А вечером, возвращаясь из библиотеки по коридору, ведущему к западному крылу, Гермиона снова ощутила тот же взгляд. Она знала, что не должна оборачиваться. Знала, что это покажет слабость. Но всё же мельком скосила глаза — и, как ожидала, увидела тонкую фигуру в тени колонны. Профессор Лестрейндж стояла спокойно, будто проверяя проход. И всё-таки смотрела. Не на охрану. Не на проходящих учеников. Только на неё. И в этом взгляде, как в первой строчке заклинания, уже скрывалось то, чего нельзя было ни перевести, ни понять. Только почувствовать. В итоге с того самого взгляда у колонны прошло почти две недели. Гермиона перестала говорить об этом даже самой себе, но то ощущение не растворилось. Оно стало фоном — как гул в ушах после громкого взрыва. Иногда она ловила себя на том, что слушает не слова преподавателя, а тишину между словами. И всё чаще — именно в классах Защиты от Тёмных искусств. Профессор Лестрейндж продолжала вести занятия хладнокровно, без единого лишнего жеста, будто бы не замечая, как её присутствие давит на аудиторию само по себе. И всё же, когда она обращалась к Гермионе, в голосе проскальзывала едва уловимая интонация — как будто проверяла не знания, а границы. Насколько можно приблизиться, прежде чем объект эксперимента это почувствует. Гермиона чувствовала. Но не говорила никому. И вот настал Хэллоуин. Днём занятия закончились чуть раньше, и весь Хогвартс постепенно начал наполняться пряным запахом тыквенного пирога, корицы, карамельных орешков и дымка свечей. Стены и потолок Большого зала были украшены целыми гирляндами из чёрных пауков, воздушных скелетов и парящих фонарей в виде черепов, а к потолку прикрепили целую сотню мерцающих летучих мышей. Даже привидения разошлись — особенно Мелани, Призрак из Сада: она витала в воздухе, осыпая всех лепестками мёртвой лаванды. Праздничный стол ломился от угощений, ученики ели, смеялись, подшучивали друг над другом. Рон с ожесточением вгрызался в куриную ножку, периодически поглядывая на свою всё ещё сломанную палочку, которую перемотал волоконцем от собственной мантии. Гарри был неразговорчив, а Гермиона пыталась сосредоточиться на вкусной еде, но не могла избавиться от ощущения, будто над ней висит нечто неясное. Чувство, похожее на то, которое бывает перед экзаменом: ты вроде бы всё учил, но будто бы пропустил главное. Когда пир стал подходить к концу, троица решила не задерживаться. Выйдя из Большого зала одними из первых, они свернули в сторону третьего этажа — короткой дорогой к гостиной Гриффиндора. Коридоры были полупустыми, гул шагов отдавался в каменных стенах, и даже портреты, казалось, затаили дыхание после слишком шумного вечера. Гарри шёл чуть впереди, Рон и Гермиона — рядом. Они переговаривались вполголоса, обсуждая праздничный пудинг, когда впереди показалась тёмная тень, распластанная у стены. Гарри остановился первым. — Эй… — только и сказал он, вытягивая руку, будто хотел кого-то остановить. — Смотрите. Стену, между двумя колоннами, исписали огромные кроваво-красные буквы: «Тайная комната снова открыта. Трепещите, враги наследника!» Под ней лежала миссис Норрис. Безжизненная. Шерсть топорщилась, глаза были широко раскрыты и стеклянно отражали свет факелов, взгляд, застывший и направленный куда-то в пустоту. Рон замер, выпрямился, будто хотел сказать что-то глупое, но язык не повернулся. Гермиона поднесла руку к лицу, инстинктивно прикрывая рот. Ни один из них не решился подойти ближе. И тут раздался знакомый шаркающий шаг — с другого конца коридора приближался Аргус Филч. Он вышел из-за угла, как всегда, с охапкой тряпок и ведром. На секунду в глазах блеснуло раздражение, потом взгляд его упал на кошку, и ведро грохнулось о пол. — Миссис Норрис!.. — истошный крик наполнил пространство. Он бросился вперёд, рухнул на колени перед телом и начал трясти кошку за шею. — Что с ней?! Кто?! КТО ЭТО СДЕЛАЛ?! Его голос взвился почти до визга, когда он развернулся и увидел троицу, стоящих столбом у стены. Его лицо перекосилось от ярости. — Вы! Вы это сделали! Признайтесь! Это вы её… вы… — Мы только что с ужина, — тихо сказала Гермиона, но Филч будто не слышал. Он снова обернулся к кошке и принялся её тереть тряпкой, вытирая с шерсти несуществующую грязь. Гарри сделал шаг вперёд, но его остановил голос — сухой, низкий, ровный. — Что здесь происходит? Из коридора, с противоположного конца, появилась профессор Лестрейндж. Как всегда в чёрном, с длинными перчатками, шаги ровные, каблуки чётко отбивают ритм. Она посмотрела на кошку, потом — на надпись. Глаза её на мгновение расширились, но лицо не изменилось. — Филч, отойдите. Сейчас сюда подойдут преподаватели. Поттер, Уизли, Грейнджер — не двигаться. — Она мертва! — завыл Филч. — Вы же знаете, она мертва! Это они! Это Поттер! Он… он странный, он шепчет что-то, как змея! Лестрейндж повернулась к нему и, не повышая голоса, сказала: — Хватит. Вы сейчас только мешаете своей бестолковой эмоциональностью. Она выпрямилась, вытащила палочку и направила её на миссис Норрис. Вокруг собралось всё больше учеников. Сквозь толпу пробились МакГонагалл и Снейп, за ними — Дамблдор. Директор подошёл к телу кошки, посмотрел на надпись, потом — на Лестрейндж. Она коротко кивнула. — Её не убили, — тихо сказала она. — Она в состоянии глубокого ступора. Магия сложная, старинная. Тёмная, но… не смертельная. — Вы уверены? — спросил Дамблдор. — Да. Позвольте мне её отнести. Мой кабинет ближе всего. Я сохраню состояние. Мы должны это исследовать. — Разумеется. Филч хотел что-то сказать, но Дамблдор мягко положил руку ему на плечо и увёл чуть в сторону. Снейп подозрительно смотрел на Гарри. — И всё же странное совпадение, не так ли? — заметил он. — Поттер снова оказывается первым на месте происшествия. — Его невозможно считать виновным, — спокойно произнёс Дамблдор. — Подобное заклинание требует силы и знаний, которых у ученика второго курса быть не может. Лестрейндж уже поднимала миссис Норрис с пола, укутывая её в чёрную ткань из ниоткуда. У Гермионы дрожали пальцы, но она заметила: в движениях профессора не было ни паники, ни страха. Только сосредоточенность и чёткая цель. — Вы трое — со мной, — коротко сказала Лестрейндж. — Я отведу вас к директору после осмотра. Важно, чтобы вы были под контролем школы, пока всё не прояснится. И она пошла вперёд, по коридору, неся кошку. Тени от факелов плясали по её мантии, как живые. Гермиона стиснула челюсть и пошла за ней, не отводя взгляда от её прямой, выверенной спины. Ей казалось, что эта ночь только началась. И конечно же, по Хогвартсу поползли слухи. Они были абсурдны, дики, почти комичны, но от этого не менее опасны. Кто-то утверждал, будто Гарри Поттер был потомком самого Салазара Слизерина и умел разговаривать с животными, кто-то говорил, что он наложил заклятие на миссис Норрис за то, что она подглядывала. Были и те, кто клялся, будто видел, как Поттер перед тем, как появиться надпись, разговаривал с колонной. Маглорождённые начали сторониться его, некоторые — особенно первокурсники — даже перешёптывались и отходили в сторону, когда он появлялся в библиотеке или в очереди за кашей у столов. Даже ученики старших курсов из Пуффендуя и Когтеврана стали избегать разговоров с ним, а один мальчик из третьего курса, подбегая к нему в коридоре, бросил за спиной: «Я бы держался подальше, если бы был тобой». Рон готов был вцепиться ему в волосы, но Гермиона удержала — не словами, просто жестом, незаметным для остальных. Филч же буквально поселился на третьем этаже. Он расставил по периметру ведра с дезинфекцией, обмотал перила какими-то красными лентами и каждый раз, проходя мимо надписи, начинал бормотать себе под нос, проклиная учеников, кошачьих недоброжелателей и слизеринцев одновременно. Он попытался было стереть буквы — мыл тряпкой, поливал каким-то зелёным раствором, но краска не поддавалась. Надпись выглядела так, будто была выжжена в камне изнутри, и чем дольше на неё смотрели, тем меньше казалось, что это краска вообще. Ночью, в общей гостиной Гриффиндора, когда остальные уже спали, Гермиона перебирала списки книг в библиотечном каталоге. «История Хогвартса» — книга, которую она обычно знала почти наизусть — оказалась недоступной. Все экземпляры были на руках, причём даже у тех, кто редко брал книги вовсе. Судя по спросу, вся школа вдруг решила вспомнить, как возник замок и что такое эта Тайная комната. Не сумев найти нужного, она написала аккуратную записку мадам Пинс с просьбой поставить её в очередь на выдачу, но прекрасно понимала: ждать придётся долго. На следующем уроке истории магии Гермиона, сдерживая нетерпение, подняла руку. Профессор Бинс, как обычно, проплывал над партами и монотонно пересказывал даты Гоблинских восстаний. — Профессор, — начала она, — а что вы можете рассказать о Тайной комнате? Появилось ощущение, что воздух в классе стал плотнее. Даже Рон, привалившись к столу, распрямился. — Тайная комната? — протянул Бинс, будто не расслышал. — Да, сэр, — подтвердила Гермиона. — Упоминание о ней связано с Салазаром Слизерином, насколько я понимаю? — Хм. Салазар Слизерин, один из основателей школы, действительно покинул её из-за разногласий с остальными. Он… — привидение замерло в воздухе, словно подбирало слова, — придерживался мнения, что обучение магии должно быть доступно только тем, кто рождён в волшебной семье. — И комната? — настаивала Гермиона. — По преданию, он создал в замке потайную комнату, — неохотно произнёс Бинс, — которую мог открыть лишь его истинный наследник. Внутри, говорят, находится существо… нечто, с помощью чего этот наследник должен изгнать из школы всех, кто, по мнению Слизерина, недостоин учиться в Хогвартсе. Однако, — добавил он резко, — никаких доказательств существования этой комнаты не найдено. Это легенда. Сказка, выдуманная, чтобы пугать учеников. Но слова уже прозвучали. И зерно было посеяно. На перерыве Гарри, Рон и Гермиона обсуждали услышанное, направляясь к башне Гриффиндора. Их маршрут неизбежно проходил мимо того самого коридора. На удивление Филча там не оказалось. Они остановились перед надписью. Рон присел, разглядывая каменные швы. — Тебе не кажется, — начал он, — что это… как будто не просто краска? Смотри. Пауки. Из угла стены, откуда начиналась надпись, медленно ползли пауки. Маленькие, почти прозрачные, но десятками. Они спешили, сбивались, перебирались друг через друга и исчезали в трещине между плитами пола. — Почему они все бегут отсюда? — пробормотал Гарри. — Не люблю пауков, — сказал Рон быстро, отступая на шаг. — Особенно когда они… организованы. Гермиона стояла чуть поодаль. Вспоминала. Было что-то странное в том вечере. Влажный пол. Шорох воды за углом. Она сделала несколько шагов вперёд. — Это туалет, — сказала она. — Тот, что не работает. У девочек. Миртл. Они вошли внутрь. Всё было так, как обычно: капли, неясное отражение в треснувшем зеркале, затхлый воздух и холод. Плакса Миртл появилась сразу, недовольная, как всегда. — Вы опять, — простонала она. — Наверное, пришли посмеяться? Или обливать бумажки чернилами? — Мы ничего не… — начал Гарри, но Гермиона перебила: — Мы хотим спросить, ты не видела ли в ту ночь, когда… ну, кошка… — Конечно, не видела! — Миртл всплеснула руками. — Никто ничего мне не говорит! Все только и делают, что заходят, швыряют в меня перья, зовут плаксой… — Мы не хотим тебя обидеть, — вмешалась Гермиона. — Мы серьёзно. Может, ты слышала какой-то странный звук? Миртл, повиснув над умывальником, лишь всхлипнула. — Я всё время одна. Всё время. И если кто-то и ходил, то точно не ко мне. Они вышли ни с чем. И почти у самых дверей их остановил строгий голос. — А ну стойте. Перси Уизли возник из-за поворота, держа в руке блокнот старосты. Его лицо было мрачным. — Вы что здесь делаете? — Прогуливаемся, — буркнул Рон. — В туалет забрели, — добавил Гарри. — Не смешите меня, — Перси щёлкнул пальцами. — Минус пять очков с Гриффиндора. И если ещё раз окажетесь в этом коридоре — доложу МакГонагалл. Они молча двинулись прочь. Уже в гостиной Гриффиндора, сидя у камина с тетрадками на коленях, Гермиона выложила свои мысли. — Если Тайную комнату может открыть только наследник Слизерина, и, если это он оставил ту надпись, нам нужно выяснить, кто им может быть. — Да вот тебе и ответ, — фыркнул Рон. — Малфой. Он ведь слизеринец до мозга костей. Ещё и ненавидит маглорождённых. Всё сходится. — Слишком прямолинейно, — сказала Гермиона, — но да, возможно. И если он правда знает что-то, нам нужно это узнать. Тайно. — Как? — удивился Гарри. — Он же нам ничего не скажет. — Мы можем приготовить Оборотное зелье. Они оба уставились на неё. — Что? — Зелье, которое меняет внешность. Выглядеть как слизеринцы — например, как Крэбб и Гойл. Тогда он и проговорится. О нём упоминал профессор Снейп на прошлом уроке. Но, чтобы приготовить его, нам нужна книга из Особой секции — «Сильнодействующие зелья». — И как ты собираешься её достать? Гермиона усмехнулась. — Есть идея. Но, скорее всего, вам не понравится. А эта идея заключалась в том, чтобы обратиться к профессору Лестрейндж. Точнее — попросить у неё разрешение на доступ к Особой секции библиотеки. Это решение само по себе казалось Рону безумием, Гарри — авантюрой, а Гермионе — стратегическим просчётом, но единственным доступным вариантом. Они долго обсуждали план: она скажет, что пишет дополнительную работу по редким формам оборонительных зелий, упомянет цитату из старого справочника, в котором якобы содержались ссылки на рецепты Сильнодействующих зелий, и попросит короткий, формальный допуск — только на один день. Профессор Лестрейндж выслушала её, сидя у преподавательского стола. Её пальцы были в перчатках без единой складки, она не отрывала взгляда от Гермионы, и в этот момент казалась чем-то между экзаменатором и скульптурой. Тишина, наступившая после слов Гермионы, была такой густой, что слышно стало, как в дальнем углу аудитории скрипнуло перо одного из студентов. — Справочник Адамантиуса Перрона? — уточнила Беллатрикс с лёгким подъемом брови. — Насколько мне известно, он не переводился с латинского. Вы его читали в оригинале? — Начала. Словарь Латинско-магического. Шестой том. — Гермиона смотрела прямо, не опуская глаз. — Мне стало интересно, как меняются формулы в зависимости от структуры языка. Казалось, на долю секунды уголок губ Лестрейндж едва заметно дёрнулся. Но она ничего не сказала. Только кивнула и, достав из кармана мантии чёрное перо, написала несколько строк на пергаменте с сургучной печатью. — Представьте это мадам Пинс. Доступ на двенадцать часов. Все книги — в читальном зале, копии запрещены. Гермиона взяла пергамент с таким выражением, будто получала крошку философского камня. — Благодарю, профессор. — Надеюсь, ваши исследования оправдают мое доверие, мисс Грейнджер, — сказала Беллатрикс ровно. — Будьте осторожны. Некоторые книги читают того, кто их изучает, не хуже, чем вы — тексты. Гермиона вышла и только в коридоре позволила себе выдохнуть. Ей показалось, или в этом ответе прозвучал намёк? В тот же вечер они с Гарри сумели пробраться в кладовую профессора Снейпа. Рон стоял на шухере, пока Гермиона, вооружившись точными записями из книги, выбирала нужные ингредиенты: кожа бумсланга, сушёная трава белладонны, рог змееглаза. Снейп вернулся раньше, чем они ожидали, но успели уйти — почти бегом — и укрыться в коридоре за гобеленом, где пыль и паутина, казалось, хранили дыхание самого основателя Слизерина. Приготовление зелья Гермиона решила вести в пустующем туалете Плаксы Миртл. На удивление Миртл оказалась на их стороне — по крайней мере, идея иметь тайную лабораторию под её надзором ей польстила. Наступил день игры в квиддич. Небо было низким, затянутым дымкой, а ветер налетал порывами, будто хотел опрокинуть игроков прямо в воздухе. Гарри вылетел на поле в прежнем составе, под рев трибун и лязг скамеек, но с самого начала матч шёл странно. Один из бладжеров, казалось, выбрал себе цель, и это оказался он. Мяч не просто бил в сторону Гарри — он преследовал его. Раз за разом он срывался с траектории, уходя от других игроков, чтобы снова устремиться прямо в Гарри. Близкие столкновения, рывки в воздухе, подкаты снизу — всё это мешало ему сосредоточиться. Даже одарённый ловец не мог не нервничать, когда за его плечом буквально шипело от скорости железное ядро. Но Гарри выдержал. Он обманул бладжер, сделал ложный вираж, нырнул вниз и заметил снитч. Мяч сверкнул у самых колец Пуффендуя, и Гарри, игнорируя крики со скамеек, рванул вниз. Бладжер догнал его в тот же момент, когда пальцы сомкнулись на золотом мяче. Послышался хруст. Гарри потерял равновесие и рухнул, но сумел удержать снитч в руке. С поля его уносили, пока он, стиснув зубы, пытался не закричать. Врачи магическим способом осматривали руку, пока к нему поспешно подбежал Локонс, нацепив бодрую улыбку. Профессор выразил «живейшую обеспокоенность» и, прежде чем кто-либо успел его остановить, взмахнул палочкой. — Оскиллус дескапус! Раздался мягкий хлопок, и кости в руке Гарри исчезли. Не сломались. Пропали. Рука обмякла, будто резиновая. Он закричал, и на этот раз по-настоящему. В больничном крыле мадам Помфри, отчаянно ворча на «шарлатанов с манией величия», заставила его выпить склянку с «Костеростом». Гарри морщился и чувствовал, как кости прорастают заново — больно, как будто их собирали по кусочкам изнутри. Поздно ночью к нему пробрались Гермиона и Рон. Они принесли ему пирожки и яблочный сок, но Гарри не мог есть. Он рассказывал, тихо, отрывисто: о том, как в палату приходил Добби. Домовик появился прямо у изножья кровати, вцепился в простыню и умолял Гарри покинуть Хогвартс. Он признался, что именно он запер барьер на платформе, и именно он заколдовал бладжер, чтобы Поттеру пришлось уехать. Он говорил, что знает, кто открыл Тайную комнату, но не может назвать имя — клятва, магия, хозяин, страх. Он дрожал, когда говорил о наказаниях, которые его ждут. Гарри не успел задать ни одного важного вопроса: Добби исчез с громким хлопком, будто почувствовал приближение кого-то постороннего. Почти сразу после этого двери больничного крыла распахнулись. Медсёстры внесли носилки. На них лежал Колин Криви. Его глаза были широко раскрыты, но взгляд был застывшим, стеклянным. На шее висел фотоаппарат. Плёнка внутри была оплавлена, словно её ударила волна жара. Никто не говорил, но мадам Помфри прижала пальцы к его запястью и, не оборачиваясь, тихо позвала кого-то за ширмой. Гермиона смотрела на Колина долго. Смотрела, как будто пыталась понять, что он успел увидеть, прежде чем его настигло оцепенение. Она почти не двигалась. В её голове — таблицы, списки, обрывки информации, детали. Магия, способная парализовать, но не убить. Фотоаппарат. Свет. Взгляд. Тот, кто нападает, не просто действует — он не хочет быть увиденным. Или не должен быть увиденным. — Это не совпадение, — тихо сказала она, выходя с Роном из крыла. — Это уже система. — Думаешь, это Малфой? — спросил Рон. — Что он ходит по школе и… — Не знаю, — отозвалась Гермиона, и голос её был жёстким. Рон остановился у лестницы и окинул пустой коридор недоверчивым взглядом. В Хогвартсе после наступления темноты всё выглядело иначе: факелы на стенах отбрасывали длинные, дрожащие тени, перила лестниц казались чуть кривыми, как будто кто-то тянул их в другую сторону. Гермиона же почти не замечала этого. Она шла впереди, быстро, сосредоточенно, будто сама пыталась обогнать мысли, которые вертелись у неё в голове. На следующий день их разговоры прервались новой инициативой. Утром за завтраком профессор Локонс, сияя ослепительной улыбкой и почти вывалившись из кресла от энтузиазма, заявил, что в школе открывается Дуэльный клуб. Объявление было встречено с оживлением — кто-то хлопал, кто-то хмыкал, кто-то явно собирался использовать эту возможность, чтобы доказать своё превосходство. За столом Гриффиндора сразу заговорили о том, кто с кем собирается сразиться. Фред с Джорджем всерьёз обсуждали план поймать слизеринца в ловушку из самовзрывающихся шариков, а Рон тихо пробормотал, что было бы неплохо отработать хоть что-нибудь — вдруг действительно придётся защищаться. К удивлению всех, вести клуб согласилась профессор Лестрейндж. Вероятно, ей самой идея казалась бессмысленной, но она, сдержанно и сухо, одобрила предложение, когда Локонс попытался подать его как «попытку в условиях страха и тревоги дать детям чувство безопасности и уверенности в себе». Она не пыталась перетянуть внимание на себя, не толкала пафосных речей, просто кивнула, стоя в тени кафедры, и сказала, что если школа допускает учеников до магии, то обязана научить их защищаться. После этого она ушла из зала первой, не дожидаясь восторженных возгласов и рукоплесканий. Дуэльный клуб был организован вечером того же дня в Большом зале. Ученики собрались вдоль стен, за длинными столами, отодвинутыми в стороны. В центре возвышался узкий помост, слегка приподнятый над полом. Локонс, щеголяя новой лавандовой мантией, взобрался на него и с преувеличенной бодростью стал вещать об основах дуэли. Профессор Лестрейндж стояла в тени колонн, наблюдая, словно хищник, изучающий движение добычи. — Сегодня вы научитесь простейшим приёмам самозащиты, — произнёс Локонс, хлопнув в ладони. — Конечно, если мне помогут… э-э… — Он поискал взглядом среди преподавателей и, заметив Лестрейндж, чуть приосанился. — Профессор Лестрейндж, вы не откажетесь продемонстрировать одно-два заклинания? Она вышла на помост медленно, с безмолвной грацией, и встала напротив него. Окинув взглядом зал, она словно ненароком задержалась на Гермионе, потом перевела взгляд на Гарри. Было в её лице что-то, что невозможно было уловить — не выражение, а скорее его отсутствие. Затем она подняла палочку, и в тот же миг Локонс уже лежал на полу, выбитый без малейших усилий. — Экспеллиармус, — чётко произнесла она. — Разоружающее заклинание. Простое, но надёжное. Вспомните о нём. Иногда лучше обезвредить, чем атаковать. Она отвернулась от Локонса, даже не дождавшись, когда он поднимется. Начались парные дуэли. Ученики выходили по двое. Лаванда Браун пыталась отбить заклинание от Парвати Патил, но уронила палочку. Симус Финниган сражался с Дином Томасом, оба больше смеялись, чем действительно бились. Гарри вызвали драться с Малфоем, и уже при их выходе стало ясно, что атмосфера изменилась. — Старайтесь использовать простые заклинания, — сказал Локонс, расправляя рукава. — Без превращений. Без призывов животных. Итак, начинайте! Палочки взметнулись, и почти сразу заклинания стали лететь со всех сторон. Гарри инстинктивно использовал «Риктусемпра», и Малфой согнулся от неудержимого смеха. В тот же миг его самого настигло заклятие «Таранталлегра», и он начал плясать на месте, не в силах остановиться. Смех разнёсся по залу, но Лестрейндж, даже не подняв голоса, произнесла: «Фините Инкантатем», и оба остановились, тяжело дыша. — Повторим, — сказала она, и в её голосе не было раздражения, только холодное безразличие. — В этот раз серьёзно, без цирка. И все пошло иначе. Малфой первым поднял палочку. — Серпенсорция! Из кончика его палочки вырвалась змея, извивающаяся и шипящая. Она упала на пол между Гарри и Джастином Финч-Флетчли. Джастин отшатнулся, закричали девушки. Гарри поднял палочку — но вдруг что-то в нём щёлкнуло. Он смотрел на змею и говорил. Никто не понял, что именно он говорит, но змея остановилась. Послушно замерла. Отступила от Джастина. — Отойди, — сказал Гарри. Он сам не осознал, что это был парселтанг. Молчание пронеслось по залу. А потом начались шепотки. Кто-то вскрикнул, кто-то отшатнулся. Джастин, побледневший, отступил к стене. — Он… разговаривал с ней, — сказал кто-то. — Он говорил как змея, — прошептал другой. — Змееуст, — прозвучало от слизеринского стола. Это слово распространилось мгновенно. Змееуст. Салазар Слизерин. Тот-Кого-Нельзя-Называть. С этого дня всё изменилось. Гарри перестали просто избегать — его начали бояться. В библиотеке от него отодвигали книги, на уроках старались не садиться рядом. Даже некоторые гриффиндорцы начали перешёптываться за его спиной. Гермиона — единственная, кто в открытую встал на его сторону, вместе с Роном. — Это не доказывает ничего, — заявляла она. — Способность понимать змей — это всего лишь редкая черта. Это не делает его наследником Слизерина! — Но ты же знаешь, как это звучит, Гермиона, — мрачно говорил Рон. — Все эти истории… И потом, он же сам не знал, что умеет. Гермиона с каждым днём всё больше времени проводила в библиотеке. Она рылась в старинных записях, сверялась с записями о зельях, листала тома, посвящённые основателям. На её столе постоянно лежала кипа пергамента, аккуратно исписанного чётким почерком. Иногда она забывала о времени. Иногда — о еде. Но в её взгляде было то же выражение, что в тот вечер у дверей больничного крыла: сосредоточенность, граничащая с упрямством. Что-то было в этой истории, и она не собиралась останавливаться, пока не доберётся до сути. — Они на нас просто смотрят, будто мы все сговорились, — с раздражением сказал Рон, глядя, как в коридоре группа третьекурсников из Пуффендуя демонстративно разворачивается в другую сторону при их приближении. — Я уже начинаю чувствовать себя каким-то чумным. — Это пройдёт, — отозвалась Гермиона рассеянно. Она шла чуть впереди, прижимая к груди свиток пергамента и книгу с зелёной обложкой. — Как только мы докажем, что Гарри тут ни при чём, все всё поймут. — Да только как ты это собираешься доказать? — буркнул Рон. — Никто не знает, откуда это идёт. Даже Дамблдор… На их пути внезапно вырос Хагрид. Лицо его было встревоженным, в бороде застряли какие-то соломинки, и он то и дело хватался за пояс, как будто проверял, всё ли на месте. — А, вот вы где! — сказал он, наклоняясь, чтобы говорить тише. — Хотел вас поймать. Слушайте, это уже не шутки. Кто-то убивает моих петухов. — Петухов? — переспросил Гарри, нахмурившись. — Третьего за неделю. И всё как под копирку — горло перерезано, ни шума, ни следов… — Он понизил голос. — Это дурное, ребята. Очень дурное. Я сказал Дамблдору, конечно. Но он только кивнул и ничего больше. А у него в глазах… не нравится мне это. Гермиона остановилась, впилась взглядом в каменный пол, затем медленно сказала: — Это может быть связано. Не уверена пока как, но… совпадений слишком много. И действительно, недолго прошло с момента, как в школе вновь произошло нападение. На этот раз пострадали сразу двое — Джастин Финч-Флетчли и привидение, Почти Безголовый Ник. Их нашли неподвижными в одном из коридоров. Ник повис в воздухе, застыл в своей обычной позе с полуоторванной головой, но теперь абсолютно «безжизненной». Джастин лежал рядом, с вытаращенными глазами, словно в ужасе от того, что увидел. Ни звука, ни заклинаний — только оцепенение и безмолвие. Гарри снова оказался в центре подозрений. Он сам нашёл тела. Он снова не смог объяснить, как так получилось. Когда прибежали учителя, Гарри стоял над Джастином, и даже Гермиона не сразу смогла что-то сказать. Пришлось объясняться Дамблдору — директор вызвал его к себе в кабинет, впервые с начала учебного года. Комната Дамблдора, наполненная шелестом пергаментов, потрескиванием пламени и мерцающими часами, показалась Гарри почти уютной. Он оглядел портреты бывших директоров, а потом остановился взглядом на птице. Это был феникс. Ярко-красный, с золотыми глазами, он сидел на насесте, явно нездоровый, с опущенными крыльями. — Это Фоукс, — сказал Дамблдор, заметив взгляд Гарри. — Не волнуйся, он как раз переживает процесс возрождения. У фениксов цикл жизни заканчивается огнём, но начинается заново. Пока Гарри молчал, директор пристально смотрел на него, но в глазах его не было ни недоверия, ни осуждения. — Гарри, — мягко сказал он, — я не верю, что ты связан с этими событиями. Но если есть хоть что-то, что ты хочешь мне рассказать — даже если это покажется тебе незначительным — я выслушаю. Гарри колебался. Он хотел рассказать о голосах, которые слышал. Но инстинктивно чувствовал: если он скажет, что слышит то, чего не слышит никто другой, это только усугубит ситуацию. Он опустил глаза. — Нет, профессор, — сказал он. — Я… ничего не знаю. Дамблдор не настаивал. Лишь кивнул и отпустил его. На прощание Гарри снова посмотрел на Фоукса — теперь птица внезапно вспыхнула ярким огнём, и в этот момент в сердце мальчика закралось странное, но сильное ощущение… будто всё ещё может закончиться хорошо. Наступило Рождество. В Хогвартсе остались немногие. Гермиона настояла, чтобы троица осталась — зелье, которое она варила весь семестр, должно было быть готово именно к этому сроку. Гарри и Рон почти не спорили: после всего случившегося идея использовать Оборотное зелье уже не казалась чрезмерной. Они подготовили кексы с сонным зельем, и с помощью простой хитрости подсунули их Крэббу и Гойлу. Волосы слизеринцев оказались у них в руках, а вскоре после этого — и зелье, густое, зловонное, наконец было готово. Всё пошло почти по плану. Гарри и Рон выпили зелье, превратились в своих жертв и отправились в подземелья. Проникнуть в гостиную Слизерина им помог пароль, подслушанный Роном. Самое трудное было — вести себя как Крэбб и Гойл, но, к счастью, их «друзья» от них почти ничего не ждали. Малфой быстро подхватил их за шиворот и потащил вглубь, к себе в спальню, где выложил всё, что знал. А знал он… немного. Лишь слухи. Что Тайная комната была открыта и раньше. Что из неё вышел монстр. Что именно наследник Слизерина сможет управлять им. Что жертвы — грязнокровки. Он мечтал оказаться этим самым наследником, но признавался, что им не является. Вернувшись обратно, еле успев до истечения срока действия зелья, Рон и Гарри рассказали всё Гермионе. Но та не ответила. Она была в больничном крыле. Её зелье не сработало — волос, который она добавила, оказался кошачьим. И теперь Гермиона выглядела как нечто среднее между человеком и кошкой. Мадам Помфри запретила кому-либо её навещать, пока она не восстановится. — Ты только посмотри, — прошептал Рон, когда они уходили от больничного крыла. — Даже на зельях это отразилось. Всё какое-то… искажённое. Гарри молчал. В голове у него роились мысли. Они знали теперь, что Малфой непричастен. Но тогда кто? А Гермиона, оставшись в одиночестве в крыле, лежала под одеялом с ушами, которые всё ещё слегка дёргались. Она мысленно перебирала книги, которые уже прочитала, и отчаянно пыталась соединить ниточки: магглорождённые, парселтанг, Тайная комната, петухи, оцепенение, глаза… И всё никак не складывалось. Её тело уже почти вернулось к норме, но сознание оставалось в библиотеке, среди страниц, между строк, где, как она знала, скрывался ответ. Она просто ещё не дошла до нужного абзаца. Гермиона выписалась из больничного крыла ранним утром, когда Хогвартс ещё зевал и шумел только крыльями сов за окнами. Мадам Помфри пыталась её задержать ещё на пару дней, настаивая на полном восстановлении после неудачного опыта с Оборотным зельем, но Гермиона с редким для себя упрямством, даже не объясняя причин, просто сказала: «Мне нужно в библиотеку». Она была тиха, но сосредоточена, и в её походке была такая решимость, что даже медсестра, пожав плечами, отпустила её с коротким напутствием — не переутомляться. Но Гермиона и не думала беречь себя. Библиотека встретила её привычным запахом пыли, старого пергамента и дубовых стеллажей. Здесь не было места страху, домыслам и предвзятости. Здесь всё решали факты. Она провела в архивах весь день, только к полудню вынырнув на пару минут за кусочком хлеба и вернувшись обратно с ещё большей охотой. Она уже знала, где искать: раздел о магических существах, тома с редкими монстрами и древними легендами. К концу дня, когда свет за окнами стал тускнеть, а свечи вспыхнули в канделябрах, Гермиона, наконец, нашла то, что искала. Страницы старого, тяжёлого фолианта были покрыты мелким, готическим шрифтом, и заголовок, выведенный чёрными чернилами, бросался в глаза даже при косом свете лампы: «…из многих чудищ и монстров, коих в наших землях встретить можно, не сыскать таинственней и смертоносней Василиска, также ещё именуемого Король Змей. Сей гад может достигать размеров воистину гигантских, а срок жизни его — многие столетия. На свет он рождается из куриного яйца, жабой высиженного. Смерть же несёт путём диковинным, небывалым, ибо, кроме клыков ужасных и ядовитых, даден ему взгляд убийственный, так что ежели кто с ним очами встретится, тотчас примет кончину скорую и в муках великих. Особливо боятся Василиска пауки, сторонятся елико возможно, ибо он есть враг их смертельный; сам оный Василиск страшится лишь пения петушиного, ибо гибельно оно для него…» Гермиона уставилась на строку, не в силах пошевелиться. Она перечитала абзац снова. Потом ещё раз. Пауки. Петухи. Взгляд. Всё встало на свои места с пугающей ясностью. Её рука дрогнула, и она вырвала страницу, быстро сложила её и спрятала в карман мантии. И написала маленькую записку для ребят, сжав ее в кулаке. Даже не думая — просто схватила ближайшее маленькое зеркальце с одного из столов (в библиотеке их держали на случай, если ученики случайно вызывали невидимые чернила или иллюзорные тексты). В зеркало можно было смотреть на любой предмет — не встречаясь с ним взглядом. Именно это было нужно. Она выскочила из библиотеки, едва не сбив мадам Пинс, что сердито вскрикнула ей вслед. Коридоры казались чересчур пустыми, тени — слишком длинными. Зажав зеркало в руке, Гермиона бежала, держась ближе к стенам, уже готовая на бегу крикнуть Гарри и Рона, что всё поняла, что знает, кто враг, знает, что за чудовище… но шаги в коридоре, эхом ударившие из-за поворота, заставили её замереть. Звук был не таким, как обычно. Он будто скользил. Не шаги — шорох. Шелест. Прислушавшись, Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Её пальцы вцепились в зеркало, сердце колотилось где-то в горле. Она подняла зеркало, не глядя вперёд, и медленно двинулась к повороту, уже зная — что-то там есть. Она не закричала. Не взвизгнула. Она только увидела в зеркале, что что-то длинное, тёмное, чешуйчатое двигалось к ней. Страх парализовал её — но было уже поздно. В следующее мгновение, когда в библиотеке часы пробили девять, Гермиона Грейнджер уже лежала в коридоре — с выпавшим из ладони зеркальцем и запиской, зажатой в стиснутых пальцах. Наутро школа содрогнулась. Новость разлетелась мгновенно, будто заклятие: Гермиона Грейнджер — окаменела. Рон и Гарри стояли у ограждения, которое выставила мадам Пинс. Они молчали. У Гарри внутри что-то сжалось так сильно, что он даже не сразу понял, что дышит поверхностно. Гермиона не двигалась. Она лежала, застывшая, как и другие до неё, но в отличие от них — с чем-то в руках. — Почему зеркало? — прошептал Рон. — Я не знаю, — отозвался Гарри. — Но она не просто шла по коридору. Она искала нас. Она что-то поняла. В тот день Гарри долго сидел в гостиной Гриффиндора, не в силах сосредоточиться ни на чём. Он перебирал все разговоры, все сцены, связанные с нападениями. Остановился на пауках. Их было всё больше — они убегали из школы. Потом петухи Хагрида. Колин. Кошка. Джастин. И теперь — Гермиона. Все они смотрели не прямо. Фотоаппарат. Вода. Призрак. Зеркало. Он почти понял. Почти… но чего-то всё равно не хватало. Гермиона держала ответ в руках. Но теперь — она лежала в крыле, как статуя. — Мы не можем больше ждать, — тихо сказал Гарри. — Мы должны сами это остановить. — Но как? — Рон шептал, будто кто-то мог подслушать. — У нас нет ни зацепки, ни понятия, кто это делает… — У нас есть Гермиона, — ответил Гарри, глядя в огонь. — И её зеркало. И то, что она нашла. Мы просто ещё не догадались, как это всё сложить вместе. Но мы это сделаем. Той ночью Гарри долго не мог уснуть. За окнами завывал ветер, и ему казалось, будто сама школа затаила дыхание. Будто стены ждали. Слушали. Смотрели. И только одно он знал наверняка — Гермиона была близка. И ради неё он доведёт дело до конца.

***

Профессор Лестрейндж сидела в тени за кафедрой, откинувшись в кресле, с бокалом огненного виски на тонкой ножке. Напиток был едва тронут — янтарная жидкость отливала теплом, но сама Беллатрикс оставалась холодной. Её взгляд скользил по строчкам утреннего «Пророка», где чернилами выведено было коротко и безэмоционально: «Очередная жертва: Гермиона Грейнджер». Она медленно перевела взгляд от заголовка к стеклу окна, за которым зимний свет вымывал башни Хогвартса в блеклое золото. На губах мелькнула едва заметная усмешка, как тень клинка на шее врага. Всё шло именно так, как она планировала. Даже лучше. Окаменевшая грязнокровка. Мозг всей их жалкой троицы. Поттер — со своими инстинктами, Уизли — с вечно отвисшей челюстью и пустыми глазами, а эта… та, что действительно могла что-то связать, подумать, решить, — она теперь всего лишь неподвижная скульптура, муляж, напоминание. «О, если бы ты знала, сколько усилий стоило не вырвать у Люциуса дневник прямо в «Дырявом котле», — подумала Беллатрикс, вспомнив то утро, когда павлин с избытком самодовольства сунул девчонке книгу. Ту самую. Идиот. Он даже не понял, что мог бы погубить всё, раскрыв карты слишком рано. Младшая Уизли оказалась пригодной в качестве сосуда, но неумелая. Душа Тома Реддла медленно завладела её волей, и Беллатрикс лишь подкорректировала ход событий — активировала проклятие, пробудила василиска и отпустила его. Нескольких фраз, произнесённых в забытом туалете на парселтанге, оказалось достаточно. Хищный шорох снова стал частью замка. Она наблюдала, как школа содрогается в догадках, как профессор МакГонагалл мрачно сжимает губы, как Снейп в полутёмных коридорах следит за Поттером и Уизли с таким вниманием, будто ищет повод отнять у них палочки. А сама Беллатрикс — просто преподаватель. Её голос звучал холодно, её шаги были точны, её мантия — безупречна. Никто не подозревал. Никто не мог даже предположить, что она — именно она — открыла Комнату. Что это не Том, не дневник, а она, Беллатрикс Лестрейндж, сплела сети. Иногда она прогуливалась по коридорам, чувствуя, как заклятие в глубине замка пульсирует, дышит. Она различала слабый аромат магии, потаённый, вязкий, древний. Василиск не подчинялся ей напрямую — но был связан с открывшим комнату, и этого хватало. Девчонка-рыжая вела свою партию с дневником, а Беллатрикс — с самой школой. Когда она узнала об атаке на Грейнджер, то почувствовала удовлетворение, сравнимое разве что с тем, как холодное лезвие ножа скользит по чьей-то коже. Выбить Гермиону — значило обескровить Поттера. Он всё ещё был способен на вспышки героизма, но не на расчёт. С Гермионой они были системой. Без неё — разрозненные звенья. Она стояла в своём кабинете, узком, тёмном, пахнущем древесной пылью, маслом для кожи и каплей её парфюма. Беллатрикс обернулась к камину, где танцевало пламя. Оно отражалось в её глазах, холодных, как оникс. Она провела кончиками пальцев по гладкой поверхности своего стола, где в боковой ящичек был спрятан дневник с её личными наблюдениями. Она вела их с самого начала — не о Поттере, нет, а о Гермионе. Девчонка с первого курса зацепила её не знаниями, не прилежанием — решимостью. Беллатрикс чувствовала это нутром: если кто и сможет разрушить порядок вещей, то не Поттер, а она. А таких надо либо обратить, либо уничтожить. И раз уж первое пока недоступно — пришлось прибегнуть ко второму. Рон и Гарри, в это время сидевшие в гостиной, так и не знали, что Гермиона оставила им ключ к разгадке. Что она, упрямо держась за жизнь и за истину, успела зажать в руке клочок пергамента. Они мучились догадками, но были слепы. Беллатрикс же не мучилась. Она строила следующие шаги. Если Поттер решится идти за пауками — пусть. Она уже чувствовала движение в лесу. И знала, как перехватить. Её магия была тонка и тиха. Движение пальцев, незаметный полушёпот — и колония акромантулов, за которыми они пойдут, окажется в смятении. Она не допустит лишней информации. Не сейчас. — Пора выжигать гниль, — прошептала она в темноте, подходя к зеркалу. Она провела пальцем по поверхности, как будто стирая с лица пыль. — Одного взгляда хватит. Её отражение смотрело на неё со спокойной, почти благородной жестокостью. Ни сожаления, ни волнения. Она знала, чего хочет. Уничтожить грязнокровку — было лишь началом. Она не позволила себе улыбнуться. Удовольствие слабых. Уже ночью, в то время как Поттер и Уизли втайне обсуждали, как им проследовать за пауками, Беллатрикс стояла у лестницы, прислушиваясь. Звуки шагов отражались от каменных стен, будто ноты давно забытой мелодии. Она не мешала — лишь следила. Они шли к лесу. И она — тоже. Всё шло именно так, как нужно. Как она выстроила. Шаг за шагом. Грязнокровка — вне игры. Поттер — растерян. Дамблдор — обманут. И только одна фигура оставалась непредсказуемой. Маленькая рыжая. Джинни Уизли. Беллатрикс не знала, насколько глубоко дневник уже пророс в неё, но была уверена — скоро девчонка сломается окончательно. И тогда, возможно, Лорд вернется.

***

Огненное виски обжигало язык, словно специально выстроенное изнутри пламя, которое Беллатрикс ощущала под рёбрами с каждым глотком — жарко, яростно, без капли утешения. В «Кабаньей голове» пахло гвоздикой, пеплом, палёной шерстью и чем-то ещё старым, давно забытым, как библиотечный свиток, пролежавший десятилетие в подвале. Она сидела одна, в дальнем углу, лицом к двери, как всегда — никогда не доверяла спине. Мантия из плотной шерстяной ткани едва шуршала, когда она чуть пошевелила плечами. Кожа перчаток поблёскивала в свете лампы над их столом. Апельсиновая цедра плавала в бокале. Виски было чёрствым, как и её настроение. Она ожидала связного. Дверь скрипнула, и Беллатрикс резко подняла взгляд. В проёме, освещённая тусклым светом из зала, стояла женщина в плотном плаще цвета стали, с лицом, которое несло в себе и отголоски детства, и гнев юности. Андромеда Тонкс — высокая, точёная, с чёткими скулами, серыми, как олово, глазами и волнами гладких тёмно-каштановых волос, собранных на затылке простой лентой. Ни украшений, ни косметики — только холодная, ровная осанка и лёгкая складка между бровями, когда взгляд её наткнулся на Беллатрикс. Мгновение они молчали. Ни одна не двинулась. Только ветер подул в щели оконной рамы, и лампа над их столом качнулась. Беллатрикс чуть прищурилась. — Думала, ты мертва, — негромко сказала она, поднося бокал к губам, но не отхлёбывая. — Или, по крайней мере, уже давно сменила имя. Андромеда прошла к столу, не снимая плаща, села напротив. Она тоже не улыбнулась. Даже не скривилась. — Дамблдор не предупредил, с кем будет встреча, — произнесла она спокойно. — Удобный способ проверить терпимость, не находишь? — Проверить… — Беллатрикс издала лёгкий смешок, без веселья. — Он ещё не устал играть в добродетельного спасителя, что держит змею за хвост? — Пока эта змея носит мантию преподавателя и притворяется раскаявшейся — нет, — холодно ответила Андромеда. — У него всё под контролем. Или он в это верит. Беллатрикс допила виски и поставила бокал, не глядя. Он зазвенел, как обнажённый клинок. Она склонила голову чуть вбок, изучая лицо сестры. Та изменилась. Ни тени той девчонки, что мечтала об учебе в Когтевране, спорила с отцом о крови и честности, с которой надо жить. Теперь — только боец. Сдержанный. Настороженный. — Ты всё ещё с ним? — поинтересовалась Беллатрикс лениво, словно обсуждала меню. — Мы счастливы, — коротко ответила Андромеда. — С магглорожденным, — повторила Беллатрикс, словно пробуя слово на вкус. — Ты могла бы быть кем-то. А стала… чем? Прислужницей того, кто держится за мир как за сползающий плащ? — А ты кем стала? — взгляд Андромеды стал резким, как стекло. — Собачкой того, кого боятся даже дети? Беллатрикс не моргнула. Лишь едва заметно скривила губы. — Дети, как известно, боятся темноты. До тех пор, пока не научатся видеть в ней. Наступила тишина. За соседним столом кто-то уронил ложку, раздался короткий смешок, хлопнула дверь кухни. Обе женщины сидели как статуи, только дыхание выдавало живое напряжение между ними. Оно было густым, как зелье на грани закипания. И каждая знала — стоит сказать лишнее, и пар поднимется. — Ладно, — наконец произнесла Андромеда, и её пальцы коснулись кармана. — Давай по делу. У Ордена есть задачи. Каналы информации внутри Хогвартса перекрыты. МакГонагалл не доверяет Снейпу, и у неё есть основания. Мы должны понимать, что происходит в школе. Каждый шорох. Каждое исчезновение. Все связи. Беллатрикс молча слушала. Не кивала. Не возражала. Всё в её лице было спокойным. Хищным. — Если ты действительно на стороне Дамблдора, — продолжила Андромеда, — ты сможешь дать нам имена. Ученики, приближённые к Драко. Поведение преподавателей. Странности, если они будут. Любое движение Гарри Поттера, Рональда Уизли. Если Он вернётся — мы должны быть готовы. Беллатрикс чуть склонила голову. Руки её оставались на столе, пальцы сложены. — Как вы передаёте сообщения? — Через птиц, — просто сказала Андромеда. — Совы отслеживаются. Но есть другие виды. У Тонкс — отдельный маршрут. — Значит, ты работаешь с Дочерью? — Мы все работаем на одно дело. — Интересно, — протянула Беллатрикс, облизнув губы, как будто пробуя вкус фразы. — Кто бы мог подумать, что ты согласишься на контакт со мной. — Я — нет. Но Дамблдор сказал, ты важна. И если ты с нами — то мы работаем вместе. Беллатрикс откинулась в кресле, разглядывая сестру с почти ленивым вниманием. Та держалась достойно. Идеально. Слишком идеально. — Тогда договоримся так, — сказала она наконец. — Связь — раз в неделю. Без подробностей. Только факты. Если увижу ложь — связь будет оборвана. — Если ты лжёшь нам, — отрезала Андромеда, — я сама порву тебе горло. Не магией, Белла. Беллатрикс рассмеялась негромко. Искренне. Коротко. — Вот теперь я вижу настоящую Блэк, — сказала она. — Ту, что всё ещё умеет держать нож. Они обменялись взглядами. Напряжение не исчезло, но стало другим — не враждебным, а скорее тем, что бывает между двумя волками, вынужденными охотиться в одной стае. Потом Андромеда поднялась, не прощаясь. Беллатрикс проводила её взглядом, пока тень плаща не исчезла за дверью. Лишь когда шум улицы вновь наполнил паб, она снова взяла бокал, позвала бармена и велела принести ещё. Апельсин, чили, виски — всё как обычно. Всё как нужно. И когда она вновь осталась одна, то позволила себе подумать о Грейнджер. О том, как жалко, что грязнокровка не умерла. Лежит, как статуя, с этим идиотским зеркальцем в пальцах, как будто оно могло её спасти. О, если бы она знала, насколько беспомощна. Беллатрикс подняла бокал, взглянула в пламя. Джинни уже трещит по швам. Комната открыта. И скоро будет уже не важно, кто что понял. Важно, кто останется в живых. Когда ночь окончательно обвила башни Хогвартса тонкой пеленой, за окнами больничного крыла скользнули тени — мягкие, бесшумные, как дыхание застывших под чарами тел. Внутри было пусто: мадам Помфри, уставшая от круглосуточных дежурств, наконец отправилась отдохнуть, оставив заклинание оповещения на двери и слабое свечение лампы над входом. Воздух в помещении хранил запах зелий, кипячёной ткани и чего-то кисловато-металлического, как будто чары, скопившиеся за последние недели, оставили после себя налёт магии, подобный пыли. Беллатрикс вошла без звука. Дверь даже не скрипнула. Она не использовала заклятие — просто знала, как давить на латунную ручку с нужной силой и под правильным углом. Её каблуки, как обычно, не издавали ни звука. Плащ был снят ещё на лестничной площадке. В помещении было прохладно, но она ощущала только собственное внутреннее напряжение — сухое, колючее, как змея под кожей. Подойдя к первому ряду коек, Беллатрикс медленно провела взглядом по телам. Колин Криви, окаменевшая кошка с распластанными лапами, Джастин Финч-Флетчли с чуть приоткрытым ртом — все лежали неподвижно, будто декоративные фигуры на витрине старой лавки. Но не они были ей интересны. Её цель лежала в дальнем конце, за занавеской, которую Беллатрикс раздвинула одним плавным движением. Гермиона Грейнджер. Девчонка была бледна, как воск. Губы чуть посинели, веки закрыты. В пальцах по-прежнему зажато зеркало. Беллатрикс остановилась в полуметре. Скользнула взглядом по плечам, шее, тем, почти незаметным, веснушкам на щеке. Выдохнула через нос. — Жалкая пародия на ведьму, — прошептала она, не громко, не с яростью, а с тем презрением, что копилось годами. — Думаешь, одной зубрёжкой можно превзойти тех, кто с рождения впитал магию? Кто умеет быть ею, а не использовать? Она чуть склонилась, ближе. Шепот был ровным, уверенным, лишённым эмоций, как если бы она читала лекцию. — С тобой придётся иначе. Я надеялась, что тебя просто не станет. Василиск мог бы раздавить, перекусить, свернуть шею. Но нет — окаменела. И теперь ты лежишь, как мраморная чаша, в которую ещё можно что-то налить. Её пальцы в перчатках провели по воздуху над лицом Гермионы, не касаясь. Она не была настолько глупа, чтобы нарушать защитные заклятия мадам Помфри. Но даже взглядом, даже дыханием Беллатрикс ощущала власть — хрупкую, но настоящую. Эта девчонка была важна. Настолько важна, что даже уничтожать её следовало не прямым ударом, а изнутри. Сначала вырвать доверие. Потом — волю. Потом — использовать. И только после этого допустить уничтожение. — Грязнокровка. До сих пор не могу поверить, что именно ты оказалась мозгом их маленькой банды. Поттер — идиот. Уизли — безвольный. А ты — ты хотя бы пыталась думать. Это делает тебя опасной. И, к моему глубокому сожалению, полезной. Как жаль, что сейчас ты не можешь слушать. Хотя… может, где-то в окаменевшем черепе еще теплятся отблески разума? Беллатрикс отошла на шаг, оглядела комнату, прислушалась к звукам замка. Тишина. Только одинокий стук сердца — её собственного — напоминал о времени. Она снова перевела взгляд на Гермиону. — Придётся вернуть тебя к жизни. Не сейчас, конечно. Но если Лорд восстанет… если его душа вновь укоренится в сосуде… если Джинни Уизли выдержит… тебе предстоит стать одной из тех, кто будет убеждён. Обманут. Приручён. Я научу тебя слушать. Сначала — доверять. Потом — подчиняться. Слова были произнесены так тихо, что едва касались воздуха. Она не играла, не фантазировала. Беллатрикс Лестрейндж не строила планы, в которых не верила. Грейнджер — всего лишь средство. Раздражающее, но действенное. А если средство подчинится… она могла бы стать оружием. Ещё мгновение она стояла, вглядываясь в черты лица. Было в этом что-то унизительное — видеть, как даже в оцепенении эта грязнокровка хранила сосредоточенность. Даже без сознания она не выглядела сломленной. Это раздражало. — Я заставлю тебя смотреть иначе. Ты ещё поймёшь, что твои друзья — ничтожны. Что тот, кого ты защищаешь, никогда не спасёт тебя. Что ты одна. И всегда была одна. Она хотела добавить ещё что-то — возможно, укол, возможно, просто звук, способный остаться в воздухе. Но не стала. Вместо этого резко развернулась, мантия хлестнула по полу. Один шаг. Второй. И она снова исчезла в коридоре, не оставив ни запаха, ни следа. Только тень осталась за ней в дверном проёме. И слабое эхо дыхания. А в это время, всего несколькими этажами выше, Гарри Поттер метался между отчаянием и догадками. Он знал, что они что-то упустили. Рон сидел у окна, хмуро глядя в тьму, а Гарри всё снова и снова возвращался к разговору в библиотеке, к зеркалу, к тому, как Гермиона говорила о взгляде. Они ещё не знали, что в сжатой руке, под пальцами, казалось бы, мёртвыми, прятался обрывок пергамента. Но пока что — только тишина. Пока что — лишь хаос. И где-то под этими каменными сводами, в тишине замка, Беллатрикс улыбалась себе в полутьме, зная, что скоро, очень скоро, всё сойдётся.

***

Беллатрикс вошла в свои покои, захлопнула дверь с такой силой, что тяжёлое полотно отразилось гулом в стенах, и тут же наложила на комнату двойной барьер тишины — чтобы никакой шальной эльф, никакая дрянная сова, никакая из мимо проходящих тварей не услышала, что будет сказано или сломано внутри. Её челюсть была так сжата, что побелели скулы, а ногти, в перчатках цвета чернёного серебра, вонзились в ладони сквозь кожу. Злость в ней кипела, как перегретый зельеварочный котёл, и, казалось, требовала выхода. Первый бокал, схваченный с тумбы, разлетелся о стену, оставив потёк огненного виски и осколки стекла на полу. Второй — был допит до конца, за один резкий глоток. Как, как, во имя всей древней крови, этот проклятый полукровка догадался? Как он, с его убогим интеллектом и отсутствием стратегического мышления, сумел соединить части пазла? Конечно. Конечно. Грязнокровка. Эта вечно вникающая, с вечно поднятой рукой, с лицом, будто она знает больше, чем положено. Даже в окаменелом состоянии она оказалась полезнее, чем весь этот дурдом, именуемый преподавательским составом. Беллатрикс сжала пальцами виски, затем прошлась по комнате, как леопард, оказавшийся в клетке, по которой ходит патрульный маггл. Всё срывалось. Нет — не всё. Но слишком многое. — Моргана сгорела бы заживо, если бы знала, кого называют героем магического мира, — процедила она в сторону, не осознавая, что говорит вслух. — Поттер. Грязнокровка. Семейство этих рыжеволосых с интеллектом подушки. Это ли наследники магии? Это ли лицо мира? С противоположной стены издала скрип портретная рама, и голос Вальбурги Блэк, громкий, как всегда, с чуть надрывным презрением, прокатился по комнате: — Говорила я тебе, Белла. Всё к этому шло. Девчонка умна. Очень даже. Почти как ты была в её возрасте. Беллатрикс обернулась молниеносно, как хлыст. Глаза её сузились до узких щёлок. — Не смей. Сравнивать. Меня. С ней. — Ах, детка, — усмехнулась Вальбурга, выпрямляясь в кресле, из которого она редко вылезала. — Я просто говорю, как есть. Ты тоже была занозой в заднице — вечно с вопросами, вечно первая на дуэли, вечно тянущаяся к невозможному. Но разница, конечно, есть. Ты — Блэк. Она — отброс. Упрямая, но без родословной и без опоры. — Она — не человек, — холодно ответила Беллатрикс. — Она ошибка. Кусок маггловского мусора, случайно зажжённый в крови. Это недоразумение, которое почему-то продолжает дышать. И всё ещё, каким-то образом, делает правильные шаги. Она повернулась к столу, взмахом убрала с него все пергаменты, в том числе половину своих собственных отчётов — расписанных от руки в идеально ровных столбцах, в которых учитывались поведенческие изменения в Грейнджер с первого курса. Она отслеживала её с того самого момента, как заметила, что девочка не просто учится — она впитывает, анализирует, предугадывает. Это раздражало. Но было полезно. До поры. — Я сама видела её руку. Я стояла рядом. Я заглянула ей в лицо. И я не заметила. Беллатрикс вновь вскрикнула — коротко, сдавленно — и швырнула чернильницу в камин. Огонь вспыхнул синим. Она дышала тяжело, но ровно. Взгляд был как нож. Точно отточенный. — Как, объясни мне, может мерзкое, ничтожное, маггловское существо переиграть меня? Лорд дал мне шанс выстроить всё заново. Этот год должен был стать основой. Я обеспечила проникновение дневника. Я подготовила сосуд. Я отвлекла всех. Отвела подозрения. Я открыла Комнату. И всё… всё рушится из-за нескольких грязных строк на обрывке пергамента, зажатого между ею окаменевшими пальцами. — Почти как поэзия, — с издёвкой отметила Вальбурга, прищурившись. — Признайся, в глубине души тебе это даже нравится. — Мне нравится контроль, — рявкнула Беллатрикс. — Мне нравится порядок. Сила. Чистота. Идея. А не это убожество, вытащенное из канализации маггловского мира, которое смеет претендовать на равенство. — Но ведь она претендует не на равенство, Белла. Она уже внутри системы. Дамблдор держит её близко. Поттер — слушает её. А ты… — Я вырву её сердце, если придётся, — прошептала Лестрейндж. — И, если Лорд всё ещё сочтёт, что она может быть использована — я заставлю её смотреть в мою сторону. Она будет слушать. Верить. А потом… когда придёт время… она будет первой, кто падёт. Она обернулась и посмотрела на своё отражение в зеркале. Чёткий овал лица, густые волосы, чёрный оникс глаз, шрам на левом запястье — почти незаметный, старый, оставшийся с войны. Она была идеальна. В каждом жесте. В каждом выверенном слове. И именно поэтому её ярость была неистова: потому что даже идеальные планы рушились от одного глупого, человеческого «если». Когда наступило утро, и мадам Помфри разносила настой мандрагоры по койкам, Беллатрикс наблюдала за этим издалека, как ястреб наблюдает за мышами. Грейнджер очнулась. С шумом вдохнула воздух, словно вынырнув из-под воды. Поттер и Уизли были при ней в тот же момент. Они кричали, обнимали её, как героиню. И никто, никто в этом чёртовом замке, не знал, насколько близка была победа. И как больно было отдать её в руки этим… детям. Но Беллатрикс не проиграла. Нет. Она отходила, как игрок, которому сорвали партию, но не уничтожили фигуры. Она знала, кто теперь перед ней. И знала, что с этим делать. Её враг не Поттер. Не даже Дамблдор. Её враг — умная грязнокровка с львиным значком на мантии. И именно с ней, как бы это ни было отвратительно, придётся играть дальше. — Ничтожная. Упрямая. Надменная. Примитивная. И, как на грех, с проклятым даром выживать, — прошипела Беллатрикс, развернувшись на каблуках к рабочему столику, заставленному стопками книг по древней магии, кристаллами, пузырьками с эссенциями и пергаментами, испещрёнными почерком, в котором каждый завиток был вымерен. Она схватила зачарованный дневник — глянцевый, чёрный, будто обтянутый змеиной кожей. Переплёт мягко поддался под пальцами, открылся точно на последней странице. Чернила уже ждали её мысли. Волшебное перо без звука поднялось с подставки. Запись закрыта, доступ: только автор. Тема: Грейнджер, Гермиона Джин. Тип: грязнокровка. Потенциал: высокий. Опасность: выше средней. Уязвимости: неизвестны. Психотип: аналитик, контролирующий тип, склонна к самопожертвованию. Вывод: объект вышел из-под контроля. Последствия — уничтожение дневника. Вмешательство Поттера — подтверждено. Каналы информации — не установлены. Передача сведений через записку. Ошибка: недооценка способностей объекта. Беллатрикс сидела прямо, не прикасаясь к спинке кресла. Перо скользило, ловя каждую мысль быстрее, чем она успевала её завершить. Страницы шептали, перелистываясь сами, фиксируя эмоции, которые сама Лестрейндж никогда бы не произнесла вслух. Но теперь — позволяла. Отчёт (личный): грязнокровка превзошла ожидания. Переиграла учеников, преподавателей, систему. Её аналитические способности выходят за пределы допустимого. Способна распознать сложную магию, делает выводы по фрагментам. Не склонна к панике. Не ведётся на давление. Мотивируется не статусом, не похвалой, а собственной внутренней логикой. Это делает её особенно опасной. Стратегически ценный ресурс — при условии управления. Неподконтрольна. Не годится для вербовки в текущем состоянии. Необходимо подчинение либо уничтожение. Вальбурга захохотала в раме, откинувшись в кресле с таким видом, будто читала мысли племянницы сквозь пергамент. — Прямо как у тебя, Белла. Всё по пунктам. Всё в контрольных графах. Ты бы ещё кровь у неё взяла на анализ. — Заткнись, — не оборачиваясь, бросила Беллатрикс, голос её звучал ровно, но напряжение ощущалось кожей. — В отличие от тебя, я не трачу энергию на визг. Я работаю. — Работай, работай. Только не удивляйся, когда твоя работа в очередной раз встанет с койки и скажет: «Спасибо, профессор, я теперь всё знаю». — Она не скажет. Она ещё не поняла, с кем играет. Но поймёт. Беллатрикс вздохнула, уперев в висок пальцы. Чёрные глаза скользнули по строчкам, что продолжали заполняться на глазах. Грейнджер не боится. Это вызывает сложность. Обычные методы запугивания бессмысленны. Не признаёт иерархии. Обучение для неё — не средство, а цель. Изоляция провалилась. Попытка эмоциональной дестабилизации (через Малфоя) — провал. Не восприимчива к пренебрежению. Наоборот: концентрируется лучше под давлением. Результат — перехват инициативы в случае с василиском. Беллатрикс резко остановила перо. Мгновение смотрела в огонь, а потом снова впилась взглядом в дневник. Её лицо не дрогнуло, но в глазах зажглось что-то новое — не только ярость, но и азарт. — Хорошо. Раз ты решила играть в шахматы, грязнокровка, то теперь будет моя очередь ходить. Она встала, подошла к полке и вытянула старую, потёртую книгу в коже с потемневшим тиснением: Магия убеждения и стратегий контроля. Под обложкой лежал вложенный лист — план альтернативной работы с объектами, нечувствительными к внешнему доминированию. Таких было мало. В основном — сумасшедшие или… очень умные. И Грейнджер принадлежала ко второй категории. — Будем по-другому, — тихо сказала она, больше себе. — Лесть. Поддержка. Доверие. Связь. Она умна — значит, ей нужно доказательство, что её уважают. Дать ей это. Маленькими дозами. На кончике пера. Ненавязчиво. Показать, что её видят. Что она особенная. Что она важна. Она купится. Все они в конце концов покупаются. — Особенно те, кто отчаянно ищет признания, — добавила Вальбурга с ленцой, перекладывая ногу на ногу. — Уж ты-то знаешь, как ловить тех, кто всю жизнь живёт с ощущением, что не заслуживает места, на котором сидит. — Она не заслуживает. Никогда не заслуживала. Но если это — ключ к тому, чтобы она раскрылась, я дам ей этот ключ. Беллатрикс снова подошла к дневнику и дописала: Новая стратегия: сближение. Цель — понижение настороженности, создание иллюзии принятия, легитимизация авторитета Лестрейндж в её глазах. Инструменты: совместные проекты, похвала при других, «неожиданная» защита от нападок. Внедрение постепенное. Не спешить. Терпение — оружие. Она остановилась. Чернила были ещё мокрыми. За окнами заходил ранний рассвет. Туман, как молоко, стелился по территории Хогвартса, будто сама магия решила спрятать под собой всё произошедшее этой ночью. Беллатрикс выпрямилась. Сжала дневник. Отнесла его обратно в нишу с охранным заклинанием, способным обжечь любого, кто прикоснётся без допуска. Всё, что она знала о Золотом Трио, было зафиксировано. И всё, что она собиралась сделать, только начиналось. Гермиона Грейнджер, её главная ошибка и главный интерес, снова ходит по коридорам замка. Вечно со своими книгами. С Поттером и этим вечным, вечным Уизли, который даже не понимает, что участвует в войне, где его уже записали в статисты. Пусть ходит. Пусть дышит. Пусть снова думает, что вышла сухой из воды. Беллатрикс смотрела в окно. Её губы тронула лёгкая тень улыбки — холодной, безрадостной, но полной решимости. Весь остаток дня Беллатрикс провела в своей башне, не спускаясь даже на совещание преподавателей. Её дверь оставалась наглухо заперта, а заклинания на пороге сменялись каждые полчаса, как в хорошо охраняемой темнице. Она сидела, как статуя, над расчётами — изящными, точными, безупречными, как линии старинного гобелена, который висел за её креслом. Там были варианты замещения преподавательских фигур, заметки по поведению Поттера в условиях стресса и даже предполагаемые конфигурации эмоциональной привязанности между членами Золотого Трио. Гермиона стояла в центре всех этих записей, не как девочка — как переменная. Стратегическая переменная. И как ни бесило её это, Беллатрикс не могла не признать — ум грязнокровки был достаточным, чтобы поставить под сомнение фундамент. И это — единственное, что в ней заслуживало уважения. И именно поэтому заслуживало уничтожения. Вечером Большой зал наполнился торжественным гулом. Над четырьмя длинными столами парили знамёна факультетов, переливаясь в свете зачарованных свечей. Стол Гриффиндора едва сдерживал ликование: весь день они праздновали возвращение Гермионы, расправу с василиском и, конечно, очередную победу в битве за Кубок школы. Поттер, как обычно, сидел в самом центре внимания, окружённый сверкающими взглядами однокурсников, восторженным щебетом девочек и рассыпавшимися крошками от тыквенных пирожков. Уизли жевал с таким энтузиазмом, будто лично победил всех чудовищ в Хогвартсе. А Грейнджер… та сидела между ними и смеялась, прикрывая ладонью рот, будто даже сейчас пыталась сохранить образ примерной ученицы. Беллатрикс смотрела на неё с места у преподавательского стола, словно ястреб, привыкший к долгому ожиданию. Она не ела. Не пила. Только наблюдала. Дамблдор поднялся, как всегда под аплодисменты, с этим своим полузабытым, стариковским очарованием, и начал произносить традиционную речь о единстве, дружбе и силе духа. В этот раз её раздражало всё — даже тембр его голоса. Всё было слишком театрально. Слишком по сценарию. Словно весь этот фарс должен был убедить мир, что дети и есть настоящая защита от зла. — И за выдающуюся отвагу, самоотверженность и смекалку… пятьдесят очков каждому — Гарри Поттеру, Рону Уизли и Гермионе Грейнджер, — воскликнул он, обратившись к залу. Овации едва не снесли своды. Стол Гриффиндора поднялся в полном составе. Мальчики обнимали Гермиону, хлопали друг друга по спине. Ученики с Когтеврана кивали с уважением. Пуффендуйцы даже аплодировали с искренним восхищением. Только у Слизерина лица были каменными. У некоторых — побелевшие от ярости. Беллатрикс фыркнула. Не громко — достаточно, чтобы мадам Стебль вопросительно взглянула в её сторону, но не сказала ни слова. Среди всего этого торжества Беллатрикс чувствовала отчуждение почти телесно. Как будто находилась внутри чужого праздника, организованного в её собственном доме. Единственное, что удерживало её от ухода, — это необходимость наблюдать. Она снова обратила взгляд к Гермионе. Та вытирала уголок рта салфеткой, наклонялась к Поттеру и, судя по оживлённому лицу, обсуждала уничтожение дневника. Наверняка с деталями, с хронологией, с этими жалкими восторгами, характерными для детей — когда каждый успех кажется спасением мира. Поганая мелкая образина. Надменное, книжное отродье, родившееся, чтобы паразитировать на системе, которую не понимает. Единственная дочка маггловских врачей, которые ковыряются в зубах, смеющаяся сейчас так, будто завоевала право сидеть в этом замке по наследству. Беллатрикс стиснула зубы. Её ногти под перчатками впивались в ткань стула. Когда ужин закончился и ученики начали подниматься, шумно, с криками, с рассыпавшимися пакетами сладостей, Беллатрикс сидела всё так же — неподвижно. Дамблдор, снисходительно кивнув ей, скользнул мимо, беседуя с Флитвиком. Остальные преподаватели один за другим покидали зал. Она осталась одна на своём месте, впитывая остатки шума, света, довольного детского смеха. В её голове крутилась последняя реплика, сказанная Поттером Грейнджер, — «Мы сделали это, Гермиона. Ты знала, куда смотреть. Мы бы не справились без тебя». Маленький святой. Маленький герой. И эта девчонка — их путеводная звезда. В последний момент, когда Гриффиндорцы, радостно гомоня, потянулись к выходу, Беллатрикс всё ещё сидела, не шелохнувшись. И когда среди спин, шевелений мантий и шороха пергаментов она заметила спину Грейнджер — прямую, слишком подтянутую, будто та ощущала на себе взгляд, — Беллатрикс не сразу отвела глаза. Позволила себе задержаться. Лишь на секунду. Лишь настолько, чтобы почувствовать, как в груди вспыхивает короткий, неприятный ток. Не злость. Нет. Скорее — предвкушение. — До встречи в следующем году, маленькая львица, — тихо пробормотала она, и голос её был едва слышен, почти ласковый, но с металлическим отзвуком, который нельзя было спутать ни с чем. Потом поднялась, поправила перчатки, взяла свой бокал с огненным виски — и одним глотком допила его до дна.