Счастлив?:(

— Брат, надеяться воскресить отношения с бывшей — гиблое дело, — Артём затянулся сигаретой, выпуская сероватые клубы дыма в приоткрытое окно студии. Холодный ночной воздух приятно охлаждал раскалённые мозги после затяжной сессии над проектом. Он бросил косой взгляд на Гришу, пытаясь понять, услышан ли он хотя бы наполовину. В приглушённом свете мониторов студийной техники, Гриша выглядел уставшим, каким-то отрешённым. В пальцах он бездумно вертел зажигалку, взгляд сосредоточенно тонул в эквалайзере, на время превращая всё вокруг в ненужный фон. — Ну у вас с Иришкой получилось же, — он всё-таки отозвался, словно машинально. Отмахнулся плечами, даже не поворачивая головы, будто эта тема интересовала его меньше, чем её отголосок в синих полосках программы Младший, услышав это, аж закашлялся, прижимая сигарету к губам сильнее обычного. Глаза расширились от неожиданности: — Ты не сравнивай. У нас измен не было, и…и много чего ещё, — сбивчиво проговорил Артём, с трудом сдерживая раздражение. Он не хотел быть слишком жёстким с другом, но и подливать масла в огонь не собирался — Чё тебя тянет туда вообще? Гриша медленно выдохнул, будто сдавленный вопрос врезал по больному. Ещё пару секунд он молчал, будто обдумывал каждую букву, прежде чем выдать: — Малой, давай без этого. Иди лучше послушай, чё свёл, — он с деланой беспечностью махнул рукой в сторону аппаратуры. Тем самым, привычно соскочил с темы — так было проще. Во-первых, не хотелось смотреть на эту правду в упор, приятного там всё равно не было. А во-вторых, он и сам не понимал, что именно с ним творится. Тянет? Любовь. Нужда. Привязанность. Он честно пытался искать причины, раскладывая их по полочкам, но каждый вариант с годами выглядел всё более фальшивым. «Привычка» — гадкое, липкое, ехидное слово — то и дело всплывало в голове, будто издеваясь. Но он её отметал куда подальше. Кристина заслуживает большего, чем статус привычной и удобной женщины в его жизни. По крайней мере, он всё ещё верил в это. Хотя, если честно, удобной Крис никогда не была. У неё всегда имелся целый список требований, запретов, собственных правил. Но он привык. Уже привык к её «нельзя», «нужно» и «ты должен», как к шуму мегаполиса за окном, который вроде бы раздражает, но без него теперь трудно уснуть. Гриша ссутулился над столом, краем уха слушая, как Артём копается в треках. Он понимал, что с Крис всё слишком сложно, местами болезненно, местами разрушительно. Однако эта «сложность» была чем-то понятной, почти родной. Куда проще возвращаться в привычный хаос, чем бросаться в неизвестность новых отношений — особенно когда тебе за тридцать и впереди маячит перспектива заново проходить всё с нуля. Да и какие-никакие чувства всё-таки оставались. Благодарность за прожитые вместе годы. Чувство вины, которое не удавалось заткнуть ни алкоголем, ни чем покрепче. И ещё какая-то потрёпанная, прихрамывающая, косая, но всё же любовь — та самая, которую он даже себе боится назвать настоящим именем. Потому он всё ещё ездил к ней по ночам, всё ещё отправлял букеты без повода, всё ещё молча репостил её новые проекты — хотя и понимал, что это всё часть её ловко закинутой удочки с наживкой под названием «надежда». Глупо? Наверное. Но он всё равно клевал раз за разом. В спальне Крис всё было иначе — тепло, уютно, знакомо. — Хочу сыночка, — он шептал это ей на ушко, ладонью лаская её плоский подтянутый живот под тонкой простынёй. И эти минуты казались ему чем-то настоящим, пока реальность снова не подступала ближе — Ты сам ещё ребёнок, — её голос прозвучал устало, с привычной полуулыбкой, в которую он всё равно всматривался с какой-то маниакальной надеждой — Не устала мне это повторять? — в голосе проступило раздражение, на грани срыва. К чему всё это, если между ними по сути всё остаётся прежним? — Перестану повторять, когда это перестанет быть актуальным, — Кристина звучала спокойно, словно диктовала список продуктов на завтра — Я не хочу поддерживать инфантилизм. Слова прошлись по нему словно наждаком. Он вспыхнул, чувствуя, как горячий комок подступает к горлу. — Как ты меня заебала, — выплюнул он, срываясь с постели. Быстро натянул скинутую одежду, схватил телефон с тумбочки Хлопок двери — громкий, решительный. А в спальне за ней Крис даже не шелохнулась. Пора это закончить. Пора перестать ездить, перестать цепляться за эти встречи, за эти жалкие попытки воскресить то, что давно остыло. Хватит позволять ей манипулировать им сладкими словами и отрезвляющими упрёками. Хватит кормить её удочку с наживкой под названием «надежда». Они слишком разные. И он это прекрасно знает. Только всё равно почему-то с упорством мазохиста колотится в эту дверь, пытаясь меняться под её запросы. А Крис, в свою очередь, всё это время оставалась такой, какая есть — холодной хозяйкой положения, не готовой уступить ни на йоту. И он всё время спрашивал себя: ради чего? Это он готов был менять всё. А не она. Он шёл куда-то без цели — просто чтобы не стоять. Чтобы не вернуться. Чтобы не наделать глупостей. Московская ночь была влажной, вязкой, от неё несло бензином и ветром с крыш, и всё это подходило под его настроение куда лучше, чем собственная голова. Там, в голове, снова начинался беспорядок — как студия после ночной сессии, где никто не знает, чьи это сигареты, чей это свитер на диване, и что вообще делать с этим недописанным куплетом. Он закинул капюшон, опустил голову и пошёл вдоль Тверской, будто в этом монотонном шаге было спасение. Музыка в наушниках не спасала — всё казалось слишком пустым. Даже любимые биты звучали так, будто кто-то их глушит изнутри. И всё же он снова открыл телефон. Привычка. Не Кристине — себе. Чтобы убедиться, что не написал. Что выдержал. Что ещё держит фасон, хоть и трещит по швам. Пальцы нервно листали переписку. Пусто. Последнее сообщение — “ты сам не знаешь, чего хочешь”, две серых галочки, никакого ответа. Он не ответил и не стал. Потому что она, как обычно, права. А ему это надоело — быть не правым. Он знал, что сломался где-то между второй осенью вместе и третьей её истерикой. Между первым “ты меня не слышишь” и последним “ты не тот”. И каждый раз, когда он пытался стать “тем”, подходящим ей, — он терял себя ещё сильнее. Крис требовала прежнего, но на её условиях. А он давно уже не умещался в этих условиях — как старый трек, что никак не лезет в бит, хоть убей. “Ты больше не тот.” Чего они вообще оба хотели? Любить? Спасти? Доказывать что-то друг другу, выдирая из себя куски? Да нет. Он хотел тишины. Внутри. Чтобы не зудело, не скакали мысли, не трясли руки по утрам. Он хотел снова верить, что кому-то нужен не как артист, не как трофей, не как «тема» с влиянием, а просто — как Гриша. Уставший. Сломанный. Но живой. А таких желающих становилось всё меньше. Он остановился у круглосуточного — на автомате купил сигареты и жвачку. Стоял, курил прямо у входа, глядя, как неон отражается в лужах. Вспомнил, как Крис орала, что он как школьник — “сигареты, худи, эти твои понты...”. А ему просто нужно было хоть что-то, чтобы казаться себе взрослым. Сильным. Человеком, который контролирует. Хотя на деле он давно ничего не контролировал. С телефона высветился входящий. Артём. Гриша сбросил. Не хотел говорить. Не хотел ничего объяснять. Знал, что тот сейчас снова будет с серьёзным голосом, с ноткой заботы и раздражения — говорить, что «надо от неё отвязываться», что «жизнь не кончилась». А ему не нужна была жизнь — ему нужна была передышка. Хоть где-то. Он снова пошёл — медленно, в сторону дома, но не своей квартиры. Квартира осталась в другой реальности, той, где он не рвёт голос в трубке и не бьёт ладонью по стене от бессилия. В той, где он ещё не спал с чужой и не просыпался с чувством, будто его душа валяется под диваном, как чужой носок. Ночь была долгой. Он дошёл до подъезда, но не поднялся. Сел на ступеньки. Покурил. Ещё раз открыл телефон. Сообщение от Крис. «Ты реально ведёшь себя как пацан. Пора бы повзрослеть. Я устала.» Он смотрел на эти слова с каменным лицом. Ни злости, ни боли. Просто… всё. Удалил. Закрыл экран. Засунул телефон в карман. Выдохнул. В этот момент он понял: если он сейчас не сломается, не сорвётся, не позвонит — это будет первая победа за долгое время. И он остался сидеть на холодных ступеньках, чувствуя, как вместе с табачным дымом из него выходит что-то старое. Упрямое. Больное. Это был только первый шаг. Но уже не в её сторону. Он вернулся в студию под утро. Без слов кивнул Артёму, молча прошёл к пульту и включил монитор. Свет холодный, кресло поскрипывает, кофе остывший. За окном начинался новый день, но внутри него — всё ещё та же ночь. Он знал: дальше по-старому не будет. И пока всё, что он мог — это нажать "play", и слушать, как бит бьётся точнее, чем его сердце.