Шепот пепельных маков: Тень грядущего пламени

I

      Каменная площадь Длинного Моста, сердце одного из городов древнейшей из цивилизаций — Валирии, еще до Рока и рассвета «Старой» Валирии, даже еще до, летающих по небу, огромных ящериц. Прекрасная цивилизация, племя «чистых» людей, в которой были страшны колдуны и ведьмы, различные маги стихий, но ведь без них никак, так ведь? История Валирии, какой-бы она ни была — Древней или старой — говорит о ее тесных связей с магией.        Люди, верующие только в силу огня, в чистоту крови и грязности прочих «черных» по ту сторону Узкого моря, тех, в чьих телах текла кровь первых людей, детей леса и великанов. Ненависть их была не столь ужасна, скорее те племена мало знали о друг друге, кроме трех последних — постоянные кровопролития между первыми людьми и детьми леса из-за срубающихся первыми чардрев — воплощения божеств, в которых верили дети леса. Как в последующих веках были притязания племен Ройнаров и Валирийцев, битвы с Гискарской Империей и ее колониями, основание самого могущественного государства — Валирийского Фригольда, взятие в колонии ближних племен и городов, но об этом стоит упомянуть позднее или не стоит? Но накал страстей между цивилизациями и огромная пропасть между разными традициями затуманивала разум этим своеобразным «мирам».        И вот, задыхаясь под тяжестью людской толпы, здесь, где прошлое сплеталось с будущим в тугой узел страха и предрассудков, традиций и смешания единой крови, которую в будущем будут упрекать мейстеры с земель Семи Королевств, где считалось нормой, что каждый был друг другу братом или сестрой, тетей или дядей, бабкой или дедом, воздух был густ от зловония. Некая респбулика, основанная племенами белоснежных людей с лиловыми глазами, которые сновали по, давно отстроенной, каменной площади, возведенной предками «белых» людей, с нетерпением ждали нередкой забавы — смерти человека за провинность.       Гниющие отбросы, человеческие экскременты, смешанные с пылью и грязью, покрывали мостовую плотным слоем, создавая зловонную кашу. Липкая грязь приставала к сандалиям и босым ногам, отравляя каждый шаг. Этот смрад, смешанный с запахом жареного барана, только что освежеванного кролика и пота, поднимался к багряному небу, застилая взор пьяниц, беспризорных детей, кормящих и беременных, бедняков и купцов, старых и молодых, собравшихся на площади.        Поднимающаяся луна, уставшая от людских грехов, тонула в легкой дымке, окрашивая город в серые оттенки. Факелы, воткнутые в щели между камнями и огороженные железными прутьями, чадили, отбрасывая причудливые тени на лица зевак. По краям площади застыли когорты легионеров, их бронзовые доспехи, ковка которых была взята у Ройнаров, давно потерявшие свой блеск, мерцали тускло, словно предсказывая о будущем величии и бедствии Валирии. Сегодня здесь вершилось правосудие — или, скорее, акт отчаяния, продиктованный суеверием собравшихся и страхом местной власти.        В центре площади, устремленный в небо, возвышался грубо сколоченный наскоро деревянный столб. К нему была привязана она — Айена, нареченная Дарк за свои мрачные пророчества и видения. Ее волосы, цвета осенней листвы, которой так давно не было в нынешней Валирии, опавшей на влажную землю, спутались и слиплись от пота. Стояла дикая жара и гарь от печек и кузниц, воздух, наполненный томными вздохами, только делали хуже, но из-за собравшегося суда это было не важно. Среди каштановой копны, словно первый снег на черной пашне, выделялась одинокая белая, почти серебристая прядь. Ее глаза, словно осколки разбитой детской мечты, взирали на толпу с вызовом. Один — глубокий, как тьма непроглядного закатного моря, другой — фиалковый, как сумерки над долиной. В этих глазах читалась мудрость веков и недетская печаль.        Многие сомневались, что Айена была истинной валирийкой. Бледная кожа, серебристые волосы и глаза цвета аметиста — вот признаки чистокровных потомков древней Валирии. Бывали случаи, когда дети чистокровных родителей рождались с разным цветом глаз, но это были настолько редкие случаи, а такие редкие случаи Валирийские лекари и знахари, мейстеры богатых семей признавали грехом родителей перед огнем, а потому дитя сразу убивалось после рождения в дали от роженицы, чтобы она не слышала плач и стоны умирающего «чудища». Конечно, позже, такая суровость пресеклась правящими лордами, в целях сохранения народа. Позже стали ходить легенды и сказы, что ночное небо, цвета темных сапфиров, — мужчина, а звезды, сияющие в небе сиреневым отблеском — женщины. И дети рождающиеся такой аналогии было символом удачи всего рода. Но Айена — странное исключение, она родилась тогда, когда разный цвет глаз презирался и ее нарекли не только Дарк, но и чудовищем падения.        Ее облик, казалось, впитал в себя краски земли «чернозема» — проклятого Вестероса, чьи народы Валирия презирала, людей с земли островов бабочек, о которых мало известно, или скачущего всю свою жизнь — табуна Доттракийцев, в любом из случаев Айена не была похожа на соплеменников. Жизнь на улицах Древней Валирии, где пропитание для нее было скудным, а ночи без огня холодными и полными опасностей, сделала ее кожу грубой, как кора старого чардерева, лишив ее былой нежности, что так напоминала жителей за узким морем. Многие обвиняли мать Айены в одном из страшных грехов — падении перед мужчиной с земель первых людей, не мудрено, но некоторые поговаривали про связь матери Айены с Андалами, рабовладельцами из Гиса и, чего хуже, Доттракийцами. Некоторые из ранее перечисленных находились настолько далеко, что и вообразить было невозможно — около ста или тысяч лиг от Валирии. Но об этом позже.        У подножия столба, словно погребальный ковер, лежали тюки сена, смешанного с диковинными травами. Здесь были и пепельные маки, чьи семена вызывали видения, и цветы черного пламени, чей сок воспламенялся от малейшей искры, и ветви шепчущей ивы, чьи листья предсказывали беду. Они символизировали саму Айену — тихую, загадочную и непредсказуемую, с ноткой горечи утраты.        Белые голые ноги, исполосованные мелкими ранками с подтекающей кровью, синяками на коленках, выдавали камерное заключение с плохим обращением к девушке. Айена всю жизнь была худой, скитаясь по улицам, прячась в борделях, продавая свои пророчества за медяк вдовам других провинций, чтобы накопить себе хотя бы на маленькую, поджаренную на костре тушку голубя, но недельное заключение под землей без солнечного света в каменной ловушке с миской воды, не первой свежести, дали о себе знать. Скулы стали четче, появились сине-фиолетовые овалы под глазами и сильно потрескались губы, с капельками засохшей крови от постоянного кусания, худоба стала критичной. У столба стояла не 16-летняя девушка в расцвете сил, а скелет, который еле держится на ногах. Прилетающие в лицо и тело тухлые продукты питания толпы делало вид девочки жалким и убогим.        В горле стоял сухой ком, горло першило, в ушах звенело, голова трещала от криков людей, гогота гусей, шастающих по улицам площади, от недовольного ржания лошадей, но сильнее всего голова болела из-за предстоящего видения. Красные огни, проснувшиеся вулканы, близ одного из четырнадцати которых расположилось ее племя, рев огромных ящериц и змей с крыльями, крики людей и животных, все смешалось в одну гремучую смесь. Не выдержав боли в голове и страшной, пугающей нарастающей боли в груди, где раньше была только одна пустота, Айена с трудом разлепила сухие губы и закричала неистовым животным криком, заглушая своим пророчеством толпу: — Валирия расцвет с перерождением матери, что даст жизнь! — Люди, столпившиеся у столба начали толкаться локтями, чтобы подойти ближе и услышать какое последнее пророчество произнесет «Ведьма». — Вы думаете, что убьете меня, но на самом деле убьете себя! Как только огонь, силу которую нельзя обуздать, коснется меня — чаша весов упадет не в вашу сторону, колесо, по которому вы все медленно идете — разломается! Порождение вашего процветания и погибели ждет вас после моей смерти! — Айена, вынырнув из омута, глубоко вдохнула, посмотрела на горожан и продолжила, вновь падая в видение — Четырнадцать огней взревут над Новой Валирией, и Вы, глупцы, пожалеете, что не прислушались к моим словам!        Толпа бурлила, каждый здесь был свидетелем, участником сего «спектакля». Все поняли, что четырнадцать огней — вулканы, расположенные на полуострове Эссоса, вокруг которых возвелось государство Валирийцев.        Кто-то улюлюкал, чтобы девушка продолжила свой монолог. Те, кто не мог стерпеть когда ее вознесут к пламени, начали кидаться протухшими яйцами, тем самым требуя немедленной смерти «ведьмы». Кто-то молчаливо наблюдал, в их глазах было сомнение и страх, глубоко посеянный словами Айены. А кто-то, украдкой, шептали молитвы огню о спасении, то ли самой Айене, то ли будущим поколениям.       Но гнев толпы был ничтожен по сравнению с тем, что кипело в сердцах троих, правящих на тот момент домов — лордов Валирии. Таких называли господами за то, что они имели землевладения и некую мудрость, но никогда восстающая республика не правилась одним лордом, хотя такие случаи, наверное, были. Такие три лорда стояли и наблюдали за происходящим на возвышении на помосте у подножия костра.       Господин Арриан, серебристые волосы которого посерели и потеряли свой блеск после ужасного пророчества его скоропостижной и удручающей смерти, стали за несколько секунд, после нового пророчества девушки, словно седыми. Его лицо было изрезано морщинами, оно исказилось в более злобной гримасе, чем обычно: — Замолчи! — прорычал он, его голос заглушал шум толпы, девушка посмотрела на него, не отрывая своих глаз, как будто она собиралась его пронзить своим безумным взглядом. Гнев Господин сдерживал с трудом, поэтому приходилось стискивать зубы до скрежета. Он видел как ее слова сеют сомнения в толпе, как ее слова могут подорвать его власть. — Твоя мать — лгунья, а ты — порождение ее бесчинства перед грязным! — Рявкнула Леди Тиера. Госпожа Тиера — прекрасная немолодая женщина, с острыми чертами лица, чьи глаза, как всегда, были холодны и безжалостны, лишь сильнее сжала кулаки. Ненависть к Айене, к ее проклятиям, пришедшим в ее семью, отравляла ее разум. Проклятия, предрекаемые о гибели ее дома и после некоторого времени смерти ее мужа — главы семейства и совместительству ее брата, оставшись вдовой-регентом при маленьком сыне, мечтала увидеть ту мучающуюся в агонии. Ее губы шептали про себя имя Айены, полное злобы и презрения.        Господин Валар, чье лицо было непроницаемо, с ледяным взглядом и жесткой челюстью, с некоторой серостью в глазах и проседью в белых, как молоко, волосах, старалось не показывать эмоций. Он ненавидел Айену, ненавидел ее мать за блуд, которому поддалась та, за рождение и несвоевременное убийство чудовища — «неправильной», «черноземельной» дочери. Он винил ее мать за то, что она осквернила валирийскую кровь, породив «ведьму», сеющую смуту.       Айена, игнорируя гнев толпы и ярость лордов, вперила свой взгляд в небо, как будто видела то, что не могли видеть другие. Веревки, стягивавшие ее руки и ноги, впивались в кожу, напоминая о том, что она должна была претерпеть. Ощущение боли было лишь напоминанием о страданиях, которые ей пришлось пережить. — Палач! — проревел господин Арриан, и толпа затихла.       Возле костра появился кат, облаченный в черную кожу, его лицо скрывала железная маска с двумя маленькими прорезями для глаз. В его руках был факел, готовый превратить Айену в пепел.        Девушка, зная, что ее время пришло, приняла свою судьбу. И в этот миг, когда тень смерти накрывала ее, в ее памяти всплыли отрывки жизни: «Она была рождена от чистокровной валирийской крови, но отца никогда не знала, что давало ей еще в детстве усомниться в «чистоте». Мать, красавица своего времени, с волосами серыми, как утренний туман, глазами, отражающие ярко-фиолетовые сапфиры, всегда избегала разговоров об отце, словно боясь проклятия. Айена росла не в полном достатке, но всегда в тепле и заботе. В сердце ее всегда жила пустота, особенно после безумия матери. Вернувшись в один из дней в каменную лачугу, мать не поговорила с дочерью, не спросила о ее состоянии. Когда Айена поздно ночью, в час волка, решилась спросить у матери, что произошло, бездумно натирающую глиняную посудина тряпкой вторую половину вечера, та выронила кувшин и схватила малышку за руки, прикладывая маленькие ладошки к своим щекам. — Они хотят тебя убить, они давно хотят тебя убить, — В ее глазах отражалось бешеное, непонятное выражение глаз, молящих дочь о чем-то — они увидели тебя на пороге дома, зачем ты вышла без моего ведома? Как ты не додумалась надеть тот беленький платочек, который я тебе сшила? — Страшная интонация матери, что всегда так нежно относилась к своей дочери, посеяла страх в 5-летнем ребенке. — Матушка, мне страшно — шепнула маленькая Айена, на что мать обняла дочь со звериной силой — мне больно, ты меня больно обнимаешь. — Ты больше не выйдешь на улицу, тебя убьют, мы должны бежать — маленькой паузы хватило, чтобы глаза девочки наполнились слезами.- Нет, она тебя не видела, она, наверное подумала, что ты беспризорница, так ведь, да? — Матушка отстранилась от Айены и начала шептать себе под нос, сбирая осколки глиняной посуды — она тебя не увидела, было темно, да, уже были сумерки, это была не ты.        Айена с ужасом посмотрела на обезумевшую мать и убежала в сторону очага в середине дома. Со слезами на глазах, со шмыгающим красным носиком, она смотрела в догорающий огонь и искала фигуры в танцующем пламени. Ей всегда приходилось скрываться, по крайней мере, платочком, который связала ей матушка. Таких платочков было три и каждый под настроение малышки. Мать, пытаясь спрятать особенность глаз девочки, сделала повязку на глаз, кстати, тоже своими руками. Всем кому было интересно, что с девочкой не так и почему она походила на старцев, то мать, имя которой была Мейега для нашего с вами облегчения повествования, отвечала простым «Дочь родилась с огромным недугом: глаз забрал огонь еще в моем чреве, а волосы были обуглены, словно после пожара, когда она родилась. Чтобы не испортить жизни моему чаду я стараюсь ей много не показывать ужаса ее внешности». Многие сочувствовали матери за уродливого ребенка, но обвинять Мейегу не могли, у той всегда были непростые роды после женитьбы с ее дядей, умершем в большом пожаре столицы и после смерти того обеднели. Айена была единственной дочерью женщины и последним ребенком, Мейега решила не брать в мужья других родственников и соплеменников из-за «плохой» утробы.        Айена не понимала, что натворила, ведь к ним стучалась соседка напротив, дабы поблагодарить Мейегу за помощь в родах беднячки, а потом она открыла зашторенную дыру жилища, называемую окном, и, предварительно сев на деревянный покошенный стульчик, решила взять за место матушки корзинку с «благодарностями». В ответ на протянутые ручки ребенок получил только истошный крик соседки. Айена не поняла, что случилось ведь повязочку на глаз она надела, на тот ли глаз она не знала — зеркала в доме не было, а кувшин с водой был на улице рядом с ее домом у порога. Но девочка забыла про платочек и потому весь день до прихода матери ей казалось, что она что-то не могла вспомнить. И с непониманием на глазах вышла на узкую улочку и присела на крыльцо, чтобы узнать в чем дело, но соседка успела убежать, так и не поняв что к чему она забежала домой обратно, сняла повязку и принялась играть с деревянной игрушкой у очага. После слухи об обмане Мейеги и дочери-чудовище заполнили город.       В один из холодных дней, когда шторм бушевал над Валирией, а дождь бил, словно мелкие камни, когда распространялись слухи падшей матери и живом ребенке-чудовище, 6-летняя Айена, еще совсем дитя, почувствовала, как ее тело сотрясает неведомая болезнь. Она лежала в своей кровати, охваченная странной лихорадкой — все ее тело содрогалось, яркие вспышки в сознании охватывали ее, унося все дальше от мира. Боль пронзала виски, а грудь давила какая-то непосильная ноша. Слухи быстро разнеслись по городу: кто-то шептал о проклятии, кто-то — о болезни «черных земель», говорили о каре ее матери за связь с «грязным» человеком, о которых мать Айены слушать не желала.       В дом девочки пришли лекарь и несколько знакомых ее матери. Они, вместе с сердобольными горожанами, которые жалели ее, несмотря на то, что она родилась монстром, не могли определить, что происходит с ней. Они перешептывались между собой, наблюдая за тем, как маленькая Айена металась в жару. Лорд Арриан поспешил навестить Айену и убедился, что это именно «лихорадка черных людей», за что велел немедленно сжечь грязнорожденную, но не успел выполнить задуманное.        На следующий день, когда лекарь вновь пришел, случилось нечто ужасное. Голос Айены, еще недавно детский, вдруг превратился в утробный, хриплый шепот. — Ты умрешь от водной напасти — утопление в грязном колодце ждет тебя, — прошептала она лекарю. В ее видении лекаря поглотила волна, за ним потянулись люди и все превратилось в кровь. Затем Айена повернулась к матери, в ее глазах сверкали маленькие огоньки -Те, кого боялась, тебя убьют, — сказала она.        Перепуганные люди в ужасе покинули ее дом, а мать осталось у маленькой кроватки держать за руку дочь и слушать повторяющиеся, как молитва, видения. Только к утру, когда Мейега заснула прямо на коленях у кровати Айены — ее отпустило. Не понимая, что случилось с ней, с ужасной головной болью, она уснула, обняв давно выцветшие серебристые волосы матери.        И пророчество сбылось уже на следующее утро — знахаря нашли на дне колодца. Кто-то видел, как он сам упал в колодец, кто-то утверждает, что его столкнули, но суеверные жители поняли одно — от девчонки надо избавляться. Они стали видеть в ней нечистое существо и возненавидели ее. Суеверная толпа, науськанная теми, кто испугался ее «колдовства», ворвались в дом уже на следующий день, но дитя не было, зато была убитая горем мать, лежавшая посреди места под костер. Обугленное лицо, черные волдыри и глаза полные страха и боли. Никто не знал, что произошло, все обвинили маленькую девочку, что мать, грешно поступив, родила выродка богов первых людей, а после убийства своей же матери сама сгорела в праведном огне, созданным обуглившимися и загоревшимися тряпками ее матери, когда та была в огне. Но только Айене известно, что в ту ночь перед смертью Мейеги, она спрятала дочь за скрытое каменное убежище под костровищем. Девочка сидела там настолько долго, сколько ей удалось, как и велела ей мать — «выйди тогда, когда тебя одолеет зверский голод, когда на улице будут фиолетовые очертания на синем небе, когда кровь твоей матушки остынет». После того как она забралась в темное, узкое убежище, целый день до самого часа смерти матушки она видела видение, как незнакомый человек убивает ее по неизвестной Айене причине, но по известным словам, которые в силу возраста она не понимала «За кровь, за блуд и монстра»        Айене пришлось бежать с наступление ночи, голода и жажды с повязкой на глазу и том самом платочке, которое она так и не надела в день ошибки, и с двумя другими, ведь только это осталось ей от матери. Ей пришлось бежать в ближайшие леса, скитаться по деревенькам, до которых еще не дошли слухи и жить в чаще леса, подобно детях леса, про которые ей когда-то рассказывала матушка. Дитя повзрослело уже в 6 лет, прячась от тех, кто желал ей смерти, живя в страхе за жизнь, мучаясь видениями и снами о смерти матери.»        Очнувшись от воспоминаний Айена, вгляделась в пламя, которое должно было её уничтожить. Она осознала, что даже смерть не станет ее концом. До эры новых богов было еще много времени, но судьба уже предначертала путь ее душе. Айена понимала, что ее пророчество уже исполняется. Что у нее будет шанс отомстить, но это в следующей жизни.        Кат поднес факел к бревнам. Пламя жадно охватило сухое дерево и сено, взметнувшись вверх, словно хищный зверь, готовый растерзать свою жертву. Огонь лизал ее тело, пожирая ее плоть. Айена закричала. Крик, полный нечеловеческой боли, пронзил слух толпы. Она извивалась в пламени, ее кожа пузырилась и чернела. Запах жареного мяса и горелой кожи наполнил площадь, вызывая тошноту у одних и садистское удовлетворение у других.        Но затем что-то произошло. Боль стала стихать, сменяясь странным, неземным покоем. Ее крик превратился в песню, в мелодию, полную силы и надежды. Пламя, казалось, уже не причиняло ей вреда. Оно ласкало тело, повинуясь неизвестному, текло в ее крови, бурлило в ее венах, словно живая материя. А затем, из самого сердца огня, вырвались они — змееподобные фигуры, извергающие пламя изо рта. Они кружились над костром, ослепляя своим сиянием, и исчезли в ночном небе, оставив после себя лишь шлейф дыма и изумление людей.        Три ночи и три дня горел костер ярким пламенем, которое не могли потушить ни водой ни песком. Когда же пламя наконец утихло, камергер, под предводительством господ Арриана, Валара и госпожи Тиеры, подошел к пепелищу. Вместо обугленных останков Айены, вместо черных костей, пепла и запаха смерти они обнаружили лишь пять больших яиц, похожих на змеиные.        Яйца переливались всеми цветами радуги: Красное — как запекшееся кровь, напоминание о боли; Белое — словно снег, выпавший в разгар лета, символ чистоты, но одновременно смерти и холода; Черное — как бездна ночи, где таятся самые страшные секреты, символ тьмы; Желтое — как солнце Валирии, символ могущества, величия и надежды; Зеленое — как глаза древних змеев, гнездящихся в самых глубоких пещерах, символ жизни и скрытой опасности.        Яйца были бугристыми и теплыми на ощупь. Правящие переглянулись. Страх и благоговение смешались в их взглядах. Что они натворили? Что за силу они выпустили на свободу? И что произойдет, когда эти яйца вылупятся? Неужели пророчество «ведьмы» и вправду сбудется?