Огонь и ворон.

Саске × Кушито, их дом, тишина, ночь, шестой месяц беременности. ⸻ Ночь в их доме была тёплой и странно тихой. Лунный свет струился сквозь шторы, ложась серебряными узорами на тёмное дерево пола. За окном шелестели листья, где-то капала вода — и всё казалось слишком спокойным, слишком правильным. Это пугало Кушито. Потому что обычно перед бурей бывает как раз такая тишина. Она лежала на боку, обнимая подушку, волосы растрёпаны, губы прикушены. И снова ничего не получалось. Сон не шёл. Голова была тяжёлая, тело — будто не своё, а в груди разливалось тревожное ощущение… чего-то. — Опять не спишь, — прозвучал его голос сзади, низкий, чуть хриплый. Она не обернулась, но почувствовала, как матрас мягко прогнулся — Саске сел рядом, провёл пальцами по её спине. Его ладонь была горячей, почти обжигающей. — Меня всё раздражает, — прошептала она, зарываясь лицом в подушку. — Одеяло. Воздух. Даже подушка дышит громче, чем я. — Подушка? — в его голосе мелькнула еле уловимая усмешка. — Противник? — Заткнись, — хмыкнула она, всхлипывая то ли от усталости, то ли от раздражения, то ли от слёз. — Ты тоже бесишь. — Отлично. Мы на правильном пути. Он наклонился и легко поцеловал её в висок. Не как в бою. Не как прощание. А как будто он… просит остаться. Просто быть. Просто дышать рядом с ним. — Саске… — прошептала она, голос сорвался. — У меня страх внутри, как яд. Я боюсь, что не справлюсь. Что всё рухнет. Что я не… не заслужила это. — Слишком поздно говорить о заслуженности, — его голос стал жёстче, но не холодным. — Ребёнок уже здесь. В тебе. И ты — мать. Это твоё. Моё. Наше. Кушито дрожала. И пусть её тело было уставшим, душа металась, как воробей в клетке. Он лёг рядом. Поднял её руки и поцеловал пальцы, один за другим. Так, как будто каждая часть её — священна. Как будто он, Учиха Саске, всю свою жизнь шёл сквозь кровь, боль и ледяные пустоты, чтобы дотронуться до этой — такой живой, такой ранимой — женщины. — Саске, — она всхлипнула. — Прости, я ужасная. — Ты беременна, — сказал он, как будто это было объяснением всех катастроф на земле. — Ты можешь кричать, плакать, ломать мебель. Даже если убьёшь кого-то — я прикрою. Но не смей говорить, что ты плохая. Не передо мной. Она не выдержала. Развернулась к нему, прильнула к груди, как будто в нём — вся её защита от мира. — Я тебя люблю, — тихо. Почти шёпотом. Словно боялась, что он растворится. Что это всё — сон. Саске не ответил сразу. Но его руки крепче обвили её талию, он прижался лбом к её лбу, и в его тишине было больше слов, чем в любой поэме. — Я тоже, — глухо произнёс он. — И я не отпущу тебя. Никогда. Она вздохнула, чуть сдвинувшись, и уловила шевеление внутри. Ребёнок толкнулся. Кушито вздрогнула. — Он… он двигается. Хочешь почувствовать? Саске молча положил ладонь ей на живот. Мягко. Осторожно, будто боялся потревожить чудо. — Чувствую, — тихо. — Это… жизнь. Он прикрыл глаза, прижавшись щекой к её животу. И в этот момент она поняла: какая бы буря ни пришла — у неё есть дом. Он. Этот холодный, упрямый, сломанный Учиха стал кем-то, кто умеет любить. Настояще, по-настоящему. Через страх, через вину, через боль. Он — её мир. И её семья.

***

Кушито уже почти задремала, уткнувшись в его грудь. Дыхание Саске было ровным, сильным, как будто он контролировал даже сон. Но вдруг её глаза распахнулись. — Саске… — Мм? — отозвался он, не открывая глаз. — Мне срочно… очень срочно… нужно кое-что. — Голос у неё был настолько серьёзный, будто речь шла о спасении деревни. — Что? — Он приоткрыл один глаз. Осторожно. — Я… хочу… солёные помидоры. С горячим шоколадом. И ананас. Сверху. А ещё… — она замолчала, будто проверяя, не убежит ли он прямо сейчас. — Немного жареного риса. В сахаре. Саске моргнул. Очень медленно. Посмотрел на неё. Потом на живот. Потом обратно. — Ты уверена, что это не попытка отравить меня? — Саске! Он тяжело выдохнул. И поднялся. Без лишних слов. Натянул тёмную рубашку, глядя на неё с тем самым выражением, в котором смешались обречённость, привязанность и что-то… тёплое, очень тихое. Её Саске. — Ты не спишь, потому что голодная? — спросил он, подходя ближе. — Я не сплю, потому что этот ребёнок хочет странных вещей. И я. Тоже. Он склонился над ней. Его пальцы мягко убрали прядь волос с её лба. — Тогда я принесу. Всё. — Правда? Он кивнул. — Ты — мой смысл. А сейчас ты — два смысла. Так что, если ты хочешь рис с ананасом и шоколад с солью — будет. Кушито приподнялась, смотря на него с неожиданной нежностью. Потом, чуть дрогнув, обняла его за шею, притянув ближе. Её губы коснулись его губ легко — как дыхание, как благодарность, как безмолвное “спасибо за то, что ты остался”. Но он ответил на поцелуй глубже. Губы Саске были тёплые, мягкие — и в этот момент он был не Учиха с проклятием клана. Не шиноби, убивший брата. Не мститель. Он был просто мужем. Просто мужчиной, который любит. — Я люблю тебя, — выдохнул он между поцелуями. Он не говорил это часто. Он вообще почти не говорил это. Но сейчас — это звучало как клятва. — Я тоже, — прошептала Кушито, зарываясь лицом в его шею. Он не отпускал. Ещё немного. Хоть он и знал — сейчас ему идти жарить рис, доставать ананас, искать где-то в тумбочке остатки солёных помидоров, которые, по его мнению, могли использоваться как оружие массового поражения. — Вернусь через пятнадцать минут. Не смей встать с кровати. — Я могу встать. — Нет. — Я… — Ты моя беременная жена, и я не позволю тебе ходить ночью босиком на кухню, пока я жив. Она посмотрела на него с капризом, но глаза её сияли. — Хорошо, Учиха. Ты выиграл. Он склонился к её уху. — Я всегда выигрываю. Но с тобой — не хочу. Он ещё раз поцеловал её в висок. А потом ушёл на кухню. Чтобы готовить странную еду, в ночи, ради женщины, которая стала для него всем. Он вернулся через пятнадцать минут — с миской, полной еды, которая могла бы поставить под сомнение здравомыслие любого шиноби. — Это выглядит… — начала Кушито, глядя на рис, в который он аккуратно положил дольки ананаса, полил немного мёдом, а сверху… да. Малосольные помидоры. — …просто ужасно, — договорил Саске. — Но ты хотела. Он поставил поднос на кровать, лёг рядом, облокотившись на подушку, и взглянул на неё — спокойным, удивительно тёплым взглядом. — Я всё ещё не уверена, что не сойду с ума от этого запаха, — пробормотала она, но с интересом потянулась к палочкам. Он взял их первым. — Я тебя покормлю. — Чего? — она прищурилась, приподнимая бровь. — Сиди. Молча. Ты заслужила. И я… — он сделал паузу, — я хочу это сделать. Она замерла. Потому что он редко признавался, что хочет чего-то. Обычно он просто делал. Кушито приоткрыла рот, и он осторожно, медленно, поднёс первый кусочек — рис с ананасом. Она сжала губы, попробовала… и вдруг — смех. Настоящий. — Это… боги шиноби, это отвратительно, — захохотала она, прижимая ладонь к животу. — Но я хочу ещё. Он улыбнулся. Невесомо, тихо. Только в уголках губ. Он снова поднёс ей ложку, потом ещё одну. Она сидела, опираясь на него, положив голову ему на плечо. И ела это странное, чудовищное, абсурдное сочетание — потому что ребёнок внутри требовал, а Саске… просто был рядом. — Ты смеёшься, — заметил он, когда третий раз вытер с её щеки каплю соуса. — Это редкое явление. Надо записать дату. — А ты улыбаешься. Это ещё более редкое явление. Он кивнул. И не отпирался. Вместо этого он посмотрел на неё внимательно. Его взгляд скользил по её чертам, мягким, расслабленным в этот момент. По тёплым глазам, чуть уставшим. По животу, который теперь был центром их мира. Он отложил поднос. Взял её ладонь — такой хрупкой она казалась в его пальцах — и нежно притянул к себе. — Можно? — шёпотом, касаясь губами её лба. — Всегда, — прошептала она в ответ, и он склонился, целуя её — глубоко, уверенно, как будто хотел вдохнуть в неё всю тишину, что был способен подарить. Без слов. Потом Саске осторожно лёг рядом, прижался к ней, положил руку на её живот. Его ладонь легла так бережно, будто он касался священного. Он продолжал гладить её живот. Пальцы двигались медленно, осторожно, будто он боялся потревожить само дыхание жизни. — Он двигается? — спросил тихо. — Успокоился, — улыбнулась Кушито, прижавшись к его плечу. — Наверное, заснул от еды. Или устал, как и я. Саске долго молчал. Его взгляд был устремлён в точку, где ничего не было, кроме лунного света и теней на потолке. — Ты думала о… имени? — вдруг тихо, почти неуверенно. Она приподнялась, чуть удивлённо взглянув на него. — Ты? Он медленно кивнул. — Да. — Пауза. — Итами. Кушито застыла. Губы её приоткрылись, будто воздух внезапно исчез. — «Итами»… — прошептала она. — Это же… — Боль. — Он не стал обходить. — Я знаю. Он выдохнул, а пальцы всё так же лежали на её животе. — Он будет не проклят, а очищен через это имя. Я хочу, чтобы он знал — что даже из боли может родиться свет. Что он — мой выбор. И… память. Она видела, как сжались его челюсти. Как в глазах промелькнуло то, что он никогда не скажет вслух. Итачи… Кушито обняла его крепче. — Это имя… идеально, — прошептала она. — Оно о прошлом. И о силе. — И о нём, — сказал Саске, почти шёпотом. — Он будет жить… не так, как мы. Саске наклонился, поцеловал её лоб, потом — живот, задержавшись чуть дольше. — Итами, — выдохнул он, почти в молитве. — Ты не будешь один. Я поклялся. Он лёг рядом, обвил её руками, и в эту ночь — вперше за долгое время — его сердце билось не ради мести, не ради долга, не ради крови. А ради мальчика, который ещё не родился. И ради женщины, которая стала его домом.