Сбиваясь с ног

С собой на службу книги не заберешь, да и немного их у Олега было – всего-то шесть томов «Гарри Поттера», полученных им когда-то давно, будто в прошлой жизни. В прошлой жизни, где они еще лежали в шаткой тумбочке тесной детдомовской комнаты, где пахло сыростью и потом. Где Олег был рядом. Ушел и оставил книжки про мальчика-волшебника Сереже. Сережа преувеличивает, потому что ему тревожно. Он знает, что это все ерунда, что бета-тест военной службы проходит без прямой опасности для жизни, Олег не лыком шит, постоять за себя может, да и привык уже к своим новым армейским будням, рассказывает о них с тщательно скрываемым воодушевлением, но Сережа-то слышит, чувствует. Он рад за Олега, рад, что он не лишний там, просто непривычно – когда всегда вместе, вместе, вместе, и в школе, и на улице, когда Олег не гоняет в футбол с другими, и в… Везде. А потом внезапно – порознь. Сережа порознь не умеет. Но ведь Олег сумел, научился? Пример подает, и Сережа старается, кажется. С соседями по комнате в общежитии ладит – если можно так сказать про скупые приветствия, неловкие просьбы и молчаливые чаепития под утро, потому что чайник один, а спать по ночам – для слабаков и лентяев, а у них, как на подбор, все старательные, трудолюбивые. И необщительные. Сережа старается. Олег предлагал хоть на новый год приехать, но у Разумовского такой плотный график в последние дни уже ушедшего года, что втиснуть в него что-то еще означает урезать часы на сон, а Олег такого не допустит. И к кому он тогда приедет? Где ночевать станет?  Сережа сонно всматривается в обложку, затененную с одного края и засвеченную с другого – настольной лампой. Верхний свет он не включает, когда один. Сидел бы и в кромешной темноте, если бы в ней ничего не мерещилось. В одиночестве вообще многое мерещится. Вот как сейчас: ему кажется, что из-под корешка показывается кончик языка, тонкий, ленточный, как у змеи, а плоский как бумажки, чтобы заложить страничку. Сережа жмурится и снова смотрит, не дожидаясь, пока звездочки из глаз совсем исчезнут. Бумажка, как бумажка, сам ее туда вложил, чтобы не потерять, где остановился. Читается легко, голову не нагружает, хорошо, ему с его тревожной головой в самый раз. Все-таки Олег знал, что делал, когда оставлял ему книги. Сережа пытается проморгаться, потому что слишком уж в сон клонит, а ведь он хотел поработать над своим проектом, в котором Волков так опрометчиво видит будущее их обоих. Разумовский бы и рад справиться, выкарабкаться со дна самому и вытащить Олега, но только он знает, насколько все зыбко. Зыбко в принципе, для всех, ведь человек не способен управлять своей судьбой без риска, что кто-нибудь или что-нибудь собьет его с пути. Он не считает, что Олег хвалит его зазря, потому что знания и умения – это то, что помогает Сереже жить, позволяет не убиваться дополнительно на подработках – не весь его труд ради труда и развития, многое – ради стипендии. Перед новым годом пришла, а он и отпраздновать толком не сумел. Дождался смс от Волкова – «С новым годом, Серый!» – и спать лег. Соседи разъехались, а ему вернуться некуда. У сирот нет дома, потому они ищут его везде, но в то же время боятся, потому что дом – это что-то незнакомое, пугающее всей своей сутью. Пугающее своей эфемерностью, хрупкостью. Сережа боялся потерять Олега, но больше боялся потерять едва обретенный дом, потому бежал от возможности обретения. Сережа раскрывает окно настежь, одевается и спускается по промерзшей лестнице на улицу. Он во всем общежитии почти один – кто здесь останется в новогодние праздники? – и проходит сквозь двери наружу свободно, кивнув хмурому сторожу. Всем все равно или просто ему можно? Есть ли разница? Заснеженная скамейка кажется еще больше вросшей в землю – но это всего лишь сугроб, в котором почти мгновенно вымокают штанины, снег мокрый и мерзко скрипящий под ногами. Фонарный столб стоит, накренившись, и этим ломает красивый квадратик пейзажа, а Сережа бы запечатлел и Олегу отправил. Да и камера плохая, ей не уловить очертания деревьев и скамеек в университетском городке в таком сумраке, фонарь совсем тускло светит. Сережа садится на холодные доски, едва стряхнув с них снег, мечтает покрасить их летом в ярко-синий, да только кто же ему позволит? И сам он забудет потом об этом. Найдет другое место, чтобы прибиться и попытаться быть полезным, забудет об этом. В ветках над головой, через которые он пытается разглядеть звезды, что-то шевелится. Птица? Белка? Какие белки зимой? Какие звезды в Москве? С ветки срывается птица, большими крыльями разрезает воздух, снижаясь, Сережа провожает ее удивленным взглядом – чего еще он не знает об экосистемах Москвы? Совы? Совы. Птица цокает когтями по скамейке, и Сереже кажется, что он все-таки начинает сходить с ума, потому что у нее в клюве письмо, и не об этом ли он совсем недавно читал? Рефлекторно поднимает голову и ищет окно своей комнаты – оттуда, к его ужасу, с громким шорохом вылетает еще одна сова. Вылетает и со странными птичьими звуками устремляется в ночное небо, дальше и дальше. Могут ли книги оживать, может ли ему всего лишь казаться? Он снова смотрит на сову, устроившуюся у его бедер. Смотрит, смотрит. И птица, внезапно роняя письмо ему на колени, переступив через распластанные по доске пальцы, прихватывает ткань штанов. Из клюва выскакивает звук на грани между хрипом и клекотом – Сережа так далек от мира животных, что не разбирает. – Это мне? – чувствуя себя то ли дураком, то ли волшебником, спрашивает он. Птица вспархивает обратно на свои ветки, оставляя вполне ощутимое в руках письмецо. Но на нем ясно значится имя настоящего адресата – имя незнакомое, ведь он не успел прочитать всю историю Гарри – и Сережа тихо, но почему-то не самоуничижительно смеется. Вот глупость же, он давно вырос из возраста, когда дети еще могут ждать письмо из Хогвартса или заблудившуюся сову, чтобы перехватить чужую почту и прикоснуться к желанному миру магии. Но вот он, совершеннолетний, держит в руках чужое письмо, сидит не где-то в Хогвартсе, не в Хогсмиде, не в Лондоне в конце концов, а в Москве, под стенами своего общежития – так быть не должно. Никаких сов, в том числе и особенно из книжки Олега здесь быть не должно. Он подрывается с места, сжимая бумагу в руке, бежит внутрь, мимо уснувшего сторожа, по коридору и по лестнице вверх. Но когда он отпирает комнату, в окне скрывается силуэт. Перевешиваясь через подоконник, он наблюдает с высоты всего лишь третьего этажа, как по протоптанной им дорожке к скамейке, подпрыгивая, движется… книга! Книга Олега сбежала, выпустив из себя несколько сов! Расскажи кому – не поверят. Сережа вздрагивает, вспоминая, как его дразнили чудиком и сумасшедшим в детстве. Хорошо, что взрослым не до этого. Хорошо-то хорошо, но как же книга? Сережа дышит быстро и шумно после бега, пытается отдышаться и сообразить, что происходит. Книга внизу, а он здесь. Он расправляет смявшееся в нервной хватке письмо – руки дрожат от недосыпа, кофеина, тревожности, всего сразу, даже сейчас, но уже по инерции – и выскакивает за порог, едва не позабыв закрыть дверь на ключ. Натащенный им же снег хлюпает грязной жижей на кафеле у выхода на улицу. Он шагает вперед и натыкается на тишину и пустоту ночи, как полчаса назад, когда он только вышел, когда еще не было никаких сов и писем. Книги на скамейке нет. Но письмо все еще в руке, значит ему не показалось. Сережа давит страх, что он все-таки сходит с ума, как пророчили все, кому было не лень, и поддается азарту – поймать книгу еще и дело чести, ведь не может он позволить кипе бумаги с буковками убежать от него, когда эту кипу доверил ему Олег. Руки покалывает от волнения. Но где искать? Сережа слышит далекий топот, выходит на аллею, обведенную как границей молодыми елями, посаженными ровными линиями, и наблюдает, как, поскальзываясь на плохо расчищенной днем и снова занесенной ночью плитке, навстречу ему бегут двое. – Не спи, замерзнешь! – бросает ему девушка в куртке нараспашку, из-под ее сбитой набекрень шапки выглядывает рыжий, почти ржавый в свете фонаря локон. Она бежит мимо, не обращая на Сережу особого внимания, а вот ее спутник – весь светлый, яркий, в свитере и… сланцах – улыбается и машет рукой. – Она права! Разумовский здесь единственный стоит без движения, поэтому он смиренно проглатывает непрошенный комментарий, хотя образы незнакомцев поражают его до глубины души. В минус десять! В сланцах! Он смотрит им в спины и внезапно замечает свою потеряшку – жмется к металлическому столбику украденной мусорки, будто прячется от бегущих на нее людей, топочущих сапогами и шлепающих сланцами по заснеженной плитке. – Подождите! Это моя книга, – Сережа срывается с места, когда девушка, схватив книгу за корешок, проезжает спиной по земле, едва не задев скамейку, но он тут же замирает на месте снова. Книга сбежала от него, и он сомневался в реальности происходящего, а так получается не он один наблюдает эти странности? Но все же книга Олега, он должен ее забрать. – Это моя книга, отдайте, пожалуйста. – Твоя? А ну-ка, что там у тебя в руке? Не письмо ли? – девушка быстрая, резкая, Сережа теряется от этого напора. – Письмо… Откуда вы знаете? Длинноволосый парень – в сланцах – отодвигает девушку в сторону и снова машет Сереже рукой, на которой красуется цветной пластырь. – Приве-ет, – растягивая гласные, заговаривает он, – Мы вернем тебе книгу, как только разберемся с беглецами, хорошо? – Хорошо… – Сережа глотает свои вопросы, потому что не знает, какой выпустить на язык первым, и молча глядит в медовые глаза лучистого незнакомца. – Отлично, а покажи, пожалуйста, ладони? Сережа распрямляет замерзшие пальцы и сам же пугается темных разводов, пересекающих фаланги и сходящихся в центре ладоней клубком. А он-то на волнение списывал, а у него волшебство не только перед глазами, но уже и на теле. – Чернила потекли… Эх, пойдешь с нами. – вздыхает парень, встряхивая головой. – Только сначала сов поймаем. – Как прикажешь ловить их? Книгой в деревья швыряться? – рыжая девушка встревает и показательно взвешивает на ладони томик. Сережа чувствует, как изнутри рвется что-то возмущенно громкое – на защиту. И, похоже, по нему это видно. – Я шучу, не надо паниковать! Сережу просят подождать, уверяют, что книгу вернут в целости и сохранности, что не бросят его с этими жутковатыми полосами на руках, ползущими уже по запястьям. Его охватывает такая усталость, что он слушается, не раздумывая слишком долго. Где-то на периферии машет совиными крыльями тревога, но на веки давит сонливость, и он остается ждать странную парочку на скамейке, из-под которой вытащили книгу-беглянку. А ведь он хотел еще поработать над своим проектом, возможно, написать пару кодов, отправить пару слов Олегу, с которым не смог поговорить до отбоя. – Все, вот твоя книга. Целая, довольная и запечатанная. – парень легонько похлопывает книгу по обложке и тянет Разумовского за локоть. Сережа, почти заснувший на холоде, не фиксирует, сколько их не было, как и куда они двигаются, но книга спасена, можно выдохнуть, а свет вокруг гаснет и снова зажигается, но совсем другой. – Ангелина Евгеньевна, у нас пострадавший. – Как тебя зовут? Он не сразу понимает, что обращаются к нему, что это говорит рыжая, но нет, другая девушка, и голос у нее даже ласковый какой-то. Теплый. Тепло. Он осматривается, вокруг книги, книги, книги, его кружит, голову туманит, перед глазами что-то мельтешит, в ушах звенит, он с трудом слышит вопрос. – Сережа… – выдавливает он, пытаясь сфокусировать взгляд на стоящих перед ним людях. Их много, больше, чем он ожидал, но он не может даже испугаться, настолько он раздавлен тяжестью тихого, одинокого дня, суматошной ночи. Его куда-то ведут, снова, но ничего больше не меняется, его только усаживают, поддерживая под локоть – он даже не заметил, когда тот парень его отпустил. Мельтешение перед глазами успокаивается, и Сережа может рассмотреть окруживших его девушек. Одна кажется слегка взволнованной, другая – заинтересованной. Третья расхаживает неподалёку. – Это был «Гарри Поттер», Рита? А как он заразился? – Тамара! – шикает первая. – Письмо получил. – Рита хмыкает откуда-то уже из-за спины Тамары, стаскивая с головы шапку. – Круть. Хоть кому-то письмо из Хогвартса пришло. Поздновато, правда… – Извините, что значит, заразился? – в горле пересохло, а руки, заботливо опущенные кем-то из девушек на подлокотники кресла, снова подрагивают, но ему больше не так устало, чтобы не чувствовать больше ничего. И он чувствует, чувствует окоченевшие кончики пальцев на ногах, щекочущий теплый воздух на носу, отблески света из-под высоких потолков на ресницах. – Ну, чернила протекли на тебя… – Тамара тушуется, посматривает на остальных, будто в поисках поддержки. Ему совсем не нравится, что она так замялась, отвечая. Как будто «заразиться» – чем, чернилами? – это то же, что заболеть чем-то серьезным. А, может, так и есть? Просыпается, наконец, тревожность, и в тусклом, но вполне работающем сознании вырисовываются самые разные картинки, потому что Сережа не знает, чего ожидать, не знает, что происходит, что за воплощение детских фантазий наяву и почему он в них главный герой. – И... И что мне делать? – Не переживай, вот пройдешь Костяной дом, и мы тебе все объясним подробно! Так бодро, задорно. А Тамара не унывает, вот бы ему так. Остальные прячут глаза, как будто он этот «дом» может не пройти – что тогда? Никто не хочет объяснить ему немного подробнее? Никто. – Круг дал согласие на инициацию, Соловей, идем. У женщины командный голос, Сережа так и не понял, откуда она появилась, если только что её не было, но он, честно, так устал вопрошать, а поводы для вопросов льются откуда-то сверху, будто его толкнули за водопад, и он не может выйти сухим – впереди стена воды. Но нет, теперь впереди страшный стул, и он едва слышит скупые уверения в том, что это не для пыток, а для безопасности, от взволнованных вдохов и выдохов снова шумит в ушах, будто глубокое дыхание только раздувает пожарище его страха неизвестности, досыта накормленного недомолвками и непонятными ему словами – хватило нескольких минут, чтобы проснуться и испугаться. Просто, по-человечески испугаться.  Сережа определенно не ожидал, что Костяной дом и вправду костяной. Его трясет так, что, кажется, сейчас он споткнется и упадет прямо на торчащие копьями кости. Под мертвенно-белыми сводами его встречают тени, глубокие в своей черноте, так что хочется закрыть глаза, чтобы не смотреть в их бездны-тела. Они что-то говорят ему или просто разевают рты в немом призыве. Его тянет в черную пустоту, но он может, может сопротивляться. Это осознание приводит его в восторг невероятной силы, и, прорываясь через кольцо колышущихся теней, он бежит, не глядя. Приходит в себя, когда Соловей отстегивает его кисти от стула. – А ты молодец, – говорит он, – Помнишь, какой цвет тебе дали? – Цвет? – перед глазами все еще стоят разинутые рты и желеобразные существа, словно ожившие… чернильные лужи? Они что-то шептали про то, что он им нравится. На лице высокой женщины с тростью – как ее звали? – проскальзывает что-то, похожее на облегчение, она, похоже, даже не пытается скрыть его.  – Готова поставить на то, что это холодный спектр. На этот раз никто не пострадал. – она обращается не к Сереже, но он все равно цепляется за эти слова – она больше ничего не станет утаивать, ему обещали подробности после Костяного дома, и вот он здесь, готов слушать. – Кто мог пострадать? Он или… я?  – Оба. Оба. Из-за ее спины выглядывает крошечное нечто, так жутко напоминающее об оживших чернильных лужах, что Сереже не удается не потерять точку опоры, поднимаясь на ноги. Соловей снова подхватывает его за руку, в который раз. Разумовский недовольно вырывается, но, уверен, все здесь находящиеся могут видеть, что он не со зла – просто расстроен, просто устал и просто в отчаянии. – Мог бы быть как вот он.  Мог быть как он. Упругая на вид тень топчется, не решаясь выйти, но будто смотрит в самую душу. Мог быть как он. Мог стать… этим? Один, среди незнакомцев с неведомыми намерениями, без связи. И Олег бы никогда не узнал, что с ним случилось.