Принц Сэлана

***

Пять зим минуло. С тех пор, как тьма накрыла ту ночь, и варварский жар обратил его плоть в клеймо, многое изменилось — но в народе шептали, что то пламя так и не угасло. Тэхён — ныне Его Величество Король Сэланский — восседал на троне один. Род его был почти стёрт: и отец, и матерь его — бывшие правители — были низвержены и преданы смерти в одну ночь, когда измена разъела сердце королевства. Наследников не осталось… кроме него. И потому, по воле крови и праву меча, он надел корону. Но король он был не венчанный славой, а помеченный проклятием. Народ помнил: некогда был он пленён, омега, возвращённый с северных границ — с меткой чужого, с ребёнком под сердцем, и с безмолвной болью в глазах. Никто не знал, кто был тем, что оставил в нём семя, и никто не смел спросить. Многие отвернулись. Высокородные королевства, не желали соединять род с королём, чья честь будто бы была утрачена. Женихи сторонились, невесты молчали. А он — лишь молчал в ответ. Король стал холоден, словно зима над горами. Он правил Сэланом твёрдо, справедливо, но без милости. Законы стали строже, казни — чаще, сердце — каменнее. И всё это — лишь чтобы доказать: "Я не сломлен. Я не игрушка в чьих-то руках. Я — король, и прошлое моё не станет моей слабостью." Говорили, что в его покоях нет зеркал — чтобы не видеть в отражении того, кем он был. Говорили, что его сын растёт в тени, воспитанный фехтовальщиками и стражей, как подобает наследнику, но чуждо ласке. Говорили многое. А он — не слушал. Он взирал с высоты трона — не как тот, кто просит признания, а как тот, кто заберёт его силой. Но мало кто ведал, что за стенами холодного дворца, за молчаливыми караулами и расписными дверями, где гаснут свечи в тишине ночей, жил иной Тэхён. Не король, но — отец. Маленький Сонмин, его сын — дитя, рождённое вне брака, альфа, что по происхождению должен был стать всего лишь тенью — в его объятиях был солнцем. Тэхён лелеял его, как хранитель самый верный хранит последнюю тёплую искру своего сердца. Он сам укладывал его спать, сам учил читать древние книги, сам держал при себе, если мальчику снились дурные сны. Где-то глубоко внутри он боялся, что однажды отпустит руку сына — и никогда уже не сможет коснуться её вновь. И порой… было невыносимо. Особенно — в тот вечер, когда, положив голову на колени отца, мальчик с детской наивностью спросил: — Папа… а где моя мама или отец? Тэхён знал, что этот день придёт. Он готовился к нему — перебирал в мыслях сотни слов, писал на пергаменте речи, перечёркивал их снова и снова. Он выучил, как надо дышать, чтобы голос не дрогнул. Он молился, чтобы сердце сжалось — но не разбилось. Но в миг, когда тёплые глаза Сонмина встретились с его глазами, всё забыто было. Он лишь закрыл глаза, втянул носом родной запах сына — и не проронил ни слова. Слёзы, что годами сдерживались перед миром, в ту ночь упали бесшумно — на волосы ребёнка. И Тэхён крепко-крепко обнял его, словно желая извиниться — за всё, что не в силах сказать. И тогда Сонмин, не понимая, лишь тихо прошептал: — Не плачь, папа… мне хватает тебя. А в сердце короля треснула ещё одна тихая струна.

***

Тем временем в северных землях, среди суровых скал и мрачных лесов, где поселились варвары, — всё было не столь спокойно. Мин Юнги, один из старших предводителей, человек немногословный и непреклонный, всё же частенько — в одиночестве, у вечернего огня — морщил лоб и спрашивал: — Почему ты отпустил его? Того принца. Ты ведь знал, что будет. Но Чонгук, коему задавался тот вопрос, не отвечал. Он сидел, глядя в пламя, будто там — в колеблющихся языках — искал след Тэхёна. А может, и свою душу, давно потерянную. Он знал, что сделал. И знал, что назад уже не повернуть. --- А что насчёт флейрина? Пак Чимин — флейрин, некогда шептавший на ухо принцу благие слова, теперь жил среди варваров. Он не умер, как страшились многие — он прижился. Не по своей воле, но… иначе нельзя было. Сначала пытался бежать. Словно птица в клетке — снова и снова рвался в небо. Но руки ловили. Сильные. Безжалостные. И каждый раз за попытку — следовало наказание. Грубое. Жёсткое. Варварское. Он кричал, он звал на помощь, он плакал — до хрипа. Но мир был глух. А потом, однажды, пометил его Юнги. Без слов. Без лишней жалости. И с того дня Чимин перестал бороться. Не потому что захотел остаться, — а потому что устал. Теперь он готовил пищу в лагере. Следил за сборами. Выполнял приказания. Он говорил мало — и редко смотрел в глаза. Но были ночи… Когда всё лагерь спал, и только ветер пел над палатками, Чимин сжимался под шкурой у входа — и тихо плакал, задыхаясь от воспоминаний. Он знал, что помечен. Знал, что уже никогда не вернётся во дворец. Знал, что его имя теперь навеки будет связано с чужим — не по любви, но по силе. И всё же, даже в этом горьком рабстве, он хранил одну мечту: что, может быть, когда-нибудь он вновь увидит Тэхёна. И тот не отвернётся. Та ночь была ясной, полной звёзд, но над лагерем варваров лежала тяжесть. Треск костра отражался в холодных глазах вождя, и даже ветер, что гулял между шатрами, казался затаившим дыхание. Чонгук стоял у самого огня, скинув меховой плащ на плечи. Он молчал долго, будто вслушивался не в лес — а в отголоски прошлого. Наконец, его голос, твёрдый, словно сталь, разнёсся над людьми: — Завтра… мы выдвигаемся в Сэлан. Некто закашлялся. Кто-то поднял голову. Кто-то опустил. — Раз прошлый поход был прерван, — продолжал он, обводя всех взглядом, — то в этот раз мы завершим начатое. Сэлан дрожит от слухов, а мы — дадим им правду. Костёр вспыхнул ярче, будто откликнувшись на его слова. — Никто не встанет на пути, — сказал Чонгук, — Ни их проклятый король, ни стены, ни молвы. В этот раз… мы возьмём трон, а с ним — и всё королевство. Некто из молодых вскочил, крикнув: — Да будет с нами сила древних! — Да будет, — глухо подтвердил Чонгук. Он знал, кого встретит в Сэлане. Он знал, что однажды придётся вновь смотреть ему в глаза — принцу, ставшему королём. ☀ Чимин услышал новости ещё до рассвета —шёпот между воинами, короткие фразы, в которых звучало: "Сэлан", "Поход", "Чонгук велел". Он стоял у жаровни, помешивая похлёбку для воинов, но рука дрожала. Через край котла капала жидкость. Он знал — они пойдут в Сэлан. Туда, где остался Тэхён. Тот самый, кого он звал другом. Кого пытался защитить. Кого не видел уже пять долгих лет. — Неужели... — прошептал он, — ...вы действительно хотите дожать его? Он не заметил, как рядом оказался Мин Юнги. — Плакать будешь позже, Чимин, — хмуро сказал тот. — Готовься. Ты идёшь с нами. Ты знаешь местные дороги. Ты когда-то был одним из них. — Я не… — Чимин замолчал. Он знал, что возражения — бесполезны. Юнги уже шёл прочь. А Чимин стоял — с ложкой в руке, и в первый раз за долгое время в его груди что-то сжалось. Предчувствие — что всё скоро изменится. Солнце ещё не взошло полностью, но лагерь уже жил. Лошади ржали, воины собирали снаряжение, натягивали кожаные доспехи, точили мечи. В воздухе стоял запах дыма, кожи и крови — как предвестие того, что ждёт впереди. Чонгук стоял возле своей чёрной кобылы, наблюдая, как Мин Юнги отдаёт приказы. Он молчал, но его присутствие чувствовалось сильнее любых слов. На нём был мех, тяжёлый пояс с клинками, на лице — холодная решимость. — Всё готово, — сказал Юнги, подходя ближе. — Люди ждут только твоего приказа. Чонгук кивнул. — В этот раз не будет пощады. Сэлан падёт. Его король — тоже. Их взгляды пересеклись. — Думаешь, он готов к войне? — спросил Юнги насмешливо. Чонгук не ответил. Лишь крепче сжал поводья.