Резекция

Леви знал, что он ненормальный. Так говорила его мать. Устало, раздраженно, будто жалуясь не на него, а на сам факт его существования. Обычно это звучало тихо, сквозь стиснутые зубы. Леви был ребенком, которому слишком рано пришлось научиться сидеть в тишине. Его комната, была темной и тесной, но безопасной. Пока он не выходил. Пока слушался. Пока не лез. Но в тот вечер что-то пошло не так. Сначала обычные звуки. Мать стонала, кровать скрипела. Потом хрип. Не стон, не смех, а булькающий звук, будто кто-то полоскал горло кровью. Леви замер. Хрип громкий, рваный, как будто мать пыталась вдохнуть через тряпку. Мужчина засмеялся, но смех был слишком тихим, слишком... довольным. И тогда Леви выбежал. Он увидел мать. Голую, с синими губами. Мужчину, который сжимал ее горло, продолжая трахать, как будто ничего не происходит. Мужчина заметил его, но не остановился. — Пиздуй назад, пацан, а то и тебя придушу. Леви не ответил. Он просто смотрел, как лицо матери становится темнее. И тогда он понял, что ему не страшно. Ему интересно. Мужчина не убил мать. Он просто ушел, как все, вытирая сперму простыней и не глядя в глаза. Ушел, будто ничего не случилось. На шее у нее потом были синяки. Темные, как сливы. Ее голос несколько дней сипел. Она не разговаривала с Леви. Не смотрела. Просто молчала и курила сигареты. Одну за одной. Из пепельницы торчали сломанные фильтры, словно гнилые зубы. В ту же ночь Леви тихо спросил: — Он тебя убивал? Она повернулась к нему. Медленно. В ее глазах была усталость и раздражение. — Это был клиент, — ответила. — И ты не должен был вылезать. Он ничего не сказал. Просто кивнул. И ушел обратно в кладовку. *** Он нашел во дворе мертвого голубя. Его, кажется, переехала машина. Леви разобрал его. Не просто ткнул палкой, а разобрал по частям. Аккуратно, как пазл. Отделил крылья, вытащил кишки, разложил косточки в ряд на асфальте. Мать увидела и врезала ему по губам так, что зуб прорезал кожу. Теперь над губой был маленький шрамик. Едва заметный, побелевший от времени. — Ты что, больной?! Леви не плакал. Он лизал кровь с губ и думал, что голубиные кости красивые, белые и гладкие, как мамины бусы. Позже он спрятал под кроватью раненого воробья. Птица попискивала, одно крыло торчало неестественно. Мать увидела и закричала: — Выбрось эту заразу сейчас же! Леви прижал птицу к груди: — Он умрет один — Все умирают одни, — бросила мать и вырвала воробья у него из рук. На следующий день он нашел его замерзшим в мусорном баке. *** Ему было тринадцать, когда он сорвался впервые. По-настоящему. Не во сне, не в мыслях. Вживую. Обычно он держался в стороне. Молчал, не лез. А тут сломал нос однокласснику. Не просто ударил, а вбил кулак в лицо так, что нос хрустнул как голубиные кости под колесами машины. Повод был глупым, другой мальчик толкнул его у раздевалки, назвал «сыном шлюхи». Леви не злился. Но когда его кулак встретился с лицом, внутри что-то щелкнуло. Тепло разлилось по пальцам. Одноклассник упал. Леви наклонился. — Прекрати! — кричал кто-то. Но было поздно, его рука сама замахнулась снова. Кровь брызнула на рукав. Леви не думал. Только чувствовал. Тепло крови, ее запах, булькающий хрип. Красные пузырьки, лопающиеся на губах. И то, как дрожит тело, пытаясь увернуться, а не может. И это было… прекрасно. Его оттащили трое старшеклассников. Леви дышал так, будто пробежал километр. В голове стучало: Почему мне так хорошо? Мать вызвали в школу. Она смотрела на него новым взглядом, не злым, а... испуганным. А Леви понравилось. Это было первое настоящее «да» внутри него. И это пугало больше, чем драка. Потому что он хотел повторить. В кабинете директора угрожали отчислением и уголовным делом. Но Леви не чувствовал страха наказания, он боялся, что не сможет удержаться в следующий раз. *** Ему было семнадцать, когда он познакомился с одним парнем. Он был старше, с слишком мягким голосом и руками, которые тряслись, когда касались пуговиц его рубашки. Они были уже раздеты, когда парень попросил: — Придуши меня. Мне такое нравится. Леви кивнул. И начал. Сначала просто игра. Он обхватил рукой шею. Давление, контроль. Парень прикусил губу, задыхаясь, и улыбнулся. Все было нормально. Но в какой-то момент Леви понял, что не может остановиться. Парень дергался, захлебывался. А Леви не отпускал. Его тело было напряжено до предела, он готов уже был кончить. Не от трения, не от прикосновений. От того, что кому-то рядом было плохо. По-настоящему плохо. Он чувствовал это всем телом. Словно что-то древнее, грязное, проснулось в нем. Как будто это — настоящая близость. Потом его оттолкнули. — Ты что, еблан?! — голос хрипел. Парень кашлял, хватался за горло, его глаза были в слезах. — Ты совсем ебанутый! Он собрал вещи, не глядя на Леви, оделся и убежал, хлопнув дверью. А Леви остался. Сидел на краю кровати, все еще возбужденный, с руками, которые помнили тепло чужой шеи. С пустотой, которая разливалась в груди, но не потому что его бросили, нет. А от чувства незавершенности. После этого он не заводил отношений. Только одноразовые встречи. Только если не нужно притворяться, что тебе не нравится, как кто-то хрипит. *** После того случая с парнем, Леви стал бояться самого себя. Желание причинять боль не исчезло. Оно только прорастало глубже. Он пытался не думать. Курил. Тренировался. Не спал по ночам. Срывался на драки. Но все было не то. Однажды он смотрел видео вскрытия. Случайно нашел в интернете, из любопытства. И не смог оторваться. И Леви понял — это оно. Это не про убийство. Не про разрушение. Это про контроль. Про дисциплину. Про возможность дотронуться до смерти, не переступив черту. Так он и стал судмедэкспертом. Теперь все было по правилам. Он был внутри системы. У него был белый халат, лицензия, карточка доступа. Он мог резать людей, не нарушая закон. Резать мертвых, не живых — вот его законный способ держать контроль и сохранять покой. Он брал на себя самые сложные тела. Работал там, где другие отворачивались. Изнасилованные. Обгоревшие. Раздавленные. Он все это видел и чувствовал покой. Но не всегда этого хватало. *** Леви пришел к Ханджи после трех других психиатров. Первый выписал таблетки. Второй посоветовал церковь, чем заставил Леви рассмеяться почти до слез. Третий отказался от него после одного сеанса. Ханджи сидела за столом, с интересом разглядывая его карту. — Итак, — сказала она, откладывая папку. — Вы любите причинять боль, но не делаете этого. Почему? Леви замер. Никто не задавал этот вопрос так прямо. — Потому что... это неправильно. И за это сажают. Ханджи по птичьи склонила голову набок и спросила: — А вы не хотите в тюрьму? Леви вскинул бровь. — Я что, на дурака похож? Ни в тюрьму, ни в психушку. — И как вы справляетесь сейчас? — Я стал судмедэкспертом. Так и начался их совместный путь. Не к исцелению. Нет. Леви считал, что это нельзя вылечить, он родился с этим, это его часть. Это был пусть к сдерживанию зверя внутри себя. *** Выходя из кабинета после очередного сеанса, Леви натянул куртку. В коридоре яркий свет резал глаза после полутьмы кабинета, где они с Ханджи говорили о контроле. Всегда о контроле. Он закрыл за собой дверь, сделал шаг вперед и врезался в плечо незнакомца. Тот уже тянулся к двери, чтобы постучать. Высокий. Широкоплечий. Светлые волосы. И глаза — голубые, почти ледяные, не отводящие взгляда. Леви застыл. Всего на долю секунды, но внутри вспыхнуло. Интерес. Раздражение. Он никогда раньше его здесь не видел. И это было странно, новых людей он замечал всегда. Мужчина чуть отступил в сторону, чтобы пропустить. Леви еще раз окинул его взглядом. Что будет с этими красивыми глазами, если его убить? Помутнеют? Потухнут, как лампа без тока? Или зрачок вытянется? А если вырезать глаза на живую? Осторожно, острым скальпелем. Медленно. Черт. Леви раздраженно дернул уголком губ, отмахнулся от мысли, как от назойливой мухи. Не сейчас. Он прошел мимо, не оглядываясь. Но чувствовал на себе взгляд. Ровный, бесстрастный. *** Прошла неделя. Леви вошел в секционную. Белый свет. Металл. Холод. Его маленький храм. Здесь зверь внутри него лежал спокойно, дышал ровно. Он знал, что сейчас начнет работать, и все встанет на свои места. Тело уже лежало на столе, прикрытое с головой. В документах стандарт: мужчина, найден в переулке. Предположительно самоубийство, но это не точно, нужно выяснить. Возраст: 35 лет. Имя: Эрвин Смит. Леви поднял взгляд от бумаг, откинул простыню. И замер. Его пальцы дрожат, не от страха, а от странного, почти болезненного возбуждения. Он знает это лицо. Помнит эти слишком голубые глаза, которые сейчас закрыты. Леви смотрел на лицо того самого мужчины, с которым столкнулся в коридоре у кабинета Ханджи. Леви тихо выдохнул через нос. — Ну что, мистер Смит... Выходит, наша мисс Ханджи Зоэ не такой уж хороший психиатр, раз ты здесь, — пробормотал он и отвернулся к столу с инструментами. Леви натянул перчатки, ровно разложил все инструменты. Ритуал, порядок, тишина. В голове всплыла непрошеная мысль, о которой он уже думал. Какие у тебя будут глаза после смерти? Он не может устоять. Нервно облизывает пересохшие губы и аккуратно приподнимает пальцами верхнее веко трупа. А под ним ясный, небесно-голубой глаз. Чистый. Неправдоподобно живой. Зрачок сужен, будто в ответ на яркий свет ламп. Леви застывает, завороженный. Его дыхание становится частым, поверхностным. Он хмурится. Это было... неправильно. Глаз не должен так выглядеть через сутки после смерти. Его пальцы непроизвольно проводят по ресницам Эрвина. Они мягкие, живые. Леви вдруг представляет, как эти ресницы дрогнут, если он наклонится ближе... — Красивый. Даже мертвый. Я бы даже подкатил к тебе, если бы не... Он резко обрывает себя. Если бы не что? Если бы не то, что каждый раз, глядя на человека, он сначала видит, как его кожа расходится под лезвием? Если бы не то, что его пальцы сами сжимаются в кулаки, представляя, как ломаются чьи-то ребра? Леви резко хватает скальпель. Он привычно ложится в руку. Первый разрез, от ключицы до грудины, он делает почти яростно, будто пытается заглушить свои мысли. Кожа разошлась. И тут же потекла кровь. Свежая, густая. Живая, как будто сердце все еще гнало ее по сосудам. Леви отпрянул от стола так резко, что спиной ударился о столик с инструментами. Звонкий грохот разнесся по секционной, но он даже не обратил на это внимания. Его глаза, расширенные от шока, были прикованы к ране на груди трупа, из нее по-прежнему сочилась алая, слишком живая кровь, медленно стекая по белой коже и капая на стол. Нет. Этого не может быть. Он точно знал, что тело лежит здесь уже больше суток. Он видел отметку поступления в журнале. Ни пульса, ни дыхания. Плоть холодная, затянутая воском смерти. Он же лично проверил только что... Он видел смерть сотни раз. Он чувствовал ее. А это — не смерть. — Что за черт… — пробормотал Леви, будто в бреду. Он снова поднял глаза на лицо Смита. Свет от лампы падал на его лоб, на ресницы. Он лежал… так же. Глаза закрыты. Нет. Уже нет. Глаза были открыты. И смотрели на него. Прямо. Спокойно. Как в тот день в коридоре. Мир вокруг стал глухим. Леви не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. И тут труп… Нет, мужчина, хрипло рассмеялся. — …ты все еще здесь, — прохрипел он, не отрывая взгляда от Леви. Леви отступил на шаг, не отводя взгляда. Сердце билось в горле не от страха, от… интереса. Зверь внутри, всегда спавший на работе, начал просыпаться. Эрвин лежал полуобнаженный на металлическом столе. Его грудь не поднималась, сердце не билось, но он смотрел, и в его глазах было больше жизни, чем в сотне тел, что Леви видел за всю карьеру. Прозвучал еще один хриплый смешок. Эрвин повел взглядом сначала по потолку, потом обратно на Леви. Губы едва шевельнулись, но голос был четким: — Должен признать... таких комплиментов судмедэксперты мне еще не делали. Подкатил бы, говоришь? — уголок рта дрогнул. — Обычно хвалят здоровую печень, легкие, сердце. Он чуть наклонил голову. Движение, которое на мертвом теле выглядело неестественно медленным, будто его мышцы вспоминали, как это делается. — А ты, похоже, заглянул глубже, — добавил он и закрыл на секунду глаза, как будто смаковал эту фразу. — Нечасто на вскрытии тебе говорят, что ты симпатичный. Леви молчал. Он все еще стоял в метре от стола, все еще в перчатках, со скальпелем в руке. Скальпель дрожал. Чуть-чуть. Но не от страха, а от возбужденного замешательства. — Кто ты, черт побери? — выдавил он наконец. Эрвин посмотрел на него серьезно. — Честно? Не знаю уже. Он сел, медленно, будто заново учился держать вес тела. — Но мне кажется, ты тоже не совсем человек, Леви. Не в том смысле, в каком это обычно понимают. Леви отступил на еще один шаг, глядя на тело, живое тело, как на что-то, что не имеет права существовать. — Ты... ты должен быть мертв... — Должен. Но, как видишь, я не очень хорош в том, что «должен», — это прозвучало почти ласково. Он рассмеялся снова, и этот звук, булькающий и хриплый, будто из глубины разлагающихся легких, заставил Леви сделать еще один шаг назад. Это таблетки. Он сжал челюсти, скрип зубов заглушил внутреннюю дрожь. — …Ханджи, черт бы тебя побрал, — прошипел он сквозь зубы. — Что за таблетки ты мне подсунула? В памяти всплыла последняя сессия: — Нужно попробовать новый курс. Снять внутреннее напряжение. Убрать навязчивые импульсы. Это может немного спутать восприятие в начале, но потом — стабилизирует. Стабилизирует? Да он сейчас разговаривает с мертвецом. Он прижал ладонь ко лбу, проверяя, нет ли жара, головной боли, хоть какого-то рационального признака сбоя. Но там было только четкое сознание, слишком ясное, слишком реальное. Он не был в бреду. А Эрвин сидел на столе, как будто его это все забавляло. — Таблетки, говоришь? — усмехнулся он, наклоняя голову набок. — Разумная версия. Проще поверить, что сошел с ума, чем в то, что ты сейчас видишь. — Я не вижу, — отрезал Леви резко. Глухо. — Я жду, пока ты исчезнешь. Леви резко развернулся, подошел к раковине, открыл воду, плеснул на лицо. Ледяная вода обожгла кожу. А из-за спины снова раздался задумчивый голос: — Ты резал меня не задумываясь. С интересом. Даже с... удовольствием? Если хочешь, можешь продолжить. Я не против. Леви зажмурился, считая до десяти. До двадцати. Мир должен был встать на место. Он медленно выдохнул, стер воду с век и, наконец, повернулся. Тело. Оно должно быть там. Должно сидеть. Смотреть. Говорить. Леви открывает глаза. На столе лежит обычный труп. Бледный. Бездыханный. Глаза закрыты. Разрез на груди сухой, без признаков свежей крови. — Блять… Его руки дрожат. В висках стучит. Знакомое чувство, как в детстве, когда мать кричала, что он «больной». — Таблетки. Это просто таблетки. Он накрывает труп, собирает инструменты и уходит. В таком состоянии он не может продолжать вскрытие. *** Следующим утром Леви врывается в кабинет Ханджи, едва не сбивая с ног секретаря. Дверь с грохотом ударяется о стену. Ему плевать, что у нее сейчас с кем-то может быть сеанс. — Ханджи, твои таблетки — пиздец! Она вздрагивает, резко поднимает взгляд от блокнота. — Доброе утро. Ты кого-то убил? — голос у нее тихий, осторожный, как будто она уже готова к худшему. — Нет! — рявкает Леви. Он почти задыхается, глаза бешено бегают. — Я... Я делал вскрытие, как обычно. Мужик. Светловолосый. Здоровый. Я уже начал, а он засмеялся. На моем столе. Улыбался и смеялся. Ханджи замирает. Не дышит. А Леви резко разворачивается, чувствуя на себе взгляд. И видит. На диване сидит он. Эрвин Смит. Живой. Целый. Руки спокойно сложены. Леви замирает. Открывает рот. Закрывает. Смотрит то на Эрвина, то на Ханджи, как будто они оба иллюзия. Наконец, хрипло, почти шепотом: — …я вскрывал его. Эрвин улыбнулся, легко и спокойно, как ребенку. Он внимательно смотрел на Леви, будто изучая каждую складку на его лице, каждое движение глаза. — Если бы я лежал в морге, — мягко сказал он, — я бы это запомнил. Ханджи внимательно посмотрела на Леви. — Леви, подожди немного в коридоре, хорошо? Я позову тебя, как только закончу сеанс с мистером Смитом. Леви моргнул, словно пытаясь сфокусироваться, и с трудом, заторможено кивнул. — Хорошо… — выдавил он, и повернулся к выходу. Леви не знал сколько он уже сидел на жестком стуле в коридоре, спина напряжена, глаза устремлены на дверь кабинета. Сердце билось слишком быстро, мысли рвали мозг в клочья. И вот дверь открылась. Эрвин вышел, его шаги были размеренными и спокойными. Он заметил Леви, остановился и на его лице появилась легкая, едва заметная улыбка, немного неловкая, как будто он не привык к таким встречам. — До свидания, — тихо произнес Эрвин, взглянув прямо в глаза Леви. Леви сжал кулаки, его дыхание замерло. Эрвин повернулся и ушел, оставляя после себя холодок, который пробежал по коже. *** Леви сидит на диване, на том же месте, где минут десять назад сидел Эрвин Смит, в кабинете Ханджи. Пальцы нервно барабанят по колену. Солнечный свет через жалюзи рисует полосы на полу. Ханджи поправляет очки, изучая его. — Давай разберем по порядку. Ты провел бессонную ночь перед вскрытием? Леви кивает. — Принимал двойную дозу прописанных нейролептиков из-за тревоги? Леви сжимает кулаки, но снова кивает. А Ханджи, смягчив голос, продолжает: — Леви, ты запомнил его, когда выходил из моего кабинета в прошлый раз. После тебя был как раз мистер Смит. — Я знаю, как его зовут. Его зовут Эрвин. Ему тридцать пять лет. Суицидник. Молчание. Ханджи что-то записывает, нахмурившись. — А теперь скажи мне честно, когда ты последний раз спал больше четырех часов? Когда нормально ел? Леви отводит взгляд. В углу кабинета стоит зеркало, в отражении он видит свое осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. — Просто... пропиши что-то от этих... видений. Ханджи изучает его несколько секунд, затем открывает лист от блокнота. — Хорошо. Но при одном условии, ты идешь домой. Сейчас же. Ложишься спать. Недосып и лекарства могут вызывать галлюцинации и нарушать восприятие. Твой мозг устал и борется с этим. Леви хватает рецепт, не глядя. Его рука дрожит, когда он берется за дверную ручку. — И Леви, если «Эрвин» снова появится... Напомни себе - мертвые не улыбаются. И не смеются. — Ладно. Спасибо.