дежавю

      мальчишка бросается отважно. даже слишком, бездумно. он несколько лет как сражается — себя не помня, не помня и иного, — с чудищами из моря душ, что ему этот странный человек в капюшоне и изодранном плаще? разговора не складывается с самого начала (не то чтобы кто-то из них пытался его завести; один едва ли умел, второй пришел не за этим), от чужака разило смертью, неестественной, инородной и ядовитой; очевидной враждебностью и чем-то отчужденным. его присутствие очерняет смрадом все вокруг, и это при условии, что они уже находились на берегу реки мертвых. казалось бы. из-за него зудят мысли беспокойным роем, и даже само море становится неспокойным, зашептались громче обычного темные волны. их предостережений ребёнок не замечает, не слышит, не понимает. смерть его отвергает всё это время, так что же ему к ней прислушиваться? пусть не мешает.              промокший насквозь, бледный — на фоне мертвецки белого лица так сильно и ярко выделялись горящие янтарем и безумной решимостью, неизвестно откуда взявшейся в детском теле, глаза, — он скалится, как дикий зверь. правда, у мечника в черном это вызывает лишь усмешку. он и льва мог лишить головы голыми руками, что уж говорить об львенке без прайда? и стараться не было нужды. безоружным, мужчина подходит ближе, зная, что пугает, зная, что напрашивается на реакцию, зная, к чему это приведет, и..              ох, как мило.              кинжал — тупой, сделанный из подручных средств неумело, — так удобно вонзается в грудь, так легко. силы в юноше для своих девяти немало, но оценивать он не решается, объективным это суждение не будет за неравенством сил человеческих и его собственных. так или иначе, при всех юношеских усилиях, он ничего не почувствовал. даже не шелохнулся, наблюдая с нескрываемым удовольствием за тем, как стремительно меняются эмоции на детском лице, как сужаются зрачки, а в глазах искреннее непонимание, перерастающее во что-то большее. кинжал вонзается снова — снова и снова — а он даже не отстраняется. зачем? пусть резвится, но ни крови, ни ожидаемой юношей реакции не следует. лезвие выходит из слишком уж податливой плоти — плоти ли? — и по рукоять оказывается в чем-то черно-буром. Мидей замирает на секунду, пытаясь понять, просто-напросто осознать, что перед ним вообще такое. на его тощую спину медленно опускается когтистая рука, металл обжигает. царапает кожу, — вниз по татуировке, — проходясь по выпирающим позвонкам. Мидея впервые за столько лет скитания под боком у смерти сковывает истинный ужас: странное, обволакивающее чувство, пожирающее изнутри. тело не слушается, стало деревянным. неподвижным. и разум плывет, мысли растекаются медленно. неясное чувство опережает всё, и всё это больше, чем просто страх.              золотая нить жизни едва дрогнула.              если бы незнакомец не скрывался за маской, Мидей увидел бы искаженное плотоядным оскалом бледное лицо, и сверкающий, как губительные (уничтожающие целые вселенные своим светом) звезды ледяной ночью, взгляд.              — поймал.       ***              уже как столетия в Охеме светло круглые сутки, и спать, пока в окно вовсю бил свет несущего на себе целый мир, стало уже обыденностью. как и темные шторы, тяжелые занавеси, правда, не всегда спасающие. Мидей медленно открывает глаза. взгляд не прояснившийся видит вокруг один лишь кроваво-красный цвет, что заставляет его на пару считанных секунд задержать дыхание, и, проморгавшись, он понимает, что выбрать насыщенный темно-бордовый для штор в комнату было ошибкой. зрелище, как и впечатление от него, было скорее неприятным, чем наоборот, а сейчас и вовсе тошнотворно становилось, что признавать не хотелось, такая ведь мелочь, титанам на смех, но краснота эта давила на сознание сонное; как в тиски. лучше бы он согласился на темно-синий. он так давно не спал, и, быть может, это уже начинало сказываться на нём странными видениями, неприятными, тревожащими сознание, да и в целом — не лучшим образом? он пусть и бессмертен, но всё ещё — пока что — человек. мысль чужеродная, если признаться. к себе он давным-давно относился иначе.              от увиденного во сне его не покидает чувство.. отрешенности. дезориентации. потерянности. не знал, как назвать, не силен был в словах от слова совсем — как считал. не знал, сколько уже сидел так, смотря на свои руки и пытаясь понять, действительно ли его глючит, или это.. что вообще? осознание реального утекало, как мёд сквозь пальцы. медленно, липко, мерзко. руки хотелось вымыть, а кожу, почему-то, расчесать до кровавых полос, чтобы понять, что она вообще есть, и что как явление ты — реален и существуешь.       . . .              до его спины дотрагиваются.              он вздрагивает неосознанно — выпрямляется в спине, ведет плечами, чтобы сбросить с них вес дежавю. робкое, безобидное касание парой пальцев, стремительно переходящее в то, что ими теперь так по-свойски обводили алые узоры, делая это то несколькими, то одним пальцем. щекотно — от щекотки хочется уйти, кожа мурашками покрывается, — но вместе с этим приятно, чего не признает, молча получая удовольствие, в надежде на то, что все вышеописанные детали останутся незамеченными.              — не спишь, — сонно мычит Фаенон почти в подушку, проглатывая буквы. — …Дей? — его ладонь замирает на пару секунд на одном месте, словно почувствовав что-то. — ты как-то напряжен. ну, сильнее обычного, — пытается пошутить, зевая, и ближе придвигается.              Мидей на это брови к переносице сводит. ненамеренно, само уже получается, стоит только Фаеноновскую глупость заслышать. от нелепой формы имени ли, или отчего-то ещё? Фаенон своими щенячьими глазами смотрит-смотрит сонно, но пронзительно-понимающе, словно знает всё (и одновременно ничего). принц этот взгляд терпеть не мог, потому как несносный Спаситель взаправду догадывался-добирался до многого, делая это без его, Мидея, на то позволения. что абсолютно контрастировало с его поведением поистине — временами! — детским.              — тебе показалось.              коротко и ясно; ни отнять, ни прибавить. но Фаенону требуется меньше минуты, чтобы сказать точное и исчерпывающее:              — кошмар приснился?              — . . .              опять. вот об этом он и говорил. Мидей взгляд на него наконец — впервые за утро, за эту их перепалку небольшую, — переводит, смотрит пристально, ведет плечом, открещиваясь. образы, что он помнил и без того смутно, рассыпались, и он не мог вспомнить ровным счетом ничего, ничего из того, что видел, хоть и было и всё ещё присутствовало от всего этого некоторое чувство дежавю, скребущее изнутри, как лезвием по стеклу. единственное, на что он надеялся, так это на то, что сон был.. просто сном, а не чем-то потенциально важным, может, значение имеющим.. чем-то, что он обязан был запомнить. будь это подарок судьбы от Оронис, было бы ужасно нелепо потерять его подобным наиглупейшим образом. что-то не так. он чувствовал это отчетливее, как и мерзопакостное дежавю; память начинала его подводить. может, оттого голос Мидея и зазвучал странно.. потеряно.       — просто чушь. я уже и.. — пауза недолгая, в пару секунд. он по лицу проводит ладонью. — не помню.              Фаенон пододвигается ближе. едва ли поднимается — скорее уж подползает к нему, прислонившись к плечу, все ещё напряженному, поцеловав смазано в одну из алых линий. трётся о него щекою, чувствуя, как после этого нехитрого действа мышцы слегка смягчаются, а над ухом звучит вздох.              он говорит, наклоняясь чуть вперед, чтобы заглянуть в чужое задумчиво лицо. Мидея словно озарило светом, — мягким, ненавязчивым, рассеивающим тучи над головой, — когда он заглянул в его небесные глаза.              дежавю.              — значит, не так уж оно и важно, верно?              Мидей не сразу, но кивает.       наверное, он прав.