Тайна рубинового дурмана

(Закадровый голос Ларина)

В этой главе «экшона», как мы его понимаем - со стрельбой и погонями - будет немного. Зато страстей, хоть отбавляй! Как ради искусства, так и более интимного свойства.   Балтийская ночь была густой, как чернила, пропитанной солью моря и тайнами контрабандистов. За окном тревожно шумели сосны и зловеще ухал филин, а в номере 13 не спали, в нем царила напряжённая тишина. Яша и Аня лежали на широкой, скрипучей кровати, но обоим не спалось. Каждому, по-своему.   Яков, подперев голову подушкой, нервно курил одну сигарету за другой, ежеминутно стряхивая пепел в фарфоровое блюдце на тумбочке. Завтрашний выход в море для «приёма товара» тяжёлым грузом лежал у него на душе. Это была не обычная фарца, тут начиналась игра совсем другого уровня… и он это прекрасно понимал.   Анна лежала рядом, задумчиво глядя в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры. - Яша... - прошептала она, нарушив молчание. - А где ты с ним познакомился? С Янисом?   Штольман глубоко затянулся, выпустив в потолок облако сизого дыма. - Да так... - уклончиво ответил он. - Дела были общие. Давно. Сидели вместе. - Где сидели? На скамейке в парке? - не унималась она. - Анюта, не задавай лишних вопросов, - раздражённо бросил он. - Сидели и все. Янис - человек серьёзный, слово держит. Но и ошибок не прощает. Поэтому, - он повернулся к ней, и его лицо в лунном свете выглядело на удивление уставшим и строгим, - я тебя очень прошу. Веди себя здесь... скромнее. Поняла? Без твоих обычных фокусов.   Миринова насмешливо хмыкнула. В ее глазах сверкнули невинные искорки. - Я не понимаю, куда ты клонишь, Яков Платонович. Я - само смирение. Образец добродетели. Почти монашка.   Штольман резко сел в кровати. - Монашка?! - прошипел он. - Аня, я тебя знаю, как облупленную! Я помню ту историю в ялтинском ресторане, когда ты убедила пьяного капитана дальнего плавания, что ты его внебрачная дочь! И ту историю с финским консулом, которому ты нагадала выигрыш в лотерею и продала ему пачку поддельных билетов! Я уж молчу про директора универмага!   Он бросил недокуренную сигарету в блюдце. - Тебе здесь наверняка понравится, шампанское льётся рекой, музыка играет громко… и ты снова ударишься во все тяжкие! Начнёшь гадать на партийных билетах, танцевать на столах и охмурять местных партийных боссов!   Анна выслушала эту тираду с невозмутимым спокойствием. - Во-первых, Яша, не охмурять, а «устанавливать оперативно-значимые контакты», - поправила она. - Во-вторых, директору универмага я не гадала, а продала партию палёной водки под видом шведского эликсира молодости. Он, между прочим, остался очень доволен. До сих пор жив. А в-третьих...   Она заглянула ему в глаза. - ...не волнуйся так за меня. Волнуйся лучше за себя. Потому что, если ты завтра облажаешься со своим «товаром из капстраны», нас обоих утопят в том болоте, как ту несчастную певичку. И никакая прошлая жизнь в виде испанского казначея тебе не поможет.    Аня приподнялась с кошачьей грацией, её силуэт чётко вырисовывался в тусклом свете луны, что лился сквозь щели в занавесках. Она посмотрела на Якова, её синие глаза сверкали, как два осколка ночи. Улыбка, что тронула девичьи губы - сладкая, опасная - могла заставить любого мужчину забыть о завтрашнем дне. Медленно, дразняще, она потянула подол своей майки, стягивая её через голову одним плавным, текучим движением. Яков тяжело задышал. Лунный свет заиграл на её обнажённой коже, превращая её в живое полотно из света и теней. - Яш, - прошептала она, и её голос, низкий и слегка хрипловатый, словно дым, обволок комнату, - ты слишком напряжён для человека, которому завтра рисковать своей задницей.   Она плавно опустилась на него, её бёдра прижались к его телу, тёплые, властные. Кровать скрипнула под её движением, жалуясь на судьбу и темперамент постояльцев, но Аня не обратила на это внимания. Её ладони уже легли ему на грудь.   Штольман, не отрываясь, смотрел на неё; его глаза, тёмные, как Балтийское море в шторм, впивались в каждый изгиб её молодого тела. - Анюта, - прорычал он, и его голос был груб, как щебень на заброшенной дороге, - ты - ходячая катастрофа, и я в самом её эпицентре.   Его руки обхватили её тонкую талию, пальцы скользнули по гладкой коже, с жадностью, что выдавала его голод.   Она наклонилась к нему, русые волосы упали на его лицо, дразня, словно шёлк. Их губы встретились - сначала мягко, почти робко, словно они оба знали, что переступают черту, за которой нет возврата. Но затем поцелуй стал глубже, яростнее. Их языки сплелись в танце, полном огня, где каждый вздох был пропитан вкусом опасности и желания. Она дразняще прикусила его нижнюю губу, и он издал низкий, гортанный звук, от которого её кожа покрылась мурашками. - Миронова, - выдохнул он. Его руки скользнули выше, обхватили её спину и притянули ближе. Так близко, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. Её обнажённая кожа прижималась к нему, тёплая и мягкая, но с той внутренней силой, что делала её чертовски опасной. Она качнула бёдрами, медленно, намеренно. Дыхание Штольмана сбилось, пальцы впились в её кожу чуть сильнее, чем нужно, оставляя лёгкие следы, которые она примет как трофей. - Завтра ты должен быть собранным, приятель, - прошептала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы её губы дразнили его, не касаясь. - Контрабанда не ждёт влюблённых дураков. Её голос был насмешлив, но глаза горели, и она знала, что он уже потерян для всего, кроме неё. - К чёрту контрабанду, - пробормотал он. Его руки нашли её грудь, пальцы скользили по ней с почти благоговейной осторожностью, заставляя соски женщины мигом твердеть. Яков вновь притянул Анну к себе. Алчущие губы мужчины нашли её шею, пробуя на вкус пульс. Миронова ахнула, впиваясь пальцами в его плечи, ногти оставляли тонкие царапины, которые он почувствует завтра. Её тело выгнулось навстречу ему, дыхание стало неровным, каждый вдох - маленьким пожаром, разгорающимся всё сильнее.   Она наклонилась снова, её губы нашли его, и смех растворился в новом поцелуе, жарком, глубоком, где не было места для шуток. Её руки скользнули по его груди, срывая с него остатки одежды с жадным нетерпением, которое граничило с отчаянием. Его рубашка полетела в угол, рассыпая по полу пуговицы, как крошечные выстрелы. Аня улыбнулась, её пальцы исследовали его кожу, шрамы, что рассказывали истории, которые он никогда не расскажет.   Кровать скрипела всё громче, подстраиваясь под их ритм. Старые пружины пели свою собственную песню, пока Аня двигалась на своём мужчине; её горячее, полное неистового огня тело было текучим, словно море, и таким же неудержимым. Кожа девушки сияла в лунном свете, её дыхание смешивалось с его, горячее, рваное, пропитанное желанием. Руки мужчины обхватили её бёдра, направляя, губы нашли её грудь, и она вскрикнула, выгнувшись назад. Её стоны наполнили комнату, заглушая неистовый шум ветра за окном.   Каждое движение было искрой, каждый поцелуй - пламенем. Они горели вместе, безрассудно, жадно, словно завтрашний день с его контрабандой и опасностями мог никогда не наступить. Её ногти впивались в его кожу, его руки сжимали её все сильнее - их ритм становился быстрее, отчаяннее, пока мир не сузился до их тел, их дыхания, их жара.   Кульминация настигла их, как буря, сметающая всё на своём пути. Они остались лежать, задыхаясь, сплетённые в простынях. Их тела всё ещё дрожали от пережитого. Анна рухнула на его грудь, её дыхание было неровным, но полным удовлетворения. Штольман провёл рукой по её спине и плавным изгибам ягодиц, его пальцы лениво чертили узоры на её влажной коже, а сердце всё ещё колотилось, как мотор контрабандистского катера. - Завтра, - пробормотала Миронова, её голос был сонным, но с лукавой искрой, - не облажайся, Яков. В болото нам ещё рановато.   Штольман хмыкнул, его пальцы перебирали пряди её волос. - Анна, если я и облажаюсь, то лишь потому, что ты вынесла мне все мозги.   Она улыбнулась, прижимаясь губами к его груди. Её улыбка была сладкой и смертельно опасной, пока лунный свет угасал, и ночь поглощала их.

(Закадровый голос Ларина)

Что именно происходило в номере 13 той бурной прибалтийской ночью, в моем рапорте было описано сухо и по-деловому: «Шум после одиннадцати, нарушение общественного порядка, жалобы от соседей на скрип мебели». Но, если говорить по-человечески, а не для протокола, то, судя по всему, там было столько страсти, что если бы ее перевести в киловатт-часы, то можно было бы неделю освещать весь наш Выборгский район. Наутро, говорят, кровать пришлось чинить, а Яков и Анна выглядели уставшими, но на удивление довольными. В общем, как говорят у нас в отделе: следственные действия прошли успешно.

XXX

  Утро выдалось деловым и немного нервным. Яков Штольман, одетый в тёмный свитер и практичные брюки, смотрелся как капитан, собирающийся в опасное плавание. Он молча пил кофе и курил, стоя у окна и глядя на сосны. - Ну, я пошёл... принимать товар, - наконец буркнул он. - Будь осторожна, Аня. Этот Дом культуры - не то, чем кажется.   Анна, уже полностью одетая, подошла к нему сзади и обняла за плечи. - И ты, Яша. Не утопи там ничего ценного. Особенно себя, - заявила она, даря ему быстрый, но крепкий поцелуй.   В дверь их номера настойчиво постучали и не дожидаясь ответа, открыли.    На пороге замер их старый знакомый… Янис Берзиньш. Но это был уже не тот элегантный директор в чёрном костюме, которого они видели вчера. Сегодня на Янисе был точно такой же тёмный, плотной вязки свитер, как и на Яше, и простые вельветовые штаны. Он выглядел не как хозяин подпольной империи, а как простой рижский рыбак или, на худой конец, бригадир портовых грузчиков. - Янис... ты чего это? - удивился Штольман. - Снял свой директорский костюм? Сегодня не приёмный день? - Решил соответствовать, - с кривой усмешкой ответил Берзиньш, придирчиво оглядывая Якова. - Не хочу выделяться на фоне ленинградской интеллигенции. Пора, Яков. Лодка ждать не будет. И наши... заграничные партнёры... тоже.   Он кивнул Анне. - Доброе утро, медиум. Надеюсь, Штольман тебя не слишком утомил. Он все же горячий балтийский парень… - Янис слегка усмехнулся. - Ему сегодня понадобятся все силы. И ясная голова, - с нажимом закончил он. - Мы просто... обсуждали планы, - невинно улыбнулась Анна.   Яков с Янисом уже выходили, когда последний остановившись в дверях, обернулся. - А ты, Анна, не скучай, - его голос был как бы небрежным, но с явным оттенком приказа. - Ступай вниз. В актовый зал. Там сейчас худрук Разбежкина, моя… помощница, проводит прослушивание на место новой певицы. Поучаствуй. Покажи класс.   Он не стал ждать ответа, лишь многозначительно посмотрел на девушку и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

XXX

  Анна осталась в номере одна. Прослушивание? Новая певица? Она подошла к зеркалу. На неё смотрела женщина с хитрыми, смеющимися глазами. Вечерние намёки Яниса про болота она не забыла. Но и отступать было не в ее правилах. Авантюра? Новая роль? Что ж, это было именно то, что она любила больше всего на свете.   Девушка подмигнула своему отражению. - Ну что, Анечка, - сказала она сама себе. - Покорим и эту сцену. Но сперва нужно приодеться, - добавила она, оглядев свой дорожный наряд.   Миронова подошла к большому, старинному дубовому шкафу, который скрипнул, как обиженный призрак, когда она рывком открыла его дверцы. Она ожидала увидеть нафталин и пустоту, но ее взору предстала совсем другая картина. Янис и вправду распорядился набить шкаф одеждой для новых членов своей команды. На вешалках висели платья, костюмы, блузки. - А наш директор, оказывается, не только контрабандист, но и завхоз, - с ухмылкой протянула Анна. - И со вкусом у него получше, чем у директора универмага.   Она начала придирчиво перебирать наряды, комментируя каждый.   Вот строгий деловой костюм, почти как у Веры. «Нет... Слишком скучно. Это для допросов, а не для сцены. Так одевается майор Гришина, когда хочет, чтобы ее приняли за своего. А я не хочу быть своей. Я хочу быть… звездой».   Вот короткое, блестящее платье из люрекса, которое кричало о своей доступности. «Так-с... Вариант «дешёвая певичка из сочинского кабака». Слишком прямолинейно. Слишком доступно. От меня этого сейчас и ждут. Разочаруем».   Вот модные джинсы-«варёнки» и свитер с нелепой надписью «SPORT CLUB BOYS». «Джинсы... это для фарцовки. Для дела. Сегодня же у нас - искусство».   Наконец, в самом углу шкафа, она нашла его. Простое, но дьявольски эффектное изумрудно-зелёное платье из плотного шелка. Оно было длинным, с высоким разрезом сбоку и абсолютно открытой спиной. Оно не кричало, нет, оно шептало. Шептало об опасности, о тайнах и о женщине, которая знает себе цену. Ну и о разврате… а куда ж без него! - А вот это... - промурлыкала Анна. - Вот это уже интересно. Просто, но с намёком. То, что доктор прописал.   Аня быстро переоделась. Платье село на неё, словно вторая кожа. Она посмотрела на себя в зеркало, покрутилась. Из зеркала теперь смотрела не беглянка из Ленинграда, а дива, примадонна, роковая женщина. Ещё чуть-чуть и вылитая Пугачёва, причём тех далёких времён, когда Киркоров и Галкин ещё ходили в школу и не помышляли о брачных узах… - Ну что, душа моя... - прошептала Миронова своему отражению. - Посмотрим, кто кого.   С этими словами она вышла из номера и с гордо поднятой головой направилась в актовый зал, навстречу новым приключения.

XXX

  Аня, ещё раз поправив своё новое, эффектное платье изумрудного цвета, вошла в актовый зал Дома культуры походкой урождённой королевы. Подготовка к прослушиванию шла полным ходом, атмосфера накалялась.   На сцене, помимо пожилого пианиста с лицом мученика, в уголке сидели трое бородатых дедов в косоворотках и в сапогах со скрипом. Они держали в руках балалайки и, не обращая ни на кого внимания, тихонько наигрывали «Коробейников».   Главной в зале была некая Татьяна Разбежкина - худрук и правая рука Яниса. По неподтверждённым слухам его любовница и главный партнёр по темным делам. Некогда она была заведующей ДК «Татьянин день» где-то в Подмосковье… Но, что-то у девчонки там не сложилось…и она вступила на кривую дорожку криминала. Потом арест, кича и, наконец, судьбоносная встреча с Берзиньшем.   Разбежкина сидела за длинным столом, словно императрица на троне. Эффектна женщина тридцати пяти лет отроду: модный костюм цвета фуксии с огромными плечами, безупречная укладка и ярко-красные ногти. Но лицо ее, пускай и с красивыми чертами и маленькой родинкой у губ, было вечно недовольным. Она орала буквально на всех: на рабочих, на пианиста, на пролетавшую мимо муху. - Куда ты его ставишь, идиот?! - снова закричала она на рабочего. - Это микрофон, а не вешалка для твоей кепки! А вы, - она грозно повернулась к дедам, - можете не так заунывно бренчать?! У нас тут не поминки, а культурное мероприятие!   Деды мрачно переглянулись, и, кажется, стали играть ещё тише, но с ещё большим упрямством. Выругавшись сквозь зубы, Татьяна строго поглядела прямо перед собой. Конкурентки были уже в сборе. Они толпились у стола Разбежкиной, нервно переминаясь с ноги на ногу.  Что можно было кратко сказать о них? Это был настоящий парад-алле непростых женских судеб. О каждой участнице этого кастинга можно было снять отдельный фильм!   Первой стояла дурнушка Катя Пушкарёва в мешковатом свитере и очках. Она прижимала к груди папку и явно перепутала Дом культуры с библиотекой имени Ленина.   Рядом с ней, как трагическая антитеза, застыла принцесса цирка Ася Соколовская. В ее печальных глазах читалась вселенская скорбь по несбывшимся мечтам и, возможно, по упущенной скидке на чехословацкую обувь.   Третьей была лучезарная блондинка Анна Ксенаки, более известная, как Анка с Молдаванки. Она ослепительно улыбалась, но в ее глазах уже работал калькулятор, оценивая стоимость рояля и золотых зубов пианиста.   И последней, плавно покачивая бёдрами в такт «Коробейникам», стояла знойная цыганка Кармелита. Ее руки с множеством браслетов жили своей жизнью, порхая, как бабочки, особенно подозрительно часто - рядом с сумочкой Разбежкиной на краю стола.   Увидав вошедшую Миронову, Разбежкина окончательно рассвирепела. - А это ещё что за примадонна?! - заорала она на весь зал. - Ты ещё кто такая? - Мне назначено, - ухмыльнулась медиум на полставки. - Это ещё кем же? - удивилась Татьяна. - Я к вам от Яниса и вот по какому делу, - многозначительно улыбнулась Аня, указав на финалисток вокального шоу. - От Яниса? Берзиньша? - на миг опешила императрица из дома культуры. - От него самого, - кивнула Миронова. - Ладно! Живо займи своё место! - рявкнула Татьяна, ревностно оглядывая девушку со всех сторон. - Никто тут твою спесь терпеть не будет! Сейчас поглядим на что ты способна, артистка больших и малых театров!   Разбежкина, проводив ее ненавидящим взглядом, решила успокоить нервы и потянулась к своей сумочке за сигаретами. Порылась раз, другой... Ее лицо вытянулось. - Эй! Где... где мой кошелёк?! - прошептала она в ужасе.   Миронова оказалась подле Кармелиты. Последняя едва заметно подмигнула Анне и что-то ловко спрятала под свою пышную юбку. Деды-балалаечники в этот момент заиграли «Коробейники» чуть быстрее и веселее.

XXX

  Девушки-конкурсантки, повинуясь властному жесту Разбежкиной, выстроились на сцене в одну шеренгу. Это был самый странный состав, который только можно было себе представить: дурнушка-отличница, трагическая гимнастка, хитрая одесситка, знойная цыганка и ленинградская ведьма. Не хватало только космонавта для полного комплекта.   В этот момент к столу, за которым сидела Татьяна, подошёл и грузно опустился на стул невысокий мужичок с длинным, любопытным носом. На нем был слегка помятый смокинг с бабочкой, который смотрелся здесь так же уместно, как корова на льду. Это был продюсер всего этого действа и главный бизнес-партнёр Яниса по «культурным мероприятиям» - Борис Аркадьевич Смолкин.   В отличие от сидящей рядом фурии, Смолкин был очень воодушевлён. - Танечка, дорогая, извиняюсь за опоздание! - проскрипел он, целуя руку Татьяны. - Готовил свой... продюсерский взгляд. Оценивал, так сказать, коммерческий потенциал издалека.   Он устремил свой взгляд на сцену. И взгляд этот был полон самого живого, самого хищного интереса. Ему, в общем-то, было до фени, умеют ли эти девушки петь. Его интересовала куда более приземлённая часть их таланта.

(Закадровый голос Ларина)

У Бориса Аркадьевича был свой, особый метод кастинга. Он мысленно проводил для каждой конкурсантки тест на т.н. «банную совместимость».   Его маслянистые глазки шустренько пробежались по шеренге.   «Так... эта в очках и брикетах... хм... на любителя. Интеллектуальный пар. Хотя, если снять очки и свитер... может быть скрытый потенциал... Эта, грустная. Гимнастка. Гибкая, значит. Это плюс. В бане гибкость - важное качество... Блондинка... весёлая. С такой в парилке не соскучишься. Будет анекдоты рассказывать... Цыганка! Огонь! Страсть! Эта сама тебе веник запарит, да ещё и на гитаре сыграет... А эта, новенькая, в зелёном... Дерзкая. С такой... придётся повозиться. Но тем интереснее...»   От таких глубоких мыслей продюсер слегка закашлялся в кулак, поправил бабочку и масляно улыбнулся. Он представил их всех, без одежды, с ним в просторной парилке... с вениками, с пивом... Эх, хороша продюсерская работа! - Хороший материал, Танечка, - просипел он, повернувшись к Разбежкиной. - Очень качественный. Я сходу вижу пару талантов! Есть из чего лепить... звезду. - Лепи молча, Аркадьич, - бросила она, не глядя на него. - И слюни подбери. Татьяна звонко хлопнула в ладоши. - Так! Хватит прохлаждаться! Номер один! В очках! На середину! Показывай, на что способна. Желательно, чтобы у нас уши не завяли от твоего пения.   Катя Пушкарёва, вздрогнув, сделала шаг вперёд. Она испуганно посмотрела на грозную Разбежкину, на масляно улыбающегося Смолкина, на своих ярких конкуренток. В ее глазах стоял тихий ужас.

XXX

  Пушкарёва прижала к груди свою папку с документами, словно это был щит, способный защитить ее от враждебного мира. Она прошептала что-то пианисту. Тот устало кивнул. Деды-балалаечники в косоворотках с интересом посмотрели на неё поверх своих бород.   И вот Катя запела. Она исполняла песню, которую тогда ещё никто не знал, впрочем, как и саму Пушкарёву - «Если в сердце живёт любовь». Фирма «Зима-Лето» ещё не заработала, так как стоял социализм, и частная кооперация была под запретом… Голос Кати был тихим, тоненьким и до ужаса правильным. Пианист лениво постукивал по клавишам, а деды-балалаечники, пожав плечами, тихонько затренькали на своих трёх струнах, словно аккомпанируя не певице, а пролетающей мухе. - Скучно, Таня, - прошептал Смолкин Разбежкиной. - Где темперамент? Где огонь?   Но чем дальше Пушкарёва пела, тем больше она распалялась. Словно слова песни пробуждали в ней какого-то внутреннего зверя. На строчке «Не родись красивой, а родись счастливой» ее глаза сверкнули.   Хлоп! - папка с документами полетела в угол сцены, разметав по полу листы.   На следующей строчке Катя с яростным жестом сорвала с головы свой дурацкий берет и очки и швырнула их в сторону пианиста. Тот едва увернулся…   А потом, в музыкальном проигрыше, она сделала то, чего не ожидал никто. Пушкарёва ловко, одним незаметным движением языка, выщелкнула брикеты и с метким плевком отправила их в полет. Металлическая конструкция, звякнув, приземлилась прямо в стакан с чаем, стоявший на рояле. Пианист в ужасе вздрогнул.   Это была уже не Катя Пушкарёва. Это была фурия. С криком, полным страсти, она схватила воротник своей мешковатой кофточки и с треском разорвала его. Пуговицы посыпались на пол. Затем она ухватила подол своей длинной, унылой юбки и одним резким движением разорвала ее сбоку до самого бедра.   От тихони не осталось и следа! Она тряхнула головой, и ее строгая причёска взорвалась, превратившись в подобие взрыва на макаронной фабрике. Теперь перед жюри стояла дикая, растрёпанная рок-дива в рваной одежде, с горящими глазами.   Она запела снова, и голос ее обрёл силу и хрипотцу. Музыканты, ошарашенные таким преображением, подхватили этот бешеный темп. Пианист уже не играл, а колотил по клавишам, как кузнец по наковальне. А деды-балалаечники, подмигнув друг другу, врезали «Коробейники» в таком темпе, что, казалось, у них вот-вот загорятся струны!   Наконец, взяв последнюю, отчаянную ноту, Пушкарёва в изнеможении рухнула на колени. Музыка оборвалась. В зале повисла гробовая тишина.   Татьяна Разбежкина медленно подняла руки и жидко поаплодировала. Три хлопка. - Очень... экспрессивно, - ледяным тоном произнесла она. - Напомнило мне нашу свиноферму в Чупилках во время кормёжки. Следующая!   А вот Борис Аркадьевич Смолкин был в полном восторге. Он вскочил на ноги, его глаза горели. Он не мог оторвать взгляда от обнажённого бедра Кати, которое выглядывало из разорванной юбки. Мужик был реально возбуждён. - Гений! Танечка, это гений! - кричал он, активно аплодируя. - Какая страсть! Какая энергия! Какое... бедро! Это талант! Несомненный талант! Берём! Определённо берём!

XXX

  Катя Пушкарёва, тяжело дыша, стояла на коленях посреди сцены. В зале повисла оглушительная тишина. Затем, придя в себя, она смущённо улыбнулась и низко поклонилась. - Спасибо, - прошептала она. Девушка начала не спеша собирать свои разбросанные по сцене бумаги. Когда она наклонилась за очередным листом, ее разорванная юбка, державшаяся на честном слове, с предательским шорохом сползла вниз, к лодыжкам.   Деды-балалаечники синхронно перестали играть и уставились на сцену, один из них уронил медиатор. На Кате, под унылой юбкой, оказались крошечные, вызывающе черные трусики. Тихоня Катя носила стринги!   Покраснев до корней волос, она быстро натянула юбку обратно. Но стоило ей наклониться за следующим листком, как юбка снова упала. - Катенька! Гений! Пойдёмте! - взревел Смолкин, вскочив со своего места. Он уже пытался залезть на сцену. - Обсудим детали вашего контракта в неформальной обстановке! - Смолкин, сядь! - рявкнула Разбежкина, мёртвой хваткой вцепившись в воротник его смокинга. - У нас прослушивание! Остынь, кобель!   Она силой усадила его обратно на стул. Смолкин, тяжело дыша, утёр пот со лба и продолжил пожирать Катю глазами. Та, кое-как собрав бумаги и придерживая остатки юбки спереди, ещё раз виновато улыбнулась и прошмыгнула за кулисы. - Следующая! - крикнула Разбежкина, все ещё удерживая рвущегося в бой Смолкина. - Гимнастка! Давай быстрее, у нас не цирк! Хотя уже похоже...   На сцену, с грацией раненой лани, выплыла Ася Соколовская. Ее прекрасное лицо было полно вечной тоски. - Песня «Мальчик-купидон», - трагическим шёпотом объявила она.   Заиграла весёлая, легкомысленная мелодия, что совершенно не вязалось с ее образом. И Ася запела. Но пела она не просто так. На первом же припеве она, разбежавшись, сделала в воздухе сальто-мортале и идеально приземлилась, не сбив дыхания. Затем, продолжая петь о проделках маленького бога любви, она достала из карманов три сырых куриных яйца и начала ими виртуозно жонглировать.   Под конец песни она, забросив яйца за спину (где они, кажется, разбились о голову одного из дедов-балалаечников), начала соблазнительно покачивать бёдрами. - А сейчас... - все тем же трагическим голосом произнесла она, - смертельный номер. Стриптиз. Посвящается всем покинутым женщинам этого мира...   Она медленно потянулась к молнии на своём платье. - Хватит! Достаточно! - взревела Разбежкина, закатив глаза. - Мы поняли, вы разносторонняя личность! Следующая!   Ася остановилась, и на ее лице отразилось вселенское разочарование - ей не дали раскрыть свой талант до конца. Она грациозно поклонилась и гордо удалилась со сцены. - Таня! Зачем?! - простонал Смолкин. - На самом интересном месте! У девушки был такой потенциал! Такой... полет фантазии! И не только фантазии! Ты губишь искусство!   Татьяна лишь испепелила его взглядом и крикнула в звенящую тишину зала: - Блондинка! С Молдаванки! Ваш выход!

XXX

  На сцену, не торопясь, вышла Анна Ксенаки. Она не плыла, как Ася, и не семенила, как Катя. Она шла - уверенной, чуть пружинистой походкой хозяйки жизни. Ее ослепительная улыбка, казалось, сделала тусклый актовый зал на пару тонов светлее. Она подмигнула дедам-балалаечникам, отчего те смущённо крякнули и чуть не расстроили свои инструменты. - Ну? Что будем показывать, Молдаванка? - с ядом в голосе спросила Татьяна. - Фокусы с переодеванием? Распиливание продюсера?   Анна Ксенаки рассмеялась лёгким, заразительным смехом. - Татьяна, шо вы так нервничаете? За такое короткое время я могу успеть только сделать вам комплимент. У вас прекрасный деловой костюм. Сразу видно человека с хваткой.   Она повернулась к Смолкину, который уже подался вперёд, как хищник. - А вам, Борис Аркадьевич, моё почтение. Я слышала, вы ищете не просто певицу, а настоящий бриллиант. Таки я вам скажу - вы его нашли. Осталось только договориться за цену.   Смолкин восхищённо хмыкнул. Разбежкина побагровела. - Петь-то будешь, коммерсантка? - прошипела она. - С удовольствием, - кивнула Анка. - Песня о моем родном городе. О самом лучшем городе на Земле.   Она кивнула пианисту, и тот, вздохнув, заиграл знакомый мотив. - «Вдали туманы над водой, покрытой бирюзой, стоит у моря золотой Одесса - город мой…» - лихо запела Анна.   И это-таки было не пение. Это был настоящий спектакль. Голос у неё был не сильный, но с такой душевной хрипотцой, с таким одесским солнцем, что хотелось немедленно бросить все, купить билет и уехать к Чёрному морю. Она не стояла на месте. Она двигалась по сцене, пританцовывая, флиртуя с залом, которого не было, и с музыкантами, которые были.   Ксенаки подошла к пианисту, оперлась на рояль и спела ему один куплет прямо в лицо. Пожилой маэстро покраснел, как студент, и сбился с такта. Она лишь томно рассмеялась и пошла дальше.   Подойдя к дедам-балалаечникам, она вдруг сделала несколько задорных па из «Семь-сорок». Деды, опешив на секунду, тут же подхватили знакомый ритм, и их «Коробейники» ловко вплелись в знакомую мелодию. Получился невероятный, но на удивление гармоничный советско-одесский фолк-фьюжн.   Во время своего пения Анка успела оценить все: и акустику зала, и количество пыли на кулисах, и марку импортных сигарет, которые курил Смолкин. Она всегда была на работе.   Песня закончилась. Ксенаки сделала изящный поклон. Деды-балалаечники, войдя в раж, закончили свою партию бравурным аккордом.   Разбежкина, не в силах скрыть своего раздражения, лишь процедила: - Неплохо. Для ресторана на Дерибасовской. Следующая!   Но Смолкин был в полном экстазе. - Танечка, ты ничего не понимаешь в искусстве! И в коммерции! - кричал он, восторженно аплодируя. - Это же готовый продукт! Харизма! Шарм! Она не просто поёт, она продаёт! Она может продать этим прибалтам снег зимой! И они ещё и доплачивать будут за красивую упаковку!   Он наклонился через стол. - Анечка, детка! После прослушивания - немедленно ко мне! Обсудим ваш... райдер. И процент от сборов!   Анна Ксенаки одарила его своей самой ослепительной улыбкой, которая, впрочем, не затронула ее умных и расчётливых глаз.

XXX

- Следующая! Цыганка! - крикнула Разбежкина, которая все ещё не могла прийти в себя от наглости предыдущей конкурсантки. - Давай! И без фокусов с кошельками! А то я милицию вызову!   На ее угрозу Кармелита лишь ослепительно улыбнулась. Она не пошла на сцену. Она на неё выплыла, как пава, и ее яркие, пышные юбки закружились в вихре, а десятки браслетов на руках зазвенели, как целый оркестр.   Она проигнорировала и пианиста, и Разбежкину со Смолкиным. Ее жгучие карие глаза были устремлены на дедов-балалаечников. - Отцы, - ее голос был низким, хрипловатым и полным страсти. - Душа огня просит. А гитара у вас найдётся?   Один из дедов, самый бородатый, как будто ждал этого всю жизнь. Он отложил свою балалайку и извлёк из-за спины старую, но ухоженную семиструнную гитару.   Кармелита не стала объявлять песню. Она просто топнула ногой раз, другой, задавая ритм, и гитарист ударил по струнам. Зал наполнился быстрой, яростной, кочевой мелодией.   И она запела. Это было не пение, это был стон души, рассказ о вольных ветрах, украденных конях, несчастной любви и бескрайней степи. Голос ее летел то вверх, до хрустальных высот, то падал вниз, до хриплого шёпота.   Но главным был ее танец. Кармелита не танцевала - она горела. Ее тело извивалось, как пламя костра, юбки летали, обнажая на мгновение стройные лодыжки, черные волосы хлестали по плечам, а руки жили своей, отдельной жизнью, сплетая в воздухе какие-то колдовские узоры.   В какой-то момент, войдя в раж, она в диком вращении приблизилась к столу жюри. Ее юбка, как купол парашюта, на мгновение накрыла ту часть стола, где сидел Смолкин. - Ай, прости, дорогой, увлеклась! - хохотнула она, отскакивая назад и продолжая свой танец, ни разу не сбившись с ритма.   Смолкин, заворожённый этим первобытным огнём, даже ничего не заметил. Он сидел, подавшись вперёд, и его рот был слегка приоткрыт. Он забыл и про баню, и про коммерческий потенциал. Он был просто зрителем, загипнотизированным дикой, необузданной энергией.   Песня оборвалась на высокой, отчаянной ноте. Кармелита замерла, гордо вскинув голову, тяжело дыша и сверкая глазами.   Гитарист устало опустил руки. Деды-балалаечники выглядели так, будто только что пробежали марафон.   Разбежкина была в ступоре. Она не знала, что сказать. Это было непрофессионально, дико, но... завораживающе. - Спасибо... - наконец выдавила она. - Свободна.   А Смолкин вскочил на ноги. - Огонь! Настоящий огонь! - кричал он, восторженно аплодируя. - Не то что эти ваши... самодеятельные! Это же стихия!   Он хотел закурить, чтобы успокоить нервы, и похлопал себя по карманам смокинга. Пустота! Затем посмотрел на стол. Его дорогого позолоченного портсигара и зажигалки на месте не было. Смолкин непонимающе посмотрел на сцену.   Кармелита, уходя за кулисы, на секунду обернулась, поймала его растерянный взгляд и бесстыдно, ослепительно ему подмигнула. - Вот это... вот это я понимаю... талант, - пробормотал ошарашенный Смолкин. - Миронова! - не давая никому опомниться, крикнула Разбежкина. - Ваша очередь!

XXX

  Анна вышла на сцену. Она двигалась с ленивой грацией сытой пантеры. Ее изумрудное платье облегало фигуру, а в глазах плясали бесенята. Девушка остановилась в центре сцены и в упор посмотрела на Татьяну.   Разбежкина ехидно улыбнулась. - Анна Викторовна, у меня к вам деликатный вопрос, - пропела она. - Скажите, вы раньше в кино не снимались? В немецком? Для взрослых? Уж больно типаж у вас... раскрепощённый.   Анна сделала большие, невинные глаза. - Как вы могли такое подумать! Я приличная женщина! Почти… - Значит, мне показалось, - криво усмехнулась Разбежкина. - Что ж, начинайте! Удивите нас.   Миронова проигнорировала ее последнюю реплику и подошла к пожилому пианисту, который уже начал засыпать от скуки. Она наклонилась и что-то прошептала ему на ухо. Лицо маэстро мгновенно преобразилось. Сонливость исчезла, глаза загорелись молодым азартом. Он восторженно закивал, расправил плечи и даже протёр клавиши носовым платочком. Маэстро был готов к подвигу.   Анна вернулась на середину сцены. - Что вы будете исполнять, дитя моё? - спросил Смолкин, буквально ощупывая взглядом каждый изгиб ее фигуры, затянутой в зелёное платье. - Воровской блатняк, - и глазом не моргнув, ответила Миронова.   В зале повисла гробовая тишина. Деды-балалаечники перестали бренчать и подались вперёд. Разбежкина удивлённо вскинула бровь. - И какой же, позвольте спросить? - ехидно усмехнулась она. - «Мурку»? Или «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла»? - Фи! Это уже не модно! Моя песня называется... - Анна обворожительно улыбнулась, глядя прямо на жюри, - «Что ж ты, фраер, сдал назад».   Смолкин поперхнулся. Разбежкина побагровела. Это был явный намёк. Анна повернулась к пианисту, который сидел в позе низкого старта. - Маэстро! Музон!

XXX

  Анна закончила петь. Последний аккорд рояля растаял в звенящей тишине актового зала. Она стояла на сцене, тяжело дыша, с горящими щеками и вызывающей усмешкой на губах. Она так вошла в раж, так увлеклась своей ролью отчаянной женщины с трудной судьбой, что даже не заметила, как в задних рядах зала появились две мужские фигуры.

(Закадровый голос Ларина)

Как оказалось, в Советском Союзе провернуть контрабандную операцию в открытом море можно было быстрее, чем провести одно захудалое прослушивание в провинциальном Доме культуры. Удивительная страна.   Янис и Яков, от которых пахло морем, соляркой и успехом, вошли в зал как раз на финальных аккордах.   Началась немая сцена, достойная лучших итальянских фильмов.   Янис Берзиньш смотрел только на Анну. Его холодные глаза буквально прожигали ее насквозь. В этом взгляде не было восхищения, только холодный расчёт и взгляд собственника, оценивающего дорогое, норовистое приобретение.   Яков Штольман, стоявший рядом, проследив, куда это смотрит его начальник, мгновенно нахмурился. Радость от удачно завершённого «дела» мгновенно улетучилась.   Татьяна Разбежкина, сперва расцвела в улыбке, строя глазки Янису, но вскоре поняла, КТО является объектом его интереса. Ее красивое лицо мигом побледнело от ярости. Несчастная худрук схватилась за сердце, обречённо глядя на юное дарование.    Лишь Борис Аркадьевич Смолкин был абсолютно счастлив. Он был полностью погружен в свои эротические фантазии, в которых он, Аня и Катя Пушкарёва парились в бане, а знойная цыганка Кармелита обмахивала их веником.   Первой тишину нарушила Разбежкина. Она хотела показать, кто здесь хозяйка. - Не зачёт, - металлическим голосом отчеканила она, глядя на Анну. - Вы не приняты. Слишком много... уголовной романтики. Нам такое в очаге культуры не нужно.   Но Янис, даже не посмотрев на неё, медленно покачал головой. - Нет, - его голос был тихим, но прозвучал на весь зал. - Миронова принята.   Он наконец оторвал взгляд от Анны и обвёл ледяными глазами остальных девушек на сцене. - Впрочем, как и все остальные, - великодушно добавил он.   Все конкурсантки удивлённо переглянулись. - Скоро у нас большой праздник, - зловеще улыбнулся Берзиньш. - Гости съедутся. Девочки нам понадобятся. Для создания... праздничной атмосферы. - Всех?! - взвизгнул от восторга Смолкин. - Янис, ты гений! У нас будет целый гарем... то есть, я хотел сказать, вокально-инструментальный ансамбль!   Разбежкина сидела окаменев, словно статуя. Спорить со своим ухажёром она не смела.   Штольман же пристально смотрел на своего «делового партнёра». Он прекрасно понял, что означал этот взгляд, брошенный на Анну, и что скрывалось за словами про «праздничную атмосферу». Он невольно сжал кулаки так, что побелели костяшки. Кажется, их деловое партнёрство только что дало серьёзную трещину.

XXX

  Янис Берзиньш сидел на краю огромной кровати, застеленной тяжёлым шёлковым покрывалом. Он так и не разделся после приезда - на нем был все тот же наряд бывалого морского волка. В пальцах мужчины тлела тонкая, криво скрученная самокрутка, источавшая странный, сладковато-травяной дым. Кажется, в ней был не табак. Глаза у Берзиньша были все такие же холодные, как балтийский лёд, а лицо - мрачное и непроницаемое.   Подле зеркала стояла Татьяна Разбежкина. Она с преувеличенной тщательностью наводила вечерний марафет, но ее руки слегка дрожали, когда она подводила глаза. Она заметно нервничала, чувствуя его настроение. - Гости будут довольны, - наконец выдавила из себя Татьяна, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо. - Девочки все талантливые. Особенно эта... из Одессы. С характером.   Янис глубоко затянулся, выпустив облако ароматного дыма. - Да, - односложно ответил он, глядя в пустоту.   Татьяна поджала губы. Она попробовала зайти с другой стороны. - А эта... ленинградская... Миронова. Она тебе понравилась? - вопрос прозвучал как бы невзначай, но в нем слышалось напряжение.   Янис медленно повернул голову и посмотрел на ее отражение в зеркале. - Актив, - бросил он.   От его холодных, коротких ответов у Разбежкиной окончательно сдали нервы. Карандаш в ее руке дрогнул, оставив на щеке кривую чёрную линию. - Черт! - выругалась она. - Янис, что происходит?! Ты весь вечер молчишь, как партизан на допросе! Что-то не так с... с товаром? Дело не выгорело?   Он медленно затушил свою самокрутку в тяжёлой хрустальной пепельнице. - С товаром все в порядке, - голос Берзиньша был ровным и тихим, что пугало ещё больше. - А вот с тобой - нет.   Молодая женщина замерла, глядя на его отражение позади своего. - Ты сегодня устроила балаган на прослушивании, - продолжил он тем же тоном. - Поставила под сомнение мой авторитет. Показывала свой... характер. - Я просто... - начала было она. - Заткнись, - оборвал он ее. - Я не люблю, когда мои... активы... проявляют излишнюю инициативу. Запомни это. - Да, Янис, прости... - залепетала Разбежкина. - Встань, - приказал Берзиньш, его голос был холодным, с едва уловимой насмешкой. - Подойди ко мне.   Татьяна на ватных ногах подошла к кровати. Янис окинул ее задумчивым взглядом. - У меня сегодня хреновое настроение, детка. Ну-ка, развесели меня. Разденься, как ты умеешь… Медленно, с чувством. Покажи талант!   Женщина замерла, её пальцы дрожали на тонкой ткани пеньюара. Она подняла глаза, полные смеси страха и мольбы. Его холодный взгляд будто резал её насквозь. В комнате повисла тяжёлая, тягучая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием. - Медленнее, я сказал, - повторил Янис, его голос был низким, почти угрожающим, но в нём сквозила странная, пугающая игривость. Он откинулся на спинку кровати, скрестив руки, и его глаза медленно скользили по её фигуре, словно оценивая каждый её изгиб.   Татьяна сглотнула, чувствуя, как кровь стучит в висках. Она заставила себя двигаться, стараясь унять дрожь. Пальцы медленно потянули за шёлковый пояс, развязывая его с мучительной осторожностью. Ткань пеньюара мягко соскользнула с плеч, обнажая кожу, которая тут же покрылась мурашками под его пристальным взглядом. Разбежкина чувствовала себя уязвимой, но что-то в его реакции - едва заметное одобрение в прищуре глаз - заставило её продолжать. - Вот так, - протянул Берзиньш. - Ты можешь быть послушной. Это мне нравится.   Она опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд. Её сердце билось так громко, что, казалось, он мог это услышать. Пеньюар упал к её ногам, оставив её в тонком белье, которое едва скрывало тело. Она инстинктивно прикрылась руками, но Янис тут же цокнул языком. - Не смей, - резко приказал он, вставая с кровати. Его шаги были медленными, почти ленивыми, но каждый из них заставлял её сердце сжиматься. Он остановился в шаге от неё, так близко, что она чувствовала тепло его тела. - Руки опусти.   Татьяна подчинилась. Она ждала, что он сделает дальше, но Янис лишь смотрел, словно наслаждаясь её смятением. Его пальцы внезапно коснулись её подбородка, заставляя поднять лицо. - Развесели меня, Татьяна, - тихо повторил он. - И, возможно, я забуду о твоей... инициативе.   Её губы дрогнули, но она не знала, что ответить. Вместо этого она сделала шаг ближе, её движения были неуверенными, но полными решимости угодить. Янис слегка наклонил голову, наблюдая за ней, и его улыбка стала шире. В этот момент она поняла, что игра только начинается, и правила устанавливает он. - Сними с себя… все!   Тонкое бельё, последнее, что скрывало её тело, Татьяна сняла с той же мучительной медлительностью, пока не осталась полностью обнажённой. - На колени, - приказал Берзиньш, его голос стал ещё ниже, почти шёпот, но в нём чувствовалась непреклонность.   Татьяна, охваченная страхом, медленно опустилась на колени, её тело дрожало от напряжения и ужаса перед тем, что могло последовать. Она видела, как Янис, не отрывая от неё взгляда, начал медленно снимать пояс, его движения были размеренными, почти театральными. Звук пряжки, расстёгивающейся с тихим металлическим звоном, эхом отозвался в её ушах. Она закусывала губу, чувствуя, как страх и предвкушение смешиваются в её груди. Она знала, что будет дальше. И всё же, несмотря на унижение, несмотря на боль, которая ждала её, она была готова терпеть всё. Лишь бы он не выгнал её из клуба. Лишь бы остаться.   Янис слегка наклонил голову, его улыбка стала шире, и в этот момент она поняла, что игра закончилась. Правила были установлены, и она проиграла. Или, может быть, победила - в его мире, в его игре.